Пять злосчастных минут

Милые лучи солнца режут листву острыми краями бледных красок; иглой они падают с неба и в попытках сшить его с землёй ломают свои острые концы, оставляя на их кожице жгучие пятна. Но дереву не больно. Они жаждут ещё, рвя корку, разрывая ткани, тянут свои кисти всё ближе и ближе к солнцу. Невзначай в этой жестокой борьбе за тепло образуются тени – единственные места скрытые от глаз светила. Разного рода твари скрываются от знойной жары в силуэтах крон жадных гигантов. Так и здесь, на одной из улиц шаблонного города, тени с строгой периодичностью гладили лица проходящих мимо людей. Обычно, в похожие чудные дни большинство, не различая дальности своего пути, всё же идёт пешком, видимо чтобы не остаться отделёнными от тёплых чувств любви к жизни, и лишь изредка на проезжей части мелькают бесполезно включенные фары машин, но это всего-навсего небольшое напоминание о разнообразии человеческой натуры, оттого я не паниковал. Идти пешком в моём случае было равно непростительной глупости, всё таки от туда до моего родного дома лежат километры асфальта, но, как все прочие, насладиться этим днём мне хотелось вдоволь. Поэтому моя персона сильно выделялась в толпе. На удивление мне этот вид транспорта давался легко, хотя, если мне не изменяет память, я в жизни не видал таких огромных, стройных колёс и хрупкого металлического тельца. На мою беду лишь ветер прозрачным ковром редко застревал меж колёс и крылом, мешая ускориться. Его края волнами извивались, ударяясь длинными хвостами о плоды сочных персиков. Сладкий запах костянки шептал мне вернуться; печально: останавливаться нельзя, иначе опоздаю. С какой бы силой я не надавливал на педали, всё равно не мог заставить её поднажать, зато тихая работа её шестерёнок не нарушала оперу сплетенных в единый ком разговоров и радостных криков. Яркое синее небо, накрывая нас своим пузом, создавало акустику, не давая звуку проникнуть глубже и рассеиваться в окружающем пространстве. Они были пусты: почти не о чём, но да того весь этот хаос напоминал мне человеческие речи, что готов был до треска зубов доказывать, объясняя как и почему именно эти звуки образовывались из их уст. Вот только они молчали, их лица занимала чересчур натянутая улыбка. Чему же они радуются? Морщины подрагивали, мышцы не выдерживали, а они лыбятся, красуясь ровными обезьяньими клыками. Думалось, нет, это не может быть улыбкой, это то самое скрытое в самих глубин груди и пытающаяся выбраться сквозь поры кожи. Оно колит им вены и заставляет идти мне навстречу, уклоняясь от острых лезвий колёс. О солнце видишь! Ответь, они мертвы? А я, что слепо рвусь туда откуда души прут? Глаза… взглянул случайно; когда-то ровная вечная река, теперь кишит морскими змеями, померкли искры – неузнаваем тот цветок, отныне будет с них стекать колючий сок. Вернее не они, я не уверен, он один, но тушек много. Иль в этом виновата слепота, а может личная бестактность? Как капля вмиг сошлись в клубок кричащих воплей. Там в сердцевине чёрных островов давно погибли перелётные птицы. И ставя их последние захлёбывающиеся пение, в надежде узнать в них знакомые пословицы, ускоряют процесс полного слияния с собственными криками. Неважно, я уже на месте. Еле как оставив свой транспорт, я ступил на мягкий песок. Где-то позади сразу раздался притупленный грохот падающего байка. По-настоящему пустая местность, один вырвиглазно-белый песок да я. Отсюда уже не доносились ни плачь ни смех, любой раздражитель тут же поглощался раскалённым воздухом. Но что-то приближалось из дали этой пустыни, некая стена тёмного и в некоторых областях переливаясь от синего до голубого оттенками. Медленно она росла пряча под собой землю. С каждым её шажком ветер всё сильнее бесился, раздувая у пути массивного тела, тем самым очищая путь, легкие пылинки различных солей. Я не стал ждать, когда она подойдёт вплотную. Как только её размеры стали больше трёх меня, быстрым движением руки я достал свой ярко-жёлтый зонт, после осмотрел его на наличие рваных дырок. Когда он подтвердил своё качество, я, слегка нажав на рычажок, раскрыл его. Ветер, услышав щелчок, вмиг устремился под красочный купол; земля не смогла удержать меня, и я взмыл в небо. Теперь этот ковёр не мешал мне, он кружил со мной в танце под шум быстро несущегося тока воды, поднимая меня выше и притягивая в саму глотку бескорыстного случая. Но мне не было страшно, пускай моя рука соскальзывала и грозила мне расколом, мои глаза видели, что осталось совсем чуть-чуть, нужно всего-то маленькими отскоками от ковра продолжать менять поочерёдно уставшие от моего веса руки. И когда наконец я добрался до вершины, меня встретили трое серверов. Они досками рассекали её, оставляя след исчезающих осколков. (Ну слава Богу, а я то уж было думал, не видать нам хорошей волны)– улыбнувшись и чуть уйдя вперёд туловищем, обратился к своим товарищам тот, что по центру. Никто ему не ответил, взамен они только переглянулись между собой и, как бы подтверждая его слова, чуть хихикнули. (Ну и чего ты там болтаешься? Ай да к нам, на тебя как-раз имеется лишний сёрф) – я не ожидал, что мне предложат поразвлечься с ними, оттого замешкал. Действительно, в самом конце, хвостиком плелась четвёртая, свободная доска. Это было весьма любезно с его стороны, так что отказать мне было не в силах. Вдохнув побольше воздуха, для смелости, я разжал ручку зонта. Он под порывами ветра тот час устремился вверх, в то время как я, неловко упав, подвернул лодыжку и, не сумев поймать равновесие, отдался этому потоку. Течение кружа и вертя моё сознание уносило его всё глубже и глубже в недра большой голодной твари. Я чувствовал, как она отрывая кусочки, играла с моей памятью, переставляя и съедая лишние. Не спеша отрезая нити, тем самым освобождая моё тело от назойливого кукловода. Иронично, ведь с каждой разорванной нитью всё чаще сбивались и путались мои мысли, до тех пор пока и это разом стало неважно.