Автограф

Сковывающие ограничения контракта давили на Чайльда не меньше, чем на других айдолов, но он знал верный способ ненадолго сбежать от них. Место никогда не менялось — забронированные столики, находившиеся в закрытых, тщательно запрятанных комнатах ресторанов. Благодаря этому Чайльд мог не бояться, что на следующий день увидит в фанатских сообществах фотографию с собой, пытающимся понять принцип работы палочек для еды. Идеальный уровень скрытности, позволявший каждой встрече быть секретом, разделённым на двоих. Но сегодняшняя встреча отличалась от остальных. Главной темой для разговора впервые был не недавний камбэк и не карточки Чайльда, которые Чжун Ли приобретал так увлечённо, будто у него в распоряжении был бесконечный запас денег. И чем больше подробностей Чайльд узнавал, тем отчётливее на его лице появлялась недоверчивая насмешка. — Мой друг уверен, что переписывается с Ризли, — неспешно объясняет Чжун Ли, отложив палочки для еды. — И так как я агент в медиа-сфере, он спросил, насколько часты случаи тайных взаимоотношений айдолов с фанатами. — Только представь лицо этого твоего друга, если бы он знал, к кому обратился, — скучающе протягивает Чайльд. — Прямо по адресу. В отличие от его друга, фанатом в привычном смысле слова Чжун Ли назвать было нельзя. Он познакомился с Чайльдом ещё до дебюта, когда тот был всего лишь незадачливым школьником-стажёром, делавшим свои первые неуверенные шаги в выступлениях. Те ещё времена, на самом деле. Как только Чайльд вспоминал, как Скирк, его тренерша по танцам, не прощала ему ни одну из ошибок в хореографии, по спине пробегался лёгкий холодок. Благодаря этим тренировкам, больше похожим на пытки, он стал безупречным танцором, однако это не отменяло суровость методов Скирк. Но Чжун Ли поверил в него ещё в те годы, когда не было никаких чётких перспектив. Он сделал ставку на эффективное продвижение Чайльда и не прогадал: спустя всего лишь год Nuit Rouge были у всех на устах и не нуждались в дополнительной рекламе, а у Чжун Ли был весомый предлог иногда встречаться с любимым айдолом под прикрытием обсуждения скучнейших бумаг со стратегиями продвижения. — Я предпочитаю не разглашать подробности моей работы, — признаётся Чжун Ли, — и между нами с Нёвиллетом есть некоторая дистанция. У меня не было поводов упоминать, что иногда моими клиентами становятся агентства айдолов. В его глазах я такой же обычный фанат, как и он, только с опытом коммуникаций со знаменитостями. — О, это же ты его просветил и рассказывал о Nuit Rouge так настойчиво, что он посмотрел все клипы? — покопавшись в воспоминаниях об их разговорах, припоминает Чайльд. — Сяньшэн, да ты бог сарафанного радио. — Именно так. И я хотел бы признаться, — Чжун Ли понижает тон голоса, подцепляя палочками обжаренный тофу, — что переживаю за него. Выдавать себя за айдола — распространенный вид мошенничества. Если эта переписка поддельная… — Не хочешь, чтобы ему разбили сердце? — торопливо перебивает его Чайльд. — Если он и правда общается с фейком, лучше бы ему остаться в неведении. Чжун Ли пропускает сказанное мимо ушей. Обычно он игнорирует подшучивания Чайльда только в том случае, если случается что-то действительно существенное. Например, провал масштабной пиар-кампании или упадок продаж мерча.  — Я хотел бы, чтобы ты узнал, верны ли мои опасения, — невозмутимо продолжает Чжун Ли. — Как сосед по комнате Ризли, ты легко можешь проверить, есть ли у него тайная связь с фанатом. — У меня нет шанса не участвовать в этом «разоблачении», да? — с лисьей улыбкой протягивает Чайльд, уставившись на фонарики, дополняющие интерьер китайского ресторана. Выбор Чжун Ли всегда падал именно на азиатскую кухню, и за время их встреч Чайльд успел перепробовать большую часть меню. Перед тем, как перейти к расспросам о том, что этот друг из себя представляет, Чайльд поворачивается к Чжун Ли с просьбой: — Подай мне этот острый соус, как же он называется… Трирача?  — Шрирача, — поправляет его Чжун Ли. Чайльду это слово кажется до боли знакомым — но где же он мог его слышать? *** Была одна вещь, которую они не успели обсудить за столом с Чжун Ли. На роль специалиста по копанию в чужом грязном белье Чайльд годился в последнюю очередь, но даже так он начал замечать, что с Ризли происходит что-то… необъяснимое. Соседствуя с Ризли по общежитию с самого начала карьеры, Чайльд успел выучить его привычки наизусть. Например, что Ризли просыпается очень рано, но не может начать ни один из дней, не выпив несколько чашек чая. Что иногда придумывает строчки для песен и подбирает риффы в самый неподходящий момент, когда гитары рядом нет, а затем выискивает аккорды на воображаемой гитаре. Что, в конце концов, тащит в их комнату первую понравившуюся пластинку из музыкального магазина, прикрываясь отмазкой «для вдохновения». Все эти привычки были понятными и ожидаемыми. Но ожидать, что Ризли внезапно расклеит по всей комнате стикеры с маленькими голубыми выдрами, Чайльд не мог.  И если с этим ещё можно было смириться, то что значила карточка с драконом, которую Ризли всегда носил под чехлом? Однако восторженных фанаток это только умиляло, и они с удовольствием придумывали обоснования неожиданной любви Ризли к драконам. В Твиттере всё чаще появлялись картинки, где Ризли ласково гладил чешую этого синего дракона с чехла, и со временем этих картинок стало так много, что для них создали отдельный тег — #dragonwolf.  Но Чайльд смотрел на это с недоумевающей улыбкой. Чтобы таким занимался Ризли, обычно покупавший мерч только с логотипами рок-групп? Его песни о любви стали ещё одним событием, добавленным в копилку необъяснимых странностей. Ризли был мастером в саркастичных и очень метких рэп-партиях — он мог поставить на место кого угодно с помощью парочки оригинальных фраз. И этот человек, всегда презиравший сентиментальные тексты, резко начал писать лирику про… «любовь, перемалывающую в пыль»? — Это отличный способ прославиться. Любовь — универсальная тема, которая цепанёт почти каждого, — объяснял Ризли, когда впервые знакомил Арлекино и Чайльда с текстами новых песен. — Мы почти не использовали её раньше, потому что не хотим следовать трендам. Но я решил, что даже такую банальную тему можно преподнести оригинально. Без всей этой слащавости, само собой. — Нашёлся тут романтик, — Чайльд уже тогда его поддел, посчитав странным, что эта идея прозвучала из уст Ризли, никогда не любившего романтику. — Уже подготовил цветы и конфеты для фанаток? Или ограничишься одной розой в зубах? Однако Арлекино дала ему свободу поэкспериментировать. Первое время эта идея не вызывала доверия — в текстах песен Nuit Rouge иногда мелькали соблазнительные фразы, но в основном лирика затрагивала мрачноватые темы, и сложно было предугадать реакцию фанатов на резкую смену концепта.  В качестве первой пробы пера Ризли представил черновой вариант песни «Love Will Tear Us Apart» с такой радостью, будто смог вписать в её мотив нечто долгожданное и запретное. Или Чайльду просто показалось?  Текст был метким и немного резковатым — как и всё, что когда-либо писал Ризли. Его подача превращала даже лирику о чувствах в игривое описание перестрелки:

«Ты — как заряженный пистолет,

И мне не скрыться, выхода нет,

Не жду спасенья — ущерб нанесён:

Выстрелом в сердце я поражён,

И в этом лишь твоя вина,

Скажи, такой любовь быть и должна?»

Арлекино отнеслась к черновому варианту скептически, но похвалила Ризли за то, что песня не скатывалась в слезливую балладу и заезженные романтические штампы. Заедающий вокал и агрессивный гитарный ритм добавляли дерзкий цепляющий оттенок — визитную карточку Nuit Rouge. Поэтому у песни были все шансы не провалиться несмотря на «непривычный» концепт. Но то, что случилось дальше, превзошло любые ожидания.  Эта песня была похожа на небрежно брошенную зажигалку: она распространялась необычайно быстро, как огонь, который было невозможно погасить. Всего за первые несколько дней она забралась почти на первое место даже в международных чартах, а искушающий соблазнительный шёпот из припева теперь звучал в почти каждом коротком видео.  После этого камбэка прозвище «легендарные рок-айдолы» нестираемо прицепилось к Nuit Rouge — надо же, как быстро забылись жалобы недокритиков на «средненькие песни», будто их никогда и не было. И Ризли, увидев такой взрыв популярности, не стал останавливаться на достигнутом. Он сочинил ещё несколько песен на любовную тему, которые стали частью следующих альбомов. Такой же популярности они не заимели, но были приняты фанатами очень тепло. Следовал ли он желаниям аудитории? Чайльд отлично знал, что «Ризли» и «угождать другим» — несовместимые понятия. Он всегда писал лирику только на те темы, которые были для него по-настоящему важны.  Тогда из какого источника он черпал строчки наподобие «я заперт в тюрьме бушующих чувств»?  Но этих странностей было недостаточно, чтобы что-то утверждать. Если бы только Чайльд нашёл искусный способ подловить Ризли так, чтобы тот не смог отбиться отговорками… Ах да, подловить Ризли, человека, легко замечающего подвохи и скрытые подтексты. «Проще» задачи не придумаешь. С учётом их плотного графика момент для разговора наедине нашёлся далеко не сразу. Единственный спокойный день выдался перед подготовкой к ежегодному шоу — в котором, однако, Nuit Rouge участвовали впервые. К участию допускались наиболее популярные за последний год айдолы, которые должны были представить выступление с песней. Другими словами — без пламенных пинков Арлекино теперь не проходил ни один день. На время подготовки к шоу они проживали не в общежитии агентства, а в отеле, предоставленном организаторами. И так как Арлекино присудила Чайльду пожизненное проживание в одной комнате с Ризли, момент для разговора с ним нашёлся довольно быстро. Для этого оставалось только дождаться вечера после тренировок — идеальная возможность поговорить наедине с уставшим Ризли. Он всегда сбавлял свою недоверчивость и говорил больше нужного после тяжелого дня, поэтому шансы выведать самую лакомую информацию для Чжун Ли очень повышались. — Ты специально тут сидел и караулил меня? — спрашивает Ризли, когда заходит в комнату и видит Чайльда, поджидающего его после душа. — Конечно. Снимаю приватный контент для фанаток, — Чайльд соединяет пальцы в прямоугольник, ослепляя его вспышкой невидимого фотоаппарата. Ризли немного хмурит брови, стараясь проигнорировать его очередное дурачество. Приглаживает взлохмаченные после душа волосы, продолжая искать пижаму. — Кстати, говоря о фанатках. А ты о них когда-нибудь думал на полном серьёзе? — не унимается Чайльд, стараясь подвести разговор к щекотливой теме. — Закрутил бы роман с фанаткой? — Было бы время его крутить с нашим расписанием, — кратко отвечает Ризли, даже не поворачиваясь. — Только не говори, что не думал об этом. Ты же обожаешь запретные темы, — подлавливает его Чайльд, не позволяя увернуться от обсуждения. — Не очень хочется вылететь из агентства из-за такого, — произносит Ризли с тихим вздохом, нацепив на себя пижаму с маленькими акулами. — Эй, Арлекино здесь нет, — проговаривает Чайльд заговорщически. — И в меня, вроде бы, не встроен прослушивающий чип. Ризли эти вопросы не удивляют — он привык, что Чайльд от скуки мог завести разговор на самую неожиданную тему, попутно затягивая в диалог собеседника, как в вязкий омут. — Если такое и случится, я буду чувствовать ответственность перед фанатом. Даже сейчас мне порой грустно, что я почти не вижу Цербера. С партнером ещё сложнее. Я не хочу давать ложные надежды, которые не смогу оправдать. — С твоим серьезным подходом тебе подойдет только такой же серьёзный скучнейший человек, — подытоживает Чайльд.  