Love like you

      Было ощущение, что прошли одновременно и годы, и несколько мгновений. Сергей даже не пытался встать: яркий свет словно придавливал его к… даже интересно, на чём он лежал?       Было мягко, но не так, как в той комнате. Нет, вовсе не так, как там. Было тепло и даже хорошо, что, как минимум, могло вызвать удивление, но Серёже было не до этого.       Где он был? Разве он не…? Спас всех?       Он помнил только то, как взгляд перестал на чем-либо фокусироваться. Помнил последние слова Грома, перед тем, как провалиться в пустоту.       Но в пустоте было приятно. Впервые он чувствовал себя комфортно в одиночестве — не хотелось ни о чем думать, не было её — птицы, было темно, но не страшно, как тогда, в юности.       Ах, юность?       Им было тяжело — ужасно тяжело, холодно, но они были вместе, и это слово он никогда не забывал. Даже если Олег был далеко-далеко, даже если он умер, он всегда носил образ Волкова в себе, в своей голове — и этим было легко воспользоваться, и этим пользовалась птица, но от этого никак нельзя было уйти. — Олег…       То было первым именем, которое он произнёс. Олег. Олег, с которым они прошли всё — и огонь, и воду, хотя на медных трубах он остался без него рядом, но он помнил первый поцелуй, того было достаточно — хотя когда зародились чувства он не знал — они ведь всегда были слишком близки даже для друзей, потому то стало естественным ручейком событий, который впадал в другую реку, большую и холодную.       Где же Олег? — Проснулся? Лучше бы спал дальше, Серый, — хотя Олег, конечно, был рад пробуждению своего друга… друга…       Друга?       К чёрту.       Любимого. — Олег… — Да-да, меня зовут Олег. Ещё что-нибудь скажешь?       Откуда в Олеге столько грубости? Он был жестким, но никогда не грубым. Поэтому Серёжа взглянул на него с вопросом, мол, что ты так говоришь?       Олегу стало неловко. Он привык так с птицей, но сейчас была не она.       Он вздохнул: — Неужто думал, что я тебя оставлю? — А… а Питер? — Ты долго лежал. Мы уже не в России.       Серёжа отвёл взгляд. — Давно? — Давно. Я, кстати, таблетки те взял. Мало, но должно хватить. Не знаю, где аналоги. Злодей из тебя никудышный, к слову. — Это… не я. — Знаю я, знаю. Пить хочешь?       Сергей задумался. Горло было сухим. Нет, очень сухим. Кивнул головой. И есть хотелось. — Исхудал, конечно… Бульоном тебя откармливать буду. Помнишь, как тогда?       Конечно, помнил. Такое не забывается. Любить, как Олег, никто другой не мог: когда Серёжа почти не ел, готовясь к сессии, после неё чуть в обморок от голодовки не упал, а Волков с тех пор заставлял его — банально до боли — есть. Серый не понимал эту заботу, она ему не нравилась — так он говорил вслух, но внутри понимал, что так его ценят, хотят, чтобы он был здоров. Разумовский, может, и не признавал, что любит нежности, но ему нравилось, когда Волков проводился рукой по его волосам или просто сжимал плечо в некотором дружеском жесте, хотя казалось это интимным до ужаса. Напоминало о том моменте, когда родители были живы, когда мама так делала. И это было ему важно.       Он не знал, почему Олег его любил. Он видел самого дорого человека не идеалом, естественно, но всегда хотел знать — что заставляет Волкова считать его таким особенным? Когда Олег мог быть с кем угодно, за что угодно, но оставался с Серёжей. — Почему? — Что «почему»? — Почему ты меня спас? — Он посмотрел прямо на Волкова, после чего тут же взглянул на свои руки. Раны зажили. — Я… я не должен был выжить. — Серый, ну ты чего? Я же всегда с тобой. — ?! — Ладно, не всегда. Но я исправляюсь. Куриный, говяжий? — Знаешь же, что кроме курицы и рыбы ничего из мяса не ем. — Куриный. Он, в общем-то, и будет полезнее. А свои заморочки миллиардера оставь при себе, кто знает, чем придётся питаться. Или сколько там было твоё состояние? Не суть важна, впрочем. Серёжа впервые улыбнулся. — Ты же больше не уйдёшь? — Нет, специально выхаживал тебя, чтобы тут же сбежать в гордом одиночестве. — Не смешно. — И поэтому ты улыбаешься? — Естественно.       Молчание длилось ровно минуту. — Я скучал, — прервал смешанную с чириканьем с улицы тишину Серёжа. — Подойди, пожалуйста. — М? — Олег привстал, чтобы подойти поближе к Разумовскому.       Губы сомкнулись в стерильном, как и вся комната, поцелуе. Никто не видел в этом страсти, но она была, просто не такая, как обычно полагается. В рот никто никому не лез — запах бы, наверно, не понравился, но было приятно — к тому же, наверстывать упущенное будут позже.       В этом моменте выражался их давний тайный знак, ещё с подростковых лет. Когда посторонних нет, а надо срочно успокоиться или выразить всю не сколько тоску по человеку, столько тихую и незаметную любовь.       Впервые за много лет и месяцев они были счастливы.       Вместе.