Всё так, как должно быть

      Она была с ним, сколько Лиам себя, счастливого, спокойного, целого, помнил. Всегда рядом, немного поодаль, но так, чтобы он мог коснуться её руки, погладить светлые пятна на тёмной коже, аккуратно, подушечкой большого пальца. Или — спустя пару лет, несколько тысяч проведенных вместе минут — даже касаться их губами, когда настроение позволяло Лилит задержаться на месте, закрыть глаза и «довериться», краснея и слабо дёргая руку.       Милая, дорогая Лилит, вобравшая в себя, наверное, все возможные виды яда из сада, где так любила бывать. С удовольствием выпускающая его, на всех и каждого, кроме него. Будто Лиам был негласным запретом, правилом, или же просто-напросто… другом.

***

— Моя милая Лилит…       Может ли он её так называть? Сейчас, когда она не помнит ничего из того, что было, не помнит даже бессознательного и вообще кажется другим человеком? Взрослым, собранным, пылким и явно не помнящим, какого это — быть с кем-то, получая и отдавая. Может ли так, вызывая недоумение, смотреть, запоминая каждую деталь, каждую мелочь, усилием воли не соскальзывая с — они стали больше — покрытых пятнами ключиц ниже, к туго затянутому корсету и полупрозрачному шёлку, покрывающему длинные ноги? Может ли, в эгоистических попытках пользуясь вторым шансом, настаивать на своём обществе? Может ли он хоть что-нибудь делать, зная, что его Лилит спрятана и боится выходить наружу, показывая лишь отголоски былых чувств и эмоций? — Прошу, не называй меня так.       Лиам против воли улыбается шире, ведь голос звучит мягче, немного хрипло и на несколько тонов тише, чем обычно, чем при общении с постояльцем или Бертом, и намного тише, чем при каждой стычке с Жозефиной. А в глазах, обычно ледяных, проскальзывает нежность, которую прячут, отводя взгляд, смущаясь, покрываясь румянцем. — Хорошо, не буду. Ты составишь мне компанию в столовой?

***

      Во всей веренице его воспоминаний очень ярко (и слишком часто) проносится момент с трёхдневным дождём.       Где Лилит, высокая, в испачканном зеленью платье, ругается, забившись под навес у крыльца особняка, громко, выразительно, заковыристо — будто подражает сапожнику, которого Жозефина во время прогулок (с ними за руку) обходит десятой дорогой. Прижавшись к нему, смеющемуся, продрогшему, кашляющему, составляющему компанию. Шипит сквозь плотно сжатые зубы, что терпеть не может дождь, который всегда появляется не кстати!, косится на полупустую корзину с примятыми травами — изначально она была заполнена почти до краёв, но размокшая земля вкупе с раздражительностью сильно изменили внешний вид её содержимого. — В дожде есть и хорошее, разве не видишь? — Нет. — Без него не растут травы и пересыхают реки. Если бы его не было, всё на свете бы рано или поздно погибло… — Но это не «хорошее», это «естественное». -…И мы бы не сидели, вот так, греясь, разговаривая.       Лилит смотрит на него пристально, не моргая, точно проникая в самую душу и читая её, своим особым взглядом, который пришёл с ней вместе с остальными повадками. И остался, как осталась она сама, как осталось их местонахождение рядом друг с другом. — Да, наверное.       Лилит очень красивая, и очень красиво краснеет. А ещё совершенно не задумывается о том, что Лиам чувствует, когда кладёт голову ему на плечо, дышит обжигающим дыханием в шею.       Он и сам, впрочем, не особо над этим задумывается, ведь ничего особо нового, кроме трепета и спокойствия (чувств, что питает к нему сама Лилит) не чувствует. Да и зачем задумываться, когда концентрируешь всё внимание на переплетённых пальцах и изящном теле рядом, как на единственных источниках тепла? — Лиам… — Да? — Можно я поцелую тебя? По-взрослому?       Им по пятнадцать, они оба красные, как от лихорадки, счастливые, жмущиеся друг к другу, точно брошенные котята. С красными губами и наказанные после Жозефиной, чудом высмотревшей их в окно!

***

      В столовой тихо и пустынно, стоят только, дожидаясь своей очереди, столовые приборы, пустые, вымытые до блеска. Лиам берёт один из стульев и ставит у горящего камина. Селена, не сомневаясь, к своему удивлению, следует его примеру. — Ты хотел о чём-то поговорить? — Почему ты думаешь, что я хотел поговорить? Может быть, я просто хотел побыть в твоей компании.       Мягко улыбается, наблюдая за ней, за покрасневшей, отведшей взгляд. Замечая в который раз, как она красива. Испытав мимолётное, словно вспышка боли, желание коснуться ладонью её щеки. — Потому что обычно так не бывает. Обычно в такой тихой, размеренной обстановке обсуждают детали предстоящего убийства.       Лиам удивленно вскидывает брови, тут же, впрочем, улыбнувшись, но всё-таки насторожившись. Лилит всегда была странной. Взбалмошной, твёрдой и прямолинейной, но только в последнее время Селена всё чаще и чаще упоминает в своей речи слова «убийство» и «преступление», словно пытается подловить их с Жозефиной на чём-то плохом. Поступая точно также, как господин Штицхен, осуждающий чуть ли не за потребность в дыхании. — Может быть, но сейчас я наслаждаюсь твоей компанией. И мне совсем не обязательно при этом разговаривать, Лилит.       Глядя на досадливо поджатые губы, Лиам не может сдержать смешка и сильного желания накрыть её запястье.       Лилит вздрагивает, точно от холода, напрягается, смотря на него, и Лиам с проглоченным вздохом убирает руку, но замирает, чувствуя