Фанатам повезло не знать, насколько Ризли принципиален за пределами экрана. Образ «импульсивного легкомысленного бунтаря» был очень привлекательным, но на деле Ризли порой становился невыносимым, в своей серьёзности превосходя даже Арлекино. К счастью, эта серьёзность легко сходила на нет после нескольких минут совместного чаепития, чем Чайльд пользовался каждый раз, когда Ризли тонул в не самом весёлом расположении духа. — Об отношениях я подумаю уже после окончания контракта. И ты тоже ни на кого не заглядывайся, понял? — Ризли пользуется тем, что расстояния между кроватями мало, чтобы шутливо ткнуть его в бок. — Иначе нарвешься на нотации Арлекино. — Мне тоже не нужны отношения, — с невинным лицом признаётся Чайльд. — Повезло, что мы с тобой всего лишь одинокие айдолы, которые ни в кого не влюблены. — Это точно, — отвечает Ризли, кидая странный взгляд на экран телефона. — От влюбленностей одни проблемы. — Полностью согласен, — кивает Чайльд, смахивая уведомление с сообщением про новый набор палочек для еды. Неважно, от кого. Он собирается вернуться к своему плану — выведать информацию про отношения издалека, чтобы не вызвать никаких подозрений. План без единого недостатка, который сработал бы безотказно, если бы в комнату в этот же момент не вошла Арлекино, даже не постучавшись. — Ты предупреждай, когда заходишь, — недовольно бормочет Ризли, будто радуясь, что Арлекино не зашла на пять минут раньше, когда единственной одеждой на его теле было небрежно наброшенное полотенце. Она смотрит на него с читающимся на лице «чего я там не видела», но время на ненужные разговоры не тратит. — Дорогие мои прогульщики тренировок, — начинает она тоном, не предвещающим ничего хорошего, — я изучила наших соперников на предстоящем шоу, и хочу предупредить, что конкуренция будет серьёзная. Одна группа на шоу имеет прочную фанбазу, которая будет агитировать голосовать за них. Поэтому постарайтесь нигде не проколоться. — А, ты про Sumeru Boys? — мгновенно подхватывает Чайльд. — У меня постоянно всплывают в ленте видео с двумя участниками из этой группы. Они чуть не поцеловались на сцене, вы видели? — Чего? Чуть ли не прилипнув к экрану из-за заинтересованности, Ризли смотрит видео с таким лицом с субтитрами, что сомнений нет — если бы он сейчас параллельно пил чай, то часть этого чая бы уже выплеснулась на лицо Чайльда.  Зрелище и правда занимательное: несколько жалких миллиметров, оставшихся между лицами участников. Неудобная близость, которую легко почувствовать даже через экран. От такого взаимодействия зрительный зал взорвался до невозможности громкими возгласами, в которых потонули аплодисменты. Арлекино же, кинув краткий взгляд в сторону видео, не выглядит сильно удивлённой. Видимо, узнала об этом фансервисе и без Чайльда, когда изучала скандалы конкурентов. Чайльд настолько часто слышал о них, что не сомневался — совсем ничего не знать про Sumeru Boys невозможно. У них было всё, чтобы гарантированно заполучить популярность: концепт восточных принцев, завораживающие этнические танцы и проработанные костюмы для выступлений. Но кто бы мог подумать, что способ по-настоящему прославиться они выберут именно такой. — Почему агентство позволяет им это с учетом запрета на отношения? — Ризли выглядит очень удивлённым таким наглым способом устроить инфоповод. — С участниками из своей группы всё можно, — насмешливо протягивает Чайльд. — Фанатки-собственницы воспримут это как «мальчики заигрались». Главное, чтобы не с девушкой. А для другого контингента фанаток это огромнейшее топливо для контента. — Удивлена, что говорю это, но Чайльд прав, — кивает Арлекино. — Однако участники этой группы не обделены талантом. Печально, что вся их популярность строится на странных намёках. — Немыслимо, чтобы кто-то из нашей группы привлекал фанатов таким образом, — пренебрежительно хмурится Ризли. — Мы никогда не будем уподобляться таким дешёвым методам. Хотя они каждый раз работают, — отмечает Арлекино уставшим незаинтересованным тоном. — Вспомнить только твой полюбившийся всем фансервис в тех «видео-симуляторах свиданий», Ризли. Правда, в последнее время ты перебарщиваешь со странными шутками про нарушение закона. — В моих нарядах в последних камбэках часто были наручники и намёки на тюрьму, — быстро находит себе оправдание Ризли. — Это моя тематика, разве нет? Арлекино, судя по её выражению лица, не считает эту отговорку убедительной. Замечала ли она непонятные изменения, происходящие с Ризли, которые бросались в глаза Чайльду? И если замечала, то почему до сих пор не предприняла никакие меры? — И всё же, поаккуратнее с флиртом из рода «засуди меня за превышение уровня харизмы», — тон Арлекино снова становится безразличным, но на пару секунд Чайльд слышит в нём что-то угрожающее. — Из-за этого тебя всё чаще рисуют в наморднике и цепях. В фантазиях фанатов это идеальное наказание для правонарушителя. Пока Ризли давится воздухом и делает вид, будто впервые слышит о таких возмутительных непотребствах, над головой Чайльда загорается невидимая лампочка из-за восторга от этой идеи: — Если мы выведем Ризли в наморднике и цепях на сцену, то гарантированно выиграем! — Моё мнение уже не учитывается, да? — Ризли скрещивает руки на груди, метнув в Чайльда ещё один мрачный взгляд.  Тот улыбается только шире, не видя никакой угрозы, будто Ризли — зверь, который может устрашающе рычать, но напасть не способен. Почему-то такое случается каждый раз, когда они собираются втроём: разговоры неизбежно становятся похожими на сценку из комедийного сериала, и даже строгий контроль Арлекино не всегда способен вернуть беседу в конструктивное русло.  — Пока вы не устроили армрестлинг, я напомню о завтрашней тренировке ещё раз, — резко прерывает их перепалку Арлекино, взглянув на часы. — Жду вас на час раньше, чем обычно. Отработаем хореографию и подумаем, как выделить наше выступление на фоне остальных. К тому же, в жюри будет леди Фурина, которая очень капризна и придирчива к мелочам. Она не терпит фальши в эмоциях на сцене. Чайльд, уже готовый возмутиться из-за настолько раннего времени тренировки (о безнадёжно потерянные драгоценные часы сна!), заметно оживляется и начинает сиять, услышав имя Фурины: — Я её помню. Это та оперная певица, которая уже много лет в индустрии, но выглядит младше всех нас?  — Не имеет значения, как она выглядит, — Арлекино быстро уничтожает его восхищение очередной отрезвляющей фразой. — Она очень придирчивый критик. Если вы облажаетесь, мне правда придётся подумать над приобретением намордника. Для вас обоих.  Безапелляционный тон и фраза, больше похожая на приказ, а затем — захлопнувшаяся дверь. Выждав несколько секунд, чтобы его слова точно остались в пределах этой комнаты, Чайльд переглядывается с Ризли: — Мда, при матриархате жить очень тяжело, согласен? — Учти, что я завтра будить тебя не буду, — Ризли несколько раз нажимает на экран смартфона, устанавливая будильник на час раньше, чем обычно, и ныряет под одеяло в подготовленную заранее постель. — Желаю тебе снов без намордников. Ну, по возможности. Чайльд закатывает глаза в очередной раз за день. Рядом с этими двоими он иногда чувствует себя так, будто находится либо в тюрьме, либо в армии — чёткий распорядок дня, вечные требования и ни единого отклонения от плана. К тому же, его «разведка» с треском провалилась, не успев даже начаться, и сейчас ему оставалось только разочарованно завернуться в одеяло и признать своё поражение. Уже проваливаясь в сон, Чайльд вдруг слышит непонятные звуки — сначала что-то шуршащее и падающее, а затем нечто, отдалённо напоминающее звук закрывающейся двери. Может, ему это привиделось? Он не совсем различает грань между сном и реальностью, и неразборчивые звуки перебиваются унылыми мыслями про то, что было бы хорошо не проспать завтрашний будильник. *** Находясь напротив дома Нёвиллета, Ризли думал, что он не так сильно соврал Чайльду. От влюблённостей одни проблемы.  Например, такая дурацкая проблема, как невозможность дозвониться до Нёвиллета.  Чайльд бы точно записал его в список безнадёжных идиотов, если бы узнал, что Ризли воспользовался ослабленным контролем агентства на время проведения шоу, чтобы удрать из отеля посреди ночи. Снова пойти на риск, поддавшись чувствам без оглядки на последствия — не повод для гордости. Но мог ли Ризли упустить этот шанс, когда впервые за столько месяцев находился в районе, близком к месту жительства Нёвиллета?  Несколько правдоподобных отговорок — и охранники без зазрения совести отпустили его из отеля. Они не могли знать, что выпускают известного айдола: всё же, анонимность перед шоу была обеспечена достойным образом, чтобы никто не смог преждевременно слить данные насчёт участников. Фанаты тем более не знали, где сейчас находились Nuit Rouge, и Ризли наконец мог почувствовать себя обычным человеком, которого не подкарауливает за ближайшим углом одержимый сталкер.  Благодаря этому дышалось намного свободнее. Но этот поступок всё ещё был импульсивным, и Ризли собирался устроить себе небольшой сеанс самобичевания… Ну, как-нибудь потом. Сейчас он думал только о предвкушении встречи с Нёвиллетом, которое усиливалось в разы из-за редких переписок в последнее время. По непонятной причине Нёвиллет стал писать намного реже, когда они восстановили контакт после разборок со сталкером — может, виной всему его вечный недостаток свободного времени?  Однако медленное отдаление не ослабило и без того бесконтрольные чувства Ризли. Совсем. Более того, из-за редкости переписок каждый их разговор теперь казался особенным. Настолько, что иногда Ризли перечитывал диалоги по несколько раз с нестираемой улыбкой, стараясь представить, что Нёвиллет чувствовал то же самое, находясь где-то далеко, в плену своего бюрократического ада. Хотя, «бюрократическим адом» суд был только для Ризли — Нёвиллета всё более чем устраивало. Его профдеформация иногда достигала такого апогея, что он даже эмоции пытался объяснить на канцелярите, «квалифицируя» свои чувства от популярности песен Ризли как «безумную радость».  Как долго Ризли смеялся с этого — вопрос, не требующий ответа. Что дальше? Признание в любви в виде судебного приговора?  Ризли держал в голове, что Нёвиллет — строгий мужчина, уделавший того самого жуткого сталкера. Но это не мешало ему быть до невозможности милым — или как ещё можно назвать человека, который мечтает о домашней выдре и накручивает прослушивания на песни даже на судебных заседаниях? Он всегда читал сообщения Нёвиллета в помещениях, наполненных людьми — неважно, в концертных залах или помещениях для фотосессий. Но всё, что находилось вокруг него, теряло очертания и уходило на второй план. Он будто был рядом с Нёвиллетом снова, как когда-то давно, в судейском кабинете. Чувствовал тепло его рук и снова ощущал безусловное принятие, которого так не хватало, когда Ризли задыхался в давлении со всех сторон индустрии. Желание повторить это нарастало с каждым днём — и каждый день опровергал возможность этого. Но сегодня всё было иначе. Сейчас на одежде Ризли не было ни единого опознавательного знака, который мог бы дать понять случайному прохожему, что перед ним — популярный айдол. Половина лица была скрыта за тёмной маской, а волосы совсем чуть-чуть выбивались из-под капюшона худи. Но чем дольше Нёвиллет не отвечал на звонки, тем сильнее Ризли сомневался в своей авантюре. Было два варианта, почему он не отвечает, и оба неутешительные: либо Нёвиллет находился в плену у сверхурочных, либо давно спал, поставив телефон на беззвучный режим.  Чёрт, у Ризли не было номера квартиры Нёвиллета, ведь такие детали не всегда указывались в данных для фан-клуба. Ему оставалось только развернуться и… Шаги? Сзади?  Первой реакцией становится тревога. В его сторону направляется неизвестный человек, и несмотря на тщательную маскировку, Ризли не чувствует себя в безопасности. Он решает не спешить, а затаиться и понаблюдать за тем, как свет, исходящий от ближайшего фонаря, обличит направляющегося к нему незнакомца. После чего облегчённо выдыхает, когда пласт света проходится по «неизвестному», позволяя рассмотреть его. В деталях не таких явных и чётких, как хотелось бы, но этот сосредоточенный взгляд и аристократичные черты лица спутать с кем-то невозможно. — Так поздно возвращаешься? — Ризли подходит ближе, разрезая ночную тишину громким вопросом. Нёвиллет смотрит на него, замаскированного и неузнаваемого, с недоумением — так, как посмотрел бы на случайного прохожего, которого видит впервые.  Но он быстро улавливает в голосе Ризли нечто до боли знакомое, меняясь в лице: — Почему ты… Насколько это безопасно? — Долгая история. Если сильно сократить — отель, где мы расположились перед конкурсом, находится близко к твоему дому. Вот, решил заскочить ненадолго, — когда Ризли объясняет это уставшим тоном, он опускает маску, до этого скрывавшую половину лица. — И я слишком давно тебя не видел, чтобы думать о безопасности. Ризли успокаивает себя тем, что улица выглядит пустой — ни одного «свидетеля», который мог бы узнать его. А в наличии скрытых камер он очень сомневается. Окончательно убедившись в том, кто стоит напротив него, Нёвиллет начинает выглядеть так, будто мысленно старается открыть справочник по общению с людьми. Кажется, не существует ни одной вещи стабильнее его растерянности в первые минуты встреч, смешанной с тихой радостью. — Ненадолго… Ты уверен? Мне не стоит пригласить тебя в квартиру на пару минут? — спрашивает Нёвиллет так, будто желает услышать чёткую инструкцию. — Не подумай, что я навязываюсь, — Ризли смягчает интонацию, чтобы подсознательная тревога Нёвиллета постепенно исчезла. — Я рад уже тому, что мы увиделись. Прозвучит сентиментально, но я… соскучился. Правда. — Это полностью взаимно, — его слова лаконичны, но в глазах — проблески искреннего восторга, сравнимого с восторгом от зрелищных выступлений. Однако момент тихого восхищения быстро заканчивается. Нёвиллет смахивает с себя растерянность, доставая ключ и произнося неожиданно твёрдо: — Разумнее будет провести встречу внутри квартиры. Подожди здесь несколько минут, пожалуйста. Нужно привести кое-что в порядок. Ого, даже так? Весь побег из отеля был организован для того, чтобы увидеть Нёвиллета на несколько минут, но такой вариант развития событий нравился Ризли не меньше. Задерживаться на более долгое время рискованно, но ночное время ему только на руку. Никто из агентства не спохватится искать Ризли в часы его законного сна, а Чайльд тем более всегда спит беспробудно. — Если ты настаиваешь, то я задержусь. Но совсем немного. А из-за бардака не переживай, — простодушно улыбается Ризли, пока Нёвиллет ещё не скрылся за дверью.  В ответ на эти слова Нёвиллет молчит, отводя взгляд. Молчит напрягающе долго.  Постойте-ка, он говорил не о бардаке, а о чём-то… другом? Ризли иногда видел, как фанаты обустраивали свои комнаты, заполняя их самым разнообразным мерчем… Вплоть до очень сомнительных подушек с его изображениями. Но воображение давало сбой, как только Ризли старался представить, как Нёвиллет раскладывает мерч в своей комнате с наверняка роскошным ремонтом. Ждать его возвращения приходится настолько долго, что Ризли начинает строить безумные теории насчёт увлечений своего фаната — и почти достраивает. Но Нёвиллет возвращается в тот же момент, взволнованный и до сих пор напряжённый. — Признаться честно, обычно я не принимаю гостей, — вздыхает Нёвиллет, жестом приглашая пройти за ним. — Последний раз я приглашал кого-то к себе домой несколько лет назад. Несколько лет назад? Ризли прикидывает в мыслях, дело в одиночестве Нёвиллета или в круглосуточной работе, но ни к какому выводу так и не приходит. Нёвиллет до сих пор отгораживался ореолом таинственности, и каждый его рассказ о себе был исключительным событием, поэтому Ризли приходилось собирать детали о нём по маленьким кусочкам. Но так было даже интереснее. Ожидания насчёт места, в котором живёт Нёвиллет, не сильно расходятся с истинным положением дел. Переступая порог квартиры, Ризли отмечает, что интерьер строгий и классический. Судя по оформлению коридора, у Нёвиллета есть особая страсть к зеркалам в роскошном обрамлении, будто сделанным на заказ, хотя интерьер и без того отдалённо напоминает антикварную лавку.  Но нечто кажется чужеродным. Не просто так здесь много свободного пространства, ничем не заполненного. Слишком стерильно, будто чего-то не хватает. — Спонтанно всё как-то получилось. Стоило предупредить тебя заранее, — немного рассеянно говорит Ризли, когда Нёвиллет проводит его внутрь квартиры. — Но о местоположении отеля я узнал в последний момент. — Ничего страшного, — Нёвиллет намеренно избегает пересечения взглядов. — Но если бы я знал заранее, то купил бы твой любимый чай. Сейчас ассортимент довольно скромный. Я бы хотел порадовать тебя чуть больше. — Ни один чай не порадует так, как возможность увидеть тебя, — выдаёт Ризли прежде, чем успевает обдумать эти слова. Уже после произнесения этой фразы хочется повернуть время вспять, потому что долгое молчание Нёвиллета слишком громко кричит о его реакции. Что ж, навык неуместного флирта у Ризли явно выработан не меньше, чем навык написания песен. — Эй, подожди, никаких сердечных приступов, это только начало встречи, — быстро реабилитирует ситуацию Ризли. — Ты мне ещё нужен. — Я в порядке, — отвечает Нёвиллет тоном человека, который точно не в порядке. — И тоже… очень рад. Я сожалею лишь о том, что не подготовился и выгляжу несколько неаккуратно. Если то, как Нёвиллет сейчас выглядит — «неаккуратно», то что в его понимании «аккуратно»? Его строгий костюм тщательно выглажен, пусть и немного смят после долгого рабочего дня, а укладка почти не потеряла свою форму. — Ты меня видел, Нёвиллет? Я сбежал из отеля, не причесавшись, в темноте надел первое, что попало под руку, я без макияжа и наверняка у меня сейчас то ещё помятое лицо.  Ризли даже не преувеличивает. Он успел раздеться в коридоре, и сейчас на нём надета только повидавшая многое футболка с обложкой альбома Pink Floyd, а также какие-то найденные в темноте старые джинсы. А ещё он пока не успел подстричься перед шоу, поэтому его отросшие неуложенные волосы напоминали маллет. Огромные круги под глазами, которые он в спешке ничем не замазал, тоже вряд ли добавляли очков привлекательности, и в этом Ризли успел убедиться благодаря огромным зеркалам в квартире Нёвиллета.  Увы, при побеге из отеля как-то не нашлось времени надеть узкие облегающие брюки и портупеи, чтобы произвести незабываемое впечатление, как на «юридических консультациях». — Это не так. Ты выглядишь потрясающе… как и всегда, — но Нёвиллет смотрит на Ризли так восхищённо, будто он предстал в самом дорогом сценическом костюме. — Мне можно вернуть тебе этот комплимент? Или ты снова ответишь мне на него двухминутным молчанием? — Ризли улыбается уголками губ, отмечая в мыслях, что не существует ничего очаровательнее неловких комплиментов Нёвиллета. Нёвиллет, кажется, собирается засыпать его контраргументами из рода «я никогда не молчал на протяжении двух минут», но из шкафа в этот момент выпадает плакат. Видимо, запиханный очень наспех. Плакат с изображением Ризли в квартире Нёвиллета — последнее, чему можно было бы удивиться. Но всмотревшись в него внимательнее, Ризли понимает, что на этом плакате изображена фотосессия, где его… заковали в наручники и поставили в очень компрометирующие позы.  Самая вызывающая из всех фотосессий, снятых с ним на данный момент. — Кхм, — спустя несколько вечных мгновений молчания Нёвиллет нервно прочищает горло. — Ну, чего-то такого мне и следовало ожидать… — Ризли впервые за долгое время не понимает, как ему стоит реагировать. — Эта фотосессия не… — Я понимаю, да, — быстро прерывает его Ризли, чтобы остановить безуспешные попытки объясниться. Он проходится взглядом по остальной части коридора, замечая, что Нёвиллет второпях забыл убрать не только это. В дальний угол была брошена коллекционная сумка с подвесками в виде маленьких наручников, на которых была выгравирована мелкими буквами надпись «You are mine». Ризли помнит, что после релиза этой сумки чуть не началась война, так как экземпляров было очень ограниченное количество. А фанатки, само собой, мечтали получить мерч, на котором любимый айдол оставил романтичное послание.  И это вполне понятно, ведь девушки любят, когда им говорят что-то подобное. Это важная составляющая фансервиса, но… Значит, Нёвиллет был одним из немногих счастливцев, у которых получилось урвать редкий экземпляр? И какие же чувства он испытывал при виде этой провокационной надписи? Понимая, к чему всё идёт, Нёвиллет не позволяет всмотреться детальнее: — Полагаю, нам лучше продолжить разговор на кухне. Я чувствую некоторую неловкость из-за того, что не успел полностью… убраться, — слышится недовольный вздох. — С другой стороны, кухня также не является полностью убранным местом. — Да и ладно, чёрт с ним, — игриво улыбается Ризли, решив пока не задавать вопросы про мерч Нёвиллета с интересным содержанием. — Ты же понимаешь, что я ничего плохого не подумаю, даже если увижу где-то на кухне кружку с моим лицом? — Кружка с твоим лицом — самое банальное, что можно здесь увидеть, — задумчиво проговаривает Нёвиллет и сразу осекается, понимая, что сказал лишнего. — Ну давай, удиви меня. У тебя на кухне фотообои с твоей любимой фотосессией, где я в наручниках? Услышав это, Нёвиллет начинает выглядеть так, будто готов провалиться сквозь землю. Полная противоположность остаткам спокойствия, которые он отчаянно пытался показывать. — Она не моя… — Расслабься. Сделаем вид, что этого не было, — сдерживать смех уже невозможно, но Ризли старается изо всех сил. — Хотя, я рад узнать немного больше о твоих предпочтениях. — Ризли, — Нёвиллет прерывает его ледяным тоном, и это очень раззадоривает — строгая интонация заставляет звучать его и без того приятный голос только лучше. — Что? — Пойдём на кухню, — сухо отрезает Нёвиллет, стараясь скрыть смущение, которое завладевало им с каждой минутой всё больше. Ризли подавляет тихий беззлобный смешок и соглашается проследовать на кухню, решив больше не мучать Нёвиллета. Что за тайна за семью печатями скрывается в остальной части квартиры — отдельный вопрос, ответ на который Ризли, возможно, никогда не узнает. Но к его удивлению, на кухне нет ничего криминального, и когда Нёвиллет ищет кружки, чтобы скрасить встречу небольшой порцией чая, из навесных шкафов даже не выпадает ни один плакат.  Правда, появляется проблема похуже неприличных плакатов — в воздухе отчётливо читается неловкость, которую хочется поскорее разбавить. Ризли пытается завести отстранённый разговор: о предстоящем шоу или о новой гитаре, которую обклеила стикерами новенькая визажистка в агентстве, Сиджвин. О том, как раздражает, что люди приходят на концерты, послушав только самую популярную «Love Will Tear Us Apart». Об интересных заседаниях Нёвиллета с жуткими убийцами, в конце концов.  Но Нёвиллет отвечает на вопросы односложно, постоянно отводит взгляд и сминает подрагивающими руками ткань офисной рубашки. Он будто контролирует каждое своё движение, боясь сказать или сделать что-то не так. Несколько раз он обеспокоенно спрашивает, не стоит ли налить ещё немного чая, наблюдая за каждой реакцией Ризли со странной настороженностью. Ризли сначала делает вид, что не замечает. Может, долгие месяцы разлуки наложили свой отпечаток, и Нёвиллету сегодня нужно побольше времени, чтобы привыкнуть. Но выроненная и разбитая случайно посреди разговора чашка становится громким сигналом, что игнорировать это больше нельзя. — Тебе помочь? — обеспокоенно спрашивает Ризли, наблюдая за его попытками исправить эту ситуацию. — Не поранься. — Нет, спасибо. У меня есть такая же, ничего страшного, — говорит Нёвиллет напускным спокойным тоном.  Он отворачивается и собирает осколки, выбрасывая их и споласкивая руки в мойке, будто ничего не произошло. С ним точно всё в порядке? Нёвиллет казался педантом до мозга костей, и с трудом верилось, что он, всегда аккуратный и бережный, мог просто так разбить чашку. Понаблюдав за ним ещё немного, Ризли замечает, что скованность каждого движения Нёвиллета переходит границы, а руки слишком отчётливо подрагивают.  Это не похоже на обычное волнение из-за неожиданной встречи. Нет, дело в чём-то другом. Во все разы, когда они встречались до этого, Нёвиллет тоже был взволнован — но это волнение было приятным.  А сейчас происходило что-то… полностью противоположное. Что-то, сравнимое с ощущением, когда бьёшь по струнам любимой гитары, но каждый звук проходит мимо правильной тональности.  — Эй… — Ризли осторожно подходит сзади. Крепко обнимает Нёвиллета, когда тот выключает кран и собирается вытереть руки. Почувствовав объятья со спины, Нёвиллет вздрагивает от неожиданности и пытается отодвинуться, словно хочет вернуть дистанцию. Но бесполезно. — Всё хорошо. Это просто я. Просто человек, с которым ты переписывался. Не какой-то недосягаемый айдол, — мягко проговаривает Ризли, решив не задавать ни одного лишнего вопроса.  Невиллет некоторое время молчаливо вслушивается в его слова. Он почти перестаёт дышать, когда тихо проговаривает, не поворачиваясь: — После нашей прошлой встречи… меня очень волновал один вопрос. Напряжение проходится по линии его плеч, делая позу ещё более зажатой. Из-за этого хочется разомкнуть свои руки, находящиеся на талии Нёвиллета, и разгладить все напряжённые мышцы. Устранить массирующими движениями каждый зажим. Но Ризли не двигается, позволяя Нёвиллету выровнять дыхание и собраться с мыслями. — Какой? — Что между нами происходит? — каждое слово даётся Нёвиллету с трудом, будто он выталкивает их из себя против своей воли. Ризли не сразу понимает, о чём он говорит, но в голову быстро вдаривает осознание. Длинные переписки, разговоры о самом сокровенном и постоянное желание встретиться снова — но ни одного раза, когда они обсуждали бы чувства друг к другу.  — Так вот в чём дело… Я не должен был оставлять тебя в подвешенном состоянии, — бесхитростно признаётся Ризли, чувствуя лёгкий укол вины. Нёвиллет поворачивается к нему лицом и позволяет обнимать себя уже не со спины. Спрашивает тихо, будто боится узнать ответ: — Всё это время я был для тебя не просто случайным фанатом?  — Нёвиллет. Со случайными фанатами я не переписываюсь половину ночи, — Ризли слегка теряется из-за таких вопросов насчёт вещей, которые ему казались очевидными. — И уж точно не целуюсь. И… не посвящаю им песни. — Песни? То есть, те песни с любовным подтекстом… — Ты даже не подумал, что я мог вдохновиться тобой? — неверяще спрашивает Ризли. — Текст довольно абстрактный, поэтому я не думал, что он кому-то посвящен. Но если те песни были… — он на некоторое время замолкает, сбитый с толку резким осознанием. — О, получается…  Его гениальный фанат, который находил правильную трактовку для текста каждой песни и был способен разрешить самые запутанные судебные дела, даже не рассматривал такой очевидный вариант? Какой же он очаровательно несообразительный во всём, что касается романтики.  Ризли уже не знал, это безумно смешно из-за масштаба абсурда происходящего или безумно мило. Он постоянно вставлял двусмысленные фразы в песни, надеясь, что у Нёвиллета что-то вдруг щёлкнет при прочтении. Что из-за нескольких провокационных фраз ассоциативный ряд разовьётся сам по себе, раскрыв всю подноготную, стоявшую за каждым словом. Но пока Ризли наслаждался скрытыми намёками, посмеиваясь над ними, как влюблённый подросток, в действительности у Невиллета щёлкало только что-то вроде «Нет, не может быть, чтобы такая строчка была посвящена мне»? Нёвиллета точно нужно осудить по статье «Неправомерное игнорирование очевидного». И неважно, если такая статья не существует. А в качестве наказания за это тягчайшее преступление можно выбрать пожизненный просмотр фанкамов Ризли. Вполне соразмерная санкция для такого серьёзного посягательства. — Подожди, ты из-за этого стал писать так редко? — с опозданием осознаёт Ризли, не выпуская его из объятий. — В некоторой степени да, — тон Нёвиллета полностью лишён эмоций, до невозможности отточен в противовес тому, с каким трудом ему даются эти слова. — Из-за этих мыслей я… начал сомневаться во всём. Если смотреть реалистичным взглядом, статистически отношения айдола с фанатом чаще всего обречены на плохой финал. Плохой финал?  Ризли замечает в Нёвиллете непонятное изменение — он не может сказать точно, что изменилось: стал ли взгляд печальнее, чем до этого, или поза стала выглядеть неестественнее.  Но в изменившейся атмосфере угадывается некий надлом, вырвавшийся наружу. Нечто, что Нёвиллет, возможно, предпочёл бы оставить острым осколком глубоко внутри, но Ризли только что извлёк этот осколок, продолжив откровенный разговор. — Какая статистика? Мы говорим о чувствах, Нёвиллет, — Ризли горько усмехается, представляя, что Нёвиллет даже насчёт судьбы их отношений начертил себе мысленные графики и таблицы, как в судебном отчёте.   Это даже неожиданно: обычно фанаты думают полностью противоположно. Не зря для этого придумали заковыристое выражение «парасоциальные отношения» — многие фанаты фантазируют о будущей жизни с любимым айдолом так, будто уже находятся с ним в десятилетнем браке. Но Нёвиллет, наоборот, оценивает всё через призму сурового реализма, не позволяя себе поддаться счастливым фантазиям.  Ризли ловит себя на мысли, что это… несколько грустный подход. — У меня не было оснований полагать, что происходящее между нами является чем-то серьёзным, — отстранённо объясняет Нёвиллет после недолгой паузы. — Это никогда не было чем-то несерьёзным, — продолжает Ризли медленно, растягивая каждое слово, будто хочет согреть теплом своих чувств замёрзшего в сомнениях Нёвиллета. — Ты уже давно самый особенный человек для меня. Не просто какой-то фанат.  Нёвиллет молчаливо утыкается ему в плечо, словно боясь, что Ризли может забрать слова назад. Скованность постепенно пропадает из его движений, заменяясь на немного робкую, но инициативу — в невесомом переплетении рук, во взгляде, который он больше не отводит.  И только после этого Ризли понимает.  Пустая квартира, в которой никто не бывает годами; почти ни одного упоминания других людей в переписках — кроме коллег, конечно же — и постоянные проблемы с общением на близкой дистанции.  Сначала Ризли думал, что Нёвиллет теряется в самых обычных разговорах, потому что слишком благоговеет перед любимым айдолом. Но сейчас, когда Нёвиллет обнимал его так крепко, будто старался удержать в своих руках единственный источник счастья, Ризли понимал, что дело в другом. Одиночество Нёвиллета было на поверхности, но Ризли не мог предугадать, что оно намертво въелось в его личность, став её частью. И самое напрягающее — Ризли никогда бы не догадался о въедливых сомнениях, волновавших Нёвиллета. Месяцами они общались так, будто всё было в порядке, но всё это время Нёвиллет хоронил свои переживания, сбрасывал в бездонный колодец неподобающих мыслей — и мог не выплеснуть их и сегодня.  — Мне начать писать тебе каждый день о моих чувствах, чтобы ты не допускал таких мыслей? — Ризли поглаживает его по волосам, вкладывая в прикосновения невероятную нежность — так много, что хватит на следующие несколько месяцев разлуки.  — Ни в коем случае не надо писать такое, пожалуйста, — отстраняясь от объятий, прерывает его Нёвиллет. Но Ризли подмечает лёгкий румянец, особенно заметный на его бледной коже — который, в общем-то, никуда не исчезал с начала их встречи. И выглядел преступно мило. — А я буду писать. С сегодняшнего дня. И ты мне не запретишь, — на губах Ризли застывает игривая улыбка. — Или запретишь? Создашь закон, который запретит выражать свои чувства? — Я определённо подумаю над разработкой закона с подобным содержанием, — Нёвиллет делает несколько попыток сохранить лицо и не улыбнуться в ответ, но сдаётся. — Хорошо, я подожду твоего запрета, — Ризли усмехается заигрывающе и одновременно нежно, как игривый волчонок, который небольно кусается, провоцируя получить больше ласки. — Или… всё-таки заткнёшь меня другим способом?  — Другим? — Другим, — Ризли придвигается ближе. До горячего дыхания, щекочущего шею. На кухне, где все поверхности твёрдые, прикасаться друг к другу довольно неудобно. Но ничего не поделаешь — пока что Ризли не будет настаивать на раскрытии всех секретов остальных комнат Нёвиллета. Ведь самый главный секрет Ризли уже знает. Избегать самого приятного может только тот, кого разрывают действительно сильные чувства. — Выплесни всё, что копилось, когда ты думал, что у нас нет шансов, — с лица Ризли исчезает ухмылка.  Он больше не дразнит — предлагает, будто награду за месяцы, проведённые в неизвестности и невыносимых сомнениях.  Услышав это, Нёвиллет сначала колеблется, будто тиски прошлых страхов сдерживают его. Будто ни в одном из его мысленных регламентов не находится определения для охватившего его чувства. А потом сдаётся окончательно. Провокация срабатывает, как пластырь, содранный со свежей раны. Ризли и сам будто подвержен небольшому помутнению рассудка — столько дней переписок без гарантии, что они смогут снова прикоснуться друг к другу. Чувства в песнях к человеку, с которым он не мог увидеться. И теперь, когда эта возможность появилась, у них обоих сорвало все предохранители. У Ризли перехватывает дыхание. На его затылке — пальцы Нёвиллета, притягивающие ближе, с неожиданной резкостью, из-за которой пора начинать беспокоиться насчёт состояния столешницы сзади. Нёвиллет кажется другим — словно наружу вырывается весь телесный и эмоциональный голод, накопленный за долгие месяцы. Он целует неожиданно настойчиво и присваивающе, будто избегание и страхи выплескиваются волной желания, под натиском которой Ризли тонет без возможности вынырнуть. Ризли теряет точку опоры, не сразу находя, за что зацепиться. Даже в прошлый раз, когда оставалось несколько минут до окончания встречи, Нёвиллет не целовал почти до царапин на губах. До вязкого ощущения, будто температура в комнате подскочила на несколько градусов. Так и ощущается… полная потеря контроля? Запоздало опомнившись, Нёвиллет видит последствия своего «срыва» — раскрасневшийся Ризли, с трудом переводящий дыхание и полностью отдавшийся его инициативе. Тот, сценарий, который Нёвиллет, возможно, не раз представлял наедине с собой, но никогда не решился бы воплотить, если бы не провокация. — Я не должен был… — Нёвиллет так и не договаривает, опустив взгляд. Ризли отвечает не сразу. Бешеный ритм сердца не замедляется, дыхание не налаживается, а желание продолжить целовать Нёвиллета, вцепившись в его рубашку, обостряется всё сильнее. Но тот стыдливо упирается пальцами в столешницу позади себя, всем своим видом показывая, что позволил себе слишком много. Кто бы мог подумать, что этот же человек когда-то стеснялся в гримёрке, так и не решившись ответить на их первый поцелуй. — Насколько же сильно ты подавлял чувства, если всё дошло до такого? — в голосе Ризли слышится хрипотца, которую он пытается замаскировать под игривость.   Оказывается, судейскую сдержанность сломать очень легко. След на губах — обжигающий, будто они только что устроили безжалостный поединок за инициативу в поцелуе. И не могло быть никаких сомнений, что в этот раз Нёвиллет победил.  Останавливаться на этом не хочется. Совсем. Хочется оставить Нёвиллету нестираемое напоминание, чтобы он не смел больше думать о плохих исходах. Что-то, что заставит отдаться полностью противоположным чувствам, не имеющим ничего общего с его встревоженным состоянием несколько минут назад. Решение находится поразительно быстро. Самое очевидное и правильное. — Я вспомнил, что так и не оставил для тебя полноценный автограф ни на одной из наших встреч, — как бы невзначай вспоминает Ризли. — Не против, если я оставлю его сейчас?  — Автограф? — Нёвиллет старается пригладить волосы, сильно растрёпанные после недавнего. — Тогда мне нужно сходить за бумагой.  Ризли смотрит на него в упор с оттенком чего-то хищного, говоря без тени улыбки: — Я не о бумаге, Нёвиллет. Мне будет достаточно твоей кожи.  Нёвиллет замирает. Каждая фраза, которую он хочет произнести в ответ, будто застревает внутри него на середине. Его растерянный взгляд становится направленным вперёд, сквозь Ризли. Это было слишком? Теперь Ризли паникует не меньше. Он моментально снимает с себя сценический образ «хищного волка» и проговаривает мягко, стараясь привести его в чувство: — Скажи, если я перегибаю. Я пойму, если наши отношения не на том этапе, чтобы… — Я не говорил, что против, — перебивает его Нёвиллет, преодолевая очередной барьер и пересекаясь с ним взглядом.  Быстрым прикосновением — сначала к запястью, затем к тыльной стороне ладони — он располагает руку Ризли на воротнике своей рубашки. Произносит неожиданно твёрдо, будто они поменялись ролями и «хищником», поддавшимся искушению, теперь был далеко не Ризли: — Ты можешь оставить столько, сколько захочешь. С такой интонацией эта фраза звучит не как «можешь», а как «ты непременно обязан». Возможно, именно таким тоном Нёвиллет принуждает участников судебных процессов исполнять свои обязанности. Способ вполне действенный — желание спорить сразу отпадает.  Ха, как же быстро исчезла его трепетная невинность. Тогда нет никакого смысла оттягивать самый вкусный десерт, верно? Проводя подушечками мозолистых пальцев по линии чётко очерченных ключиц, Ризли аккуратно спрашивает: — Я могу снять твою рубашку полностью? Ответом становится кивок без колебаний. Пальцы не слушаются сами себя, а разум плывёт после недавнего поцелуя — Ризли не сразу понимает, что уже расстегнул все пуговицы. И пока рубашка шуршит где-то сзади, откинутая на кухонный стул, Ризли не может отвести взгляд от того, что ему позволено увидеть.  Фигура Нёвиллета подобна проведённой кистью изысканной линии — угловатые плечи и аккуратные очертания торса, словно созданные по математической формуле с идеальным сочетанием пропорций. Он вовсе не худощав и хрупок, пусть и уступает Ризли в массивности корпуса тела. Такое телосложение идеально подошло бы под типаж «айдола-принца» — естественно, если бы Нёвиллет был намного моложе. — Ты восхитителен, — выдыхает Ризли. Он хотел бы сказать больше, но в голове — полная пустота и всплеск чего-то неконтролируемого. Оставлять на Нёвиллете отметины — почти святотатство. Тон его кожи настолько бледный, что небольшое покраснение легко превращается в яркое пятно.  Поэтому Ризли решает не марать его плечи и шею многочисленными метками — хотя, он бы с удовольствием сделал это и намного больше. Но не сейчас. Не в самый первый раз, когда Нёвиллет позволил увидеть его обнажённым. Всего лишь пары отметин хватает, чтобы услышать его сдавленный вздох, старательно приглушённый. Нёвиллет контролирует себя даже сейчас, когда рефлекторно запрокидывает голову назад и впивается пальцами в плечи Ризли, стараясь не раствориться в беспорядочных ощущениях.  Замутнённый удовольствием взгляд Нёвиллета по-особенному прекрасен — в нём плещется неосознанное желание большего, смешанное с растерянностью из-за того, что они зашли так далеко.  Но Ризли не давит. Не заставляет расплавиться под напором настойчивых прикосновений. Знает же, что Нёвиллет пока не может свыкнуться даже с фактом их отношений. Ему нужно много времени, а Ризли не видит причин спешить. Он, с трудом открывающийся людям за пределами образа айдола, ничем не лучше.  — Теперь у тебя есть небольшое напоминание, — закончив с метками, нежно усмехается ему в шею Ризли. — На случай, если снова начнёшь думать о всяких плохих финалах.  Нёвиллет прикрывает глаза, проводя пальцами по помеченным участкам, будто прикосновения впитались в кожу, покалывали и жгли, не давая забыть о себе.  И впервые за всю встречу улыбается — по-настоящему, без тени тревоги и сомнений. — Кстати, это эксклюзивный автограф, — добавляет Ризли, возвращая Нёвиллету небрежно откинутую рубашку. — Ни у кого больше такого нет. Чтобы ты не думал, что я всем такие оставляю. — Я об этом не думал, — Нёвиллет снова смущённо отводит взгляд, стараясь привести рубашку в приличный вид.  Ну, уже хорошо, что пострадала только его рубашка — столешницу они разрушить всё-таки не смогли. Правда, Ризли не нравится, что теперь Нёвиллет тщательно рассматривает его шею, будто хочет «отомстить» теми же «уликами». С такими вещдоками на коже Ризли выгонят к чертовой матери из группы сразу же, так что лучше не экспериментировать. От разговора отвлекает уведомление на наручных часах, из-за которого Ризли понимает, что его план «заскочить на несколько минут» обернулся временной катастрофой, и все лимиты давно превышены. Вряд ли его сейчас ищут охранники, ведь он предупредил, что может задержаться надолго, но оставаться здесь и дальше — серьёзный риск. — Мне пора уходить, — тихо проговаривает он. — Уже? — Нёвиллет замирает и долго смотрит на него, забыв даже о том, что не застегнул все пуговицы на своей рубашке. — Ризли… На языке вертится «я бы хотел остаться подольше, ведь ты заслуживаешь намного большего, чем пустая квартира, в которой никто не бывает годами», но эти слова остаются неозвученными. Пока он ограничен условиями контракта, пообещать он может только временный сахарозаменитель, несравнимый с настоящей сладостью — постоянные намёки в песнях и видео.   И всё же его тянет на поспешные оправдания: — Я не хотел бы уходить, но… — У тебя могут быть проблемы с агентством. Я понимаю. Пойдём, я тебя провожу, — Нёвиллет не выражает ни одно из своих чувств по этому поводу, но тихое сожаление скользит в каждом его слове. Ризли окидывает взглядом кухню в последний раз перед уходом. На столе лежат вежливо предложенные Нёвиллетом в начале встречи макаруны, к которым они даже не притронулись, а рядом стынет холодный чай — Ризли не может вспомнить, выпил ли хотя бы немного. Все сторонние предметы будто перестали иметь значение, когда они остались наедине. Он проходит в коридор вслед за Нёвиллетом, отчётливо чувствуя шлейф неозвученной печали. Долгое молчание говорит само за себя. Так и хочется задать прощанию более жизнеутверждающий тон, что Ризли и делает, произнося с горькой улыбкой: — Мы скоро увидимся снова. Точнее, ты увидишь меня. До шоу осталось всего несколько дней. — Я буду смотреть, даже если задержусь на работе, — произносит Нёвиллет, как клятву. — Не сомневаюсь в вашей победе. — Было бы всё так просто. Там на горизонте какие-то серьёзные конкуренты нарисовались, — вздыхает Ризли, вспоминая, что пора бы готовиться к убийственному марафону тренировок. — Арлекино нам не даст спуску. Но ничего, я справлюсь. Шоу должно… — …продолжаться? — заканчивает Нёвиллет. — Если я не ошибаюсь, именно так пел твой любимый Фредди Меркьюри. Ризли удивлённо вскидывает бровь. Он действительно говорил о Меркьюри на старых трансляциях: восхищался его харизмой и, чего греха таить, мечтал однажды создать такие же песни, как у Queen, способные изменить всю музыкальную индустрию. Однако айдолы скованы огромным количеством правил, и никакие эксперименты с шестиминутными песнями в трёх жанрах одновременно тут не устроишь. Но почему об этом помнит Нёвиллет, который никогда не интересовался роком? Он что, изучает каждый стрим, как запутанное судебное дело? — С каждым разом ты удивляешь меня всё больше, — Ризли снова одаривает его игривой улыбкой: той самой, которую фанаты обожали за то, что она позволяла рассмотреть его выделяющиеся передние клычки. — Я же говорил об этом на трансляции где-то год назад. И то это было сказано так, между делом. Нёвиллет молчит несколько секунд, после чего говорит осторожно, будто делясь тайной, которую не хотел выдавать: — Я помню и то, что ты восхищаешься тридцатиминутными песнями… этой группы на твоей футболке. Признаться честно, опыт прослушивания их песен был весьма необычным, но я не жалею об этом. А вот это уже за гранью. Ризли пытается представить это забавное зрелище — Нёвиллет, слушающий песни Pink Floyd, каждая из которых длится, как целый альбом. В жанре, который его никогда не привлекал. Просто для того, чтобы лучше понять одного особенного человека.  И куда теперь девать эту поселившуюся внутри Ризли теплоту, приятно отзывающуюся где-то в районе сердца? Она не исчезает даже после того, как они выходят на улицу, в холод ночи под покровительством беззвёздного неба. Несмотря на то, что Ризли давно пора уходить, разговор не утихает ни на минуту. Он считает своим долгом уговорить Нёвиллета составить ответный плейлист из любимых песен, а тот упорно пытается отбиться отговорками — но сдаётся, увидев не слезающую с губ Ризли заинтересованную улыбку. — Боюсь, ты уснёшь на первых же минутах сонат Шуберта. Но у меня нет варианта отказать, верно? — негромко проговаривает Нёвиллет в такт звукам их шагов на пустой улице. — Если я усну под твои любимые песни, то это будет лучший сон из возможных, — отвечает Ризли без намёка на сарказм. Он знает, что не сможет прикоснуться к Нёвиллету ещё неизвестно сколько времени, но послушать его любимые песни — всё равно что прикоснуться к самому ценному, оставившему неизгладимый отпечаток в его душе. То же самое, что Нёвиллет делал каждым вечером, видя Ризли только на экране своего монитора.  Те вечера были одинокими и наполненными внутренней пустотой, которую Нёвиллет заглушал присутствием айдола. Но если бы не они, сейчас Ризли бы не прикасался к его запястью так аккуратно, будто хотел уберечь от любых въедливых страхов. — Если ты снова будешь скрывать от меня свои переживания, — бросает Ризли, когда они отдаляются от дома Нёвиллета на достаточное расстояние, — я подам на тебя в твой же суд по опасному сверхсекретному делу №143. — 143? — Нёвиллет спрашивает с таким недоумением, будто Ризли только что отстучал код на азбуке Морзе. — Ничего, у тебя ещё будет время это загуглить, — загадочно подмигивает Ризли. — Или, может, вспомнить одну интересную фразу из трёх слов. Пусть он и продолжает беззаботно шутить, отведённое им время заканчивается. Уходить отсюда — не что иное, как побег от самых желанных запретных чувств, ради которых Ризли и дальше был готов идти наперекор любым ограничениям. Потому что ему так сильно нравилось видеть Нёвиллета — любого: растерянного из-за комплиментов, строго объясняющего что-то или неожиданно пылкого в прикосновениях. Хочется сказать обо всём прямо, без утайки. Впервые выразить самое сокровенное без нужды шифроваться под лирику песен. Но слова подбираются с трудом — умел ли он хотя бы когда-нибудь говорить о любви напрямую? Однако необходимость в этом исчезает, когда Нёвиллет, сорвавшись, обнимает его так крепко, будто перед ним не айдол, а иллюзия, которая может рассыпаться через несколько мгновений. Ризли не смеет оттолкнуть, не смеет сказать хотя бы что-то в ответ на это признание, читающееся в каждом медленном прикосновении Нёвиллета. Только сжимает крепче руки на его талии, твёрдо решая для себя — эта встреча точно не будет последней. Он не знает, сколько времени могло пройти, пока они стояли так посреди безлюдной улицы. Рядом с Нёвиллетом время размягчается, делается тягучим и неспешным, и каждый момент хочется замедлить, убавив скорость событий. — Если мы продолжим в том же духе, то я никогда не уйду, — наконец произносит Ризли со слабой улыбкой, отстраняясь от объятий. — Мне пора. Я обязательно напишу, когда вернусь в отель.  — Будь аккуратнее на обратном пути, — в сухом указании Нёвиллета слышится что-то совсем иное. То, что он, возможно, не мог облечь в слова, как и Ризли, совершенно не умевший говорить о романтике. Когда Ризли уходит, снова натягивая маску и капюшон, он запоздало вспоминает, что пора бы начать беспокоиться насчёт предстоящих разговоров с охранниками. Эти беспокойства легко прогоняются — но прогнать из головы последние прикосновения Нёвиллета он не может. *** Вернуться обратно удаётся без происшествий. Ну, почти. Нельзя забывать про одного замечательного соседа, который любит лезть не в своё дело. Уже за завтраком Чайльд начинает рассказывать о приснившемся ему побеге Ризли посреди ночи, и это заставляет его чувствовать себя так, будто пуля пролетела в миллиметре от виска. Если бы Чайльд соизволил проснуться, то сейчас Ризли пришлось бы придумывать сотню оправданий, и лёгкими подозрениями он бы не отделался. Однако все подозрения забываются, как только они приступают к усиленным тренировкам. Их главная ставка — если не на победу, то хотя бы на высокое место. Ради этого номер был тщательно доработан до такого уровня, что на этом фоне даже фансервисные намёки Sumeru Boys казались проигрышными. Правда, без щепотки фансервиса всё-таки не обошлось. Они остановились на провокационных костюмах для шоу, которые должны были приковать внимание зрителей — проверенный пиар-ход, против которого не пойдёшь. Арлекино перебирала для Ризли разные варианты, в том числе самые безумные: от ошейников с шипами до латексных костюмов. Не очень-то хотелось бегать по сцене в ошейнике, будучи собачкой Арлекино, поэтому Ризли упорно отстаивал своё «право на независимость». Окончательный выбор был сделан в пользу очень облегающих кожаных брюк, а также… внушительного выреза на груди. Достаточно эпатажно, но после угроз ошейником этот вариант не вызывал отторжения.  Ризли старался представить себя в этом костюме — и понимал, что будет выглядеть, как та ещё фансервисная катастрофа. Но ему, общем-то, не привыкать. Фанатки всегда реагировали на его открытые костюмы с таким восторгом, будто были готовы воздвигнуть храм в честь каждого участка его кожи, попадавшего в объективы камер. В этот день репетиции казались более выматывающими, чем обычно. Ко всему прочему прибавилось то, что после окончания тренировок Арлекино попросила Ризли остаться в тренировочном зале, в то время как Чайльда решила благосклонно отпустить. Тот заговорщически посмеялся перед уходом, поддев Ризли фразой «Готовься отрабатывать косяки в хореографии на протяжении целой ночи». И в это, к сожалению, охотно верилось. — Я знаю, в чём проблема. Слишком резко прыгаю в припеве, да? — заранее предугадывает её недовольство Ризли, когда Чайльд наконец уходит. Вместо ответа Арлекино выдерживает долгую паузу, намеренно окуная его в напряжённое ожидание. Чёрт, как же Ризли не любил эту её привычку — почему нельзя сказать всё сразу, а не нагнетать? После затянувшегося напрягающего молчания она достаёт свой телефон, открывая на нём какое-то изображение, и затем передаёт его Ризли. — Откуда это у тебя? — похолодевшим тоном спрашивает он, рассматривая увиденное с нарастающим волнением. — Это я должна задавать тебе вопросы, — её интонация остаётся пугающе спокойной. — Подожди. Это не всё, что я хотела тебе показать. Она открывает вкладку Твиттера — и только после этого Ризли понимает, в какую непоправимую катастрофу он ввязался. Ведь на фотографии, показанной Арлекино, был изображён… вид Нёвиллета со спины в тот момент, когда Ризли обнимал его перед уходом.  К счастью, камера не захватила почти ничего, кроме его длинных светлых волос. Зато Ризли был изображён на фотографии с такого ракурса, что выделялись самые мельчайшие детали: и ласковая улыбка на его лице, и руки, крепко обхватывающие талию Нёвиллета. К тому же, публикации с этими фотографиями были приправлены скандальными подписями СМИ наподобие: «Тайные отношения всемирно известного айдола — опасный волк на самом деле ручной пёсик?»  Неизбежная тревога смешивается с вязким отвращением. Как мерзко. Пока они наслаждались последним приятным моментом, кто-то неизвестный использовал его, как бомбу замедленного действия? Он быстро пробегается глазами по твитам, открытым на телефоне Арлекино: «И что за мадам? Давайте, сталкеры фандома, наведите справки. Кто-то из агентства? Какой-то популярный айдол?» «такой же лживый, как и остальные айдолы. столько флирта и громких слов про любовь к своим фанатам, а в итоге обжимается с какой-то блондинкой» «Эта новость просто разбила мне сердце. Я откладывала деньги, чтобы попасть на концерт Nuit Rouge и встретиться с Ризли… Может, он бы запомнил меня и у нас всё сложилось… Но его уже соблазнила эта женщина» «кто-нибудь знает, как отменить предзаказы на его мерч?» «Если блондинки в его вкусе, может, ещё не поздно изменить цвет волос…» — И это самые мягкие комментарии, — уточняет Арлекино. — Про то, что они активно желают смерти и тебе, и «блондинке», ты и сам понимаешь, надеюсь. Какая «неожиданность». С пожеланиями смерти в соцсетях Ризли сталкивался и без этого инцидента, и нетрудно представить, насколько их количество теперь возросло. — Это не то, о чем ты подумала, — Ризли делает неумелую попытку оправдать себя в глазах Арлекино, хотя понимает, что найти убедительные оправдания не сможет.  — Ага, вижу по царапинам на твоих губах. Забыл воспользоваться гигиеничкой? Ризли вздыхает, не находясь, что ответить. После такого аргумента все другие оправдания заранее уничтожены.  И самое «забавное» — гигиеничкой он воспользовался, но помогла ли она? Нёвиллет вчера определённо постарался. Но кто мог выследить его, если ни у кого не было данных об участии Nuit Rouge в шоу? Точно не обычные папарацци или безумные фанатки: они бы не справились с таким уровнем конспирации. О том, где живут Nuit Rouge, знали только сотрудники агентства, а также… Твою мать. Конкуренты. Они проживали очень рядом — Ризли несколько раз пересекался с участниками Sumeru Boys на нижнем этаже отеля, но не придавал этому значения. А скандал, основанный на хейте — идеальный способ убавить шансы на победу в предстоящем шоу. — Знаешь, Ризли, — Арлекино говорит медленно, будто держит его под дулом невидимого пистолета, — скандал был бы ещё масштабнее, если бы люди узнали, что на фотографии мужчина, который старше тебя минимум на десять лет и занимает важный пост у государственной власти. Слухи про «богатого папочку» поползли бы сразу же. — Откуда ты… — Думаешь, я не насторожилась ещё примерно год назад, когда в гримёрку заявился подозрительный мужчина, о визите которого мне никто не сообщил? — её взгляд становится ледяным, пронизывающим насквозь. — Я попросила персонал проверить его на случай, если это злоумышленник. Верховный судья Нёвиллет, верно? И скажи, сколько песен ты ему посвятил? Ризли застывает на месте, с трудом переваривая её слова. Она знала. О каждой попытке скрыть их связь, замаскировавшись отмазками. О каждом намёке, который был незаметно вписан в контент. О каждой песне, посвящённой Нёвиллету — чёрт возьми, даже Арлекино догадывалась об этом, но не сам Нёвиллет. Далеко не на такое Ризли рассчитывал, когда составлял тексты песен. — Ты закрывала на это глаза так долго, — отмечает Ризли очевидное. — Значит, тебе это было выгодно. Если от этого все в плюсе, почему бы не закрывать глаза и дальше? Арлекино смотрит на него снисходительно, всем своим видом показывая, что шансы в борьбе с ней изначально нулевые. — Я не отрицаю, что благодаря твоей «Love Will Tear Us Apart» теперь мы — не группа, которая теряется на фоне тысяч других. Мы на международном уровне. От твоих сильных эмоций есть польза, — проговаривает Арлекино с некоторым цинизмом, заставляя Ризли удивиться, что она даже чувства оценивает через призму выгоды, — но ты слишком заигрался. Она собирается продолжить монолог, но Ризли опережает, бросая импульсивно — знает же, что финальный удар близок: — Ты хочешь выгнать меня из группы? Прямо перед шоу? Ты же понимаешь, что это невозможно? — Понимаю. По правилам мне нужно это сделать, но я хочу предложить альтернативу, — спокойно продолжает Арлекино, не собираясь идти на поводу резкой вспышки эмоций Ризли. — Конфликт насчёт твоей «блондинки» очень громкий и разрастается с каждым часом. И ко мне, как к лидеру, очень много вопросов, насчёт которых мне придётся отчитываться. Но этот скандал можно замять. С одним условием. Нетрудно догадаться, что за условие она собирается предложить. В обычной обстановке Ризли бы перебил её и послал к чертям такие условия. Но сейчас, когда его яростно ненавидели те люди, которые недавно относились к нему с безумным обожанием, и одна ошибка могла разрушить все его достижения, он…  …не знал, есть ли у него выбор. — Ты звонишь ему и говоришь об окончании… чего бы то ни было между вами, — произносит Арлекино сухо, будто это один из пунктов в плане, а не разрушение всего, что помогало Ризли держаться на плаву. — Об остальном я позабочусь сама. Внести человека в блэклист нашей группы и ограничить все взаимодействия, в том числе фан-встречи и посещение концертов — дело нескольких минут.  «Ограничить все взаимодействия»? Просто смехотворно. Она говорит об этом так, будто они бегали на тайные свидания каждый день, а не встречались раз в несколько месяцев в лучшем случае на час. Высказать бы ей в лицо всё, что он думает. Что никакие условия контракта неспособны погасить настоящие чувства; что ожидания — как агентства, так и публики — давно превратились в поводок, туго затянувшийся на шее. Что раз за разом Ризли приходится играть на сцене роль кого угодно, но не себя, чтобы угодить фанатам. Они ведь ждут только тех крайностей, которые сами себе выдумали. Для одних он — брутальный, властный и грубый стереотипный «волк»; для других — послушный преданный песик, виляющий хвостиком и готовый погавкать. Середины почти нет. И с единственным человеком, который любил его настоящего, Ризли теперь могут запретить общаться. С человеком, благодаря которому они достигли небывалой популярности. Но, конечно же, озвучить вслух свои возражения не может, ведь спорить с Арлекино сейчас — прямой путь к моментальному вылету из группы. Поэтому ему остаётся только процедить сквозь зубы, проглотив накопившийся гнев: — Меня не устраивает такой вариант. — А что тебя устраивает? — едко спрашивает она, оставаясь непреклонной. — Разрушить свою карьеру, когда ты на самом пике популярности? Если ты не согласен с условиями, мы откажемся от участия в шоу. Ядовитый шёпот подсознания вцепляется в разум. Если скандал усилится, наказания за нарушение правил контракта ему не избежать. Всё, что он выстраивал на протяжении долгих лет, может рухнуть в одночасье. И цена того, чтобы сохранить всё, что он имел — «всего лишь» отвергнуть человека, чувства которого были настолько сильны, что он предпочёл безжалостно подавить их, чтобы избежать боли из-за невзаимности. Он знал, что был смыслом Нёвиллета. И не противился этому. Ведь Нёвиллет тоже был его смыслом, превращающим каждую нелепую идею для песни во всемирный шедевр, а каждый раздражающий день — в самый запоминающийся. А теперь этот смысл собирались забрать. У них обоих. «Любовь разорвёт нас на части» стала пророческой фразой. Ироничнее не придумаешь. И Ризли был не готов ставить на кон всё, чего достиг упорным трудом, когда почти осуществившаяся мечта была совсем рядом, на расстоянии нескольких шагов. Верно? Но как он мог сделать такой выбор, если одна мысль о сломанном Нёвиллете, потерявшем единственное лекарство от одиночества, причиняла боли намного больше, чем мысль о крахе всего, что он достиг? *** Пятая струна просела почти на тон. Раздражённо выругавшись, Ризли старается подкрутить колки побыстрее. Просто замечательно, как же «вовремя» он об этом вспомнил, надо было вспомнить ещё позднее. До выступления остаются считанные минуты, а этот конкурс — самое важное шоу из всех, в которых он когда-либо принимал участие. Но Ризли подготовился к нему хуже, чем к своему первому концерту. Несколько слоёв макияжа отлично маскировали эмоции, делая его таким же, как и всегда — уверенным, харизматичным и соблазнительным. Неважно, что его истинное состояние полностью противоречило тому, что от него хотели видеть. Ни одна лишняя деталь не должна просочиться на запись трансляции. Приглушённые, искажённые звуки голоса ведущей. Сложно разобрать что-то, находясь сбоку сцены, но Ризли вслушивается внимательно, достраивая фантазией неразборчивые слова: — Следующими выступят те, кто завоевали наши сердца своими мрачновато-сладкими песнями. Давайте поприветствуем Nuit Rouge! Пора. Ризли делает несколько медленных шагов вперёд. Он часто начинал выступления, как единственный гитарист в группе, умевший хорошенько задать жару перед началом хореографии, и сегодняшнее шоу не было исключением. Однако сегодня не могло быть и речи о привычном сценарии. Раньше сцена всегда была местом, позволявшим выразить больше, чем он мог сказать. Но теперь именно она заглушила его голос и забрала желания, оставив только одно — страсть к самовыражению, которую не отобрать никому. Даже если на него налепят штрихкод и пустят на конвейер. Красные огни прожекторов въедаются в глаза и слепят, когда он предстаёт перед безликой массой зрителей — на огромных светодиодных экранах сцены, на маленьких экранах смартфонов.  Ждут ли они от него оправданий? Комментариев? Официальных заявлений? Ждут ли… Их взгляды душат, душат, душат, душат, ду— Удар. По струнам гитары, по чужим ожиданиям, по натянутым до невозможности нервам. Больше дисторшна, больше квинтаккордов — по ушам мажет звук рычащий, грязноватый, в рваном неуправляемом ритме. Из-за быстрых движений медиатор отдирается от рук и падает — да и к чёрту его, он больше не нужен. Зажать. Выдрать звук. Приглушить. И играть, играть, играть, играть. Он не может разобрать, попадает ли по ладам; фальшивит или выплёвывает правильные звуки. Риффы вонзаются в шею ножом, застревают где-то глубоко под кожей. Заученные такты вырваны из памяти, ни одной из этих нот никогда не было в табулатуре, но ему глубоко плевать.  Его музыка — высвобожденная агрессия в первозданном виде, безмолвный крик, который никто не…  Или услышит? План запихать эмоции подальше с треском проваливается. Они не отображаются на его лице, но звучат в каждом надавливании на струны, враждебном и агрессивном. Его точно четвертуют за это: настолько тяжёлые звуки в айдол-индустрии никогда не приветствовались, и даже в самых смелых песнях Nuit Rouge не было таких риффов. Но он совсем не думает о последствиях.       Выдернуть бы из струн те слова, которые он никогда не сможет произнести.            Плеснуть бы плотной волной звука, сбивающей с ног.               Стать бы тем, кто никогда не будет терпеть и вписываться в рамки строгих ограничений. Когда звучит последний аккорд, Ризли ненадолго задерживает пальцы на струнах — кажется, конец выступления встречен оглушающей тишиной, способной расщепить барабанные перепонки и остановить дыхание. Он ещё некоторое время стоит так, парализованный и обездвиженный собственным бунтом, неожиданным даже для него. Пока не понимает, что зал взорвался аплодисментами. Ведомый непонятным рефлексом, Ризли улыбается — той самой сценической улыбкой, которую выучил наизусть за годы концертов. Его изображение исчезает со всех экранов вместе с гаснущим светом, и на протяжении нескольких секунд сцена остаётся погрязшей в темноте. Когда свет возвращается, на экранах отображаются Nuit Rouge в полном составе. Камера задерживается на сегодняшнем образе Арлекино: её костюм впервые выполнен полностью в белоснежных тонах, а вместо обычной ассиметричной причёски с тёмными прядями — светлый длинный парик. Первые движения в хореографии сопровождаются усиленным шумом зрительного зала. Арлекино подходит к Ризли почти вплотную, и когда он обхватывает её талию своими руками, на всех экранах предстаёт почти та же сцена, которая жарко обсуждалась в Интернете. Всего лишь одно движение в танце даёт более бурный эффект, чем любые официальные заявления. Но Ризли больше не думает об этом, полностью сосредотачиваясь на хореографии, в которой у него не было права на оплошность. *** Ризли помнит, с каким настроением вышел после выступления в тот день — разбитый, с больной головой и предвкушением разноса от агентства за импровизацию на сцене. Он планировал дождаться оглашения результатов и поехать в отель, чтобы тщательно отоспаться и забыть обо всём: и о переживаниях, и об усиливающемся хейте со всех сторон. Последнее, о чём он думал — что будет стоять вместе с Арлекино и Чайльдом на той же сцене и смотреть, как леди Фурина торжественно вручает им награду за первое место. Ризли не мог в это поверить — может, здесь какая-то ошибка? Но всё было гораздо проще: его безмолвный всплеск агрессии, выраженный через гитарное соло, поразил её и остальных членов жюри искренностью самых неудобных эмоций. Ну конечно, они ведь думали, что это заранее подготовленная часть, во время которой Ризли умело играл на камеру. Совсем не секундный импульс и случайный выброс гнева. Оказывается, леди Фурина всегда была особой ценительницей неогранённых эмоций, поэтому голоса жюри перевесили даже зрительскую поддержку выступления Sumeru Boys. А нестандартность сыгранной мелодии и разрыв шаблонов привлёк много внимания зрителей, уставших от однотипных прилизанных песенок. Мало кому понравилась такая неблагозвучная для массового слушателя музыка, но запомнилась она абсолютно всем. — Ты с ума сошёл? Что это было? — спустя пару часов после вручения наград к нему подходит удивлённая Клоринда, которую наконец пустили к Nuit Rouge после множества обязательных фотосессий и интервью. — Не знаю, — устало пожимает плечами Ризли, ожидая услышать долгие нотации. — Как-то случайно получилось. — Ты в курсе, сколько просмотров ваше выступление набрало всего за пару часов? — однако, вопреки его ожиданиям, в голосе Клоринды нет ни грамма строгости. — Твоя импровизация — самая настоящая золотая жила. Давай ты будешь так делать на всех выступлениях? Ризли хмурится, очень надеясь, что это было неудачной шуткой. Он чувствовал себя дерьмово и потерял контроль над эмоциями прямо на сцене, и всё для того, чтобы… ему предложили превратить этот стихийный протест в маркетинговый ход? Нет, он знал, конечно, что его бунтарский образ хорошо продаётся, но чтобы настолько? Видимо, надо было ещё струны порвать и разломать гитару — все были бы только в восторге.  Впрочем, это к лучшему. Благодаря победе уже через пару дней все забыли, что совсем недавно Ризли был центром скандала, из-за которого его почти выбросили из группы, как ненужного щенка. Он так и не обдумал толком эту ситуацию — только получил временное перемирие от Арлекино после того, как придумал способ вывернуть всё так, будто слитая фотография является частью шоу.  — Считаешь, что люди поведутся на это? — скептически спрашивала она в тот самый день, когда ставила ему ультиматум насчёт отношений с Нёвиллетом. — Устроить шоу из скандала? — Это привлечёт к нам больше внимания, и у персонала агентства не возникнет вопросов, — отвечал Ризли. — Ну, есть ещё один вариант: я собираю вещички и иду строить карьеру рок-музыканта, а ты там как-нибудь сама песни пишешь. Но внести Нёвиллета в блэклист я не позволю. Убедить Арлекино было достаточно нелегко, но Ризли знал, на что стоит надавить. Он давно заметил, что она любила чувство превосходства над конкурентами, и этот хитрый ход отлично тешил её немного садистские наклонности, а также рушил все попытки подставить Nuit Rouge перед шоу. Говоря иначе — фокус сместился на общего врага в лице конкурентов, и это вмиг сделало их сообщниками. Тем не менее, Арлекино согласилась на его предложение очень неохотно, пригрозив воплощением угрозы насчёт блэклиста при первом же повторении этой ситуации. Не очень-то многообещающие перспективы, но Ризли надеялся, что больше никогда так сильно не налажает. В конце концов, теперь его банально невыгодно выкидывать из группы, как очень продаваемого участника. Нёвиллету он написал в тот же день, когда узнал о сливе фото. Любой человек на его месте стал бы переживать за судьбу их отношений, и можно представить, что чувствовал Нёвиллет, и без того погрязший в мрачных сценариях. В тот день они обменялись всего несколькими сообщениями, но каждое из них ощущалось, как медленный мучительный отсчёт перед неизбежным. Перед тем, что уже должно было произойти — но Ризли сделал всё, чтобы это отсрочить. Ризли писал на эмоциях, поэтому мысль получилась обрывистой и рваной, но основной посыл читался. Он собирался бороться за их отношения — за одну из самых ценных вещей, полученных благодаря его карьере — даже если его ещё сильнее прижмут к стенке. Если кто и имеет власть над ним, то точно не люди, готовые обесценить все его достижения из-за одной фотографии. Правда, после победы времени на полноценный разговор с Нёвиллетом так и не нашлось. График Nuit Rouge стал расписан по часам, поэтому Ризли не успевал следить даже за тем, что творилось в фандоме. Бездумно залипнуть в Твиттере он смог только спустя несколько дней после шоу, когда уединился в гримёрке перед очередным интервью. Интересно же, как себя сейчас чувствовали те люди, которые недавно маниакально уничтожали его мерч. Забивать в поиск название их группы даже не приходится — Ризли видит его в актуальных. Он открывает один из самых популярных твитов, чтобы примерно понять реакцию фанатов: «Отойдёшь на десять минут, а в айдол-фандоме опять творится какое-то безумие. Одного айдола чуть не отменили одержимые фанатки, когда в сеть слили фотографию, где он приобнимает за талию неизвестную женщину. А позже оказалось, что эта неизвестная женщина — участница его группы, просто в парике, и на фото изображён момент с репетиции. Держитесь, Nuit Rouge, и поздравляю с победой.» Кажется, этот твит постепенно начинает возвращать Ризли веру в адекватную часть фанатского сообщества. За несколько дней ситуация постепенно наладилась, и хейтерские выпады терялись на фоне разумных комментариев. Он пробегается глазами по самым залайканным ответам: «мужик явно зашел не в ту дверь. лучше бы стал андерграудным рокером без этих тупых ограничений! #MakeNuitRougeGreatAgain » «Мне его выступление в рекомендациях попалось и я сначала подумал, что это крутой металлист какой-то, в смысле он айдол?» «Как же быстро переобулись вчерашние фанатки, сжигавшие его фото…» Прочитав ещё несколько твитов с фразами наподобие «вы вообще видели, что Nuit Rouge превратили шоу в свой концерт??», Ризли закрывает вкладку Твиттера.  Какой пугающий ажиотаж. Если эта тема так жарко обсуждалась уже в первом попавшемся в ленте твите, то что найдётся, если залезть в глубины Твиттера? Можно представить, какая там разверзлась пропасть в ад бесконечных споров. Из мыслей вырывает звук открывшейся двери, и Ризли поднимает взгляд, видя в дверях гримёрки Чайльда с непонятным большим квадратным предметом в руках. — Эй, всё же теперь хорошо. Чего сидишь такой ты грустный? — спрашивает он, смотря на Ризли с любопытством. — Рифму, надеюсь, сам подберёшь. — Какую рифму? — искренне недоумевает Ризли. — Эх, старшее поколение, совсем шуток не понимаете. Ризли устало вздыхает. Ага, «старшее поколение». Разница в их возрасте была не такой большой, но возраст Ризли каждый раз становился мишенью для шуток. — Я почему к тебе зашёл, — продолжает Чайльд, опуская взгляд на что-то непонятное, находящееся в его руках, — тут кое-кто настойчиво пытался всунуть этот подарок для тебя через одного моего знакомого. Заберёшь? А то я устал с ним повсюду таскаться, как курьер.  — Нет, спасибо, баллончик с кислотой в лицо от очередного сталкера получать не хочется, — строго отрезает Ризли. — У нас, между прочим, фотосессия с этим известным готическим айдолом вечером. Флинс, кажется. Мне моё лицо ещё понадобится. Фотосессия намечалась действительно легендарная — ради неё Ризли был не против накрасить чёрным цветом не только ногти, как обычно, но и губы и веки. — Как с тобой сложно, — протягивает Чайльд, мученически закатив глаза. — Тебе говорит что-то ник «hydrodragon»? Услышав этот ник, Ризли, не раздумывая, выхватывает подарок из рук Чайльда, замечая на подарочной упаковке подпись «от hydrodragon», словно в подтверждение сказанному. Как Нёвиллет провернул схему с передачей подарка? Неужели у него связи не только в судейском сообществе, но и среди айдолов? — Так бы сразу, — Чайльд с ухмылкой пожимает плечами. — Не буду мешать вскрывать подарок. Очень хотелось бы, конечно, но мне ещё переделывать хореографию под надзором Арлекино. — Могу только посочувствовать, — коротко бросает Ризли, выпроваживая его взглядом. Когда Чайльд наконец скрывается за дверью, Ризли начинает рассматривать подарочную упаковку повнимательнее: упаковочная бумага с маленькими акулами, украшенная шёлковой блестящей чёрной ленточкой. К подарочной упаковке был прикреплён некий конверт, скреплённый сургучной печатью с изображением волка.  Нёвиллет вообще умеет не стараться над подарками настолько? Этот конверт даже вскрывать жалко. Не без сожалений открыв конверт, Ризли находит письмо, написанное почерком ровным и убористым, будто отправитель годами практиковался в правописании: «Надеюсь, это письмо дойдёт до тебя в кратчайшие сроки. Сначала, услышав о скандале из-за нашего фото, я подумал, что ты непременно захочешь закончить наше общение после такого — и, вероятно, это было бы самым безопасным и правильным решением для тебя. Но ты смог обратить даже эту утечку в своё преимущество, чтобы сохранить наши отношения, и сделал это потрясающе. В то время как я думал лишь о плохих исходах.  Я не смог признаться во время встречи, что в попытках подавить чувства я убрал всё, что могло напомнить о тебе… и до сих не вернул весь мерч на нужные места (помимо самых любимых вещей). Однако теперь я не ощущаю нечто болезненное, когда смотрю на мерч с тобой. Я хочу быть тем, кто отдаёт не меньше, чем получает. Потому что ты — тот человек, в котором я уверен больше, чем в ком-либо ещё.  Недавний скандал сильно по тебе ударил, но я хотел бы напомнить, за что ты по-настоящему любишь музыку. Ради этого я потратил несколько дней на поиски человека, у которого бы нашлись вещи с автографом Меркьюри. В подлинности нет сомнений: мне предоставили доказательства того, что автограф не является подделкой, и я также могу выслать их тебе при необходимости.  Воспользоваться машиной времени, чтобы организовать вашу встречу с ним — за гранью фантастики, но я буду надеяться, что и этот подарок тебя не разочарует.» Ризли резко останавливается на этой части письма, не веря прочитанному.  Буду надеяться, что подарок не разочарует, чёрт возьми. Ризли не понимает, это такой тонкий юмор или издёвка (или, что ещё хуже, Нёвиллет пишет об этом на полном серьёзе), потому что… Как его может разочаровать автограф от того, на ком он практически построил свою личность?  Да если бы он мог, то рассказал бы прямо сейчас во всех соцсетях, что теперь владеет редчайшим автографом вокалиста Queen! Но после слива фотографии лучше не отсвечивать, иначе у всех возникнут лишние вопросы. Впрочем, плевать на недавний скандал. Плевать на это всё. Как можно о чём-то волноваться, когда в твоей руке — пластинка, подписанная человеком, которым ты восхищался с самого детства? Он не может выпустить пластинку из рук, рассматривая её с широкой улыбкой. Поскорее бы вернуться в общежитие, чтобы насладиться её звучанием... Да, Ризли точно поставит её на самое видное место в комнате, даже если Чайльд опять будет жаловаться на рокеров, заполнивших всю комнату. Главное — не начать думать, сколько денег Нёвиллет потратил, потому что это точно лишит Ризли сна на ближайшую неделю. Он прячет пластинку обратно в подарочную упаковку, до сих пор чувствуя лёгкую дрожь, рассыпающуюся по ладоням. Несведущий человек бы счёл, что он безумец — настолько радуется обычной росписи на пластинке, будто его любимый исполнитель только что материализовался рядом и пожал ему руку. Интересно, фанаты чувствуют себя так же, когда Ризли оставляет автографы на их альбомах? О недочитанном письме Ризли вспоминает далеко не сразу — ещё бы, как не забыть обо всём на свете после такого подарка? Он разворачивает листок снова, видя, что остался всего лишь один недочитанный абзац: «И в завершение этого письма… Признаюсь честно, мне понадобился далеко не один день, чтобы смириться с тем, что ты использовал 143, как завуалированное признание в любви.» Ризли тихо усмехается, чувствуя неожиданный прилив нежности. Значит, Нёвиллет нашёл ключ к этому шифру, но ответное признание так и не написал. Сколько лет должно пройти до того самого момента, когда они смогут напрямую признаться друг другу? Скорее всего, Нёвиллету потребуется немало времени, чтобы смириться с тем, что их отношения — самые что ни на есть серьёзные, но Ризли был готов ждать столько, сколько потребуется. Он знал, что им предстояло бороться за свою личную жизнь и дальше — прятать малейшие следы, постоянно искать оправдания и лазейки там, где правила, казалось бы, невозможно нарушить.  Но любые трудности казались преодолимыми, если благодаря этому Нёвиллет больше никогда не будет чувствовать себя одиноко. И если любовь решит разорвать его на части — он только поддастся. *** Приглушённый свет китайских фонариков, насыщенный вкус улуна и острота блюд, застывшая на языке. Следующей полноценной встречи с медиа-агентом не пришлось долго ждать, ведь Чайльд хотел отметить победу не только с группой, но и со своим «фанатом». К удивлению обоих, затеянное ими «расследование» закончилось очень быстро: слив фотографии и весь последующий хаос говорили сами за себя. Ситуация стала только интереснее, когда после шоу Нёвиллет начал очень настойчиво упрашивать Чжун Ли передать через связи в медиа-сфере подарок, подписанный его ником — hydrodragon. Чайльд, конечно, передал этот подарок, пусть и недовольно фыркнул, сказав, что не очень-то похож на службу доставки. Зато теперь он хотя бы понимал, почему Ризли так подсел на карточки драконов. — Кажется, проблема решилась сама собой. Но появилась ещё одна под названием «за этими двоими глаз да глаз», — делает неутешительный вывод Чайльд после очередного тоста.  — Нужно преподать этим непутёвым молодым людям уроки скрытности, — вздыхает Чжун Ли, подцепляя палочками горячие дамплинги. — Вспоминая, что Нёвиллет почти твоего возраста… Про молодых ты немного погорячился, — Чайльд чувствует на себе хмурый взгляд в упор, из-за которого его губы вновь растягиваются в лисьей ухмылке. — Эй, я же просто шучу. Не передашь мне трирачу? — Шрирачу, Чайльд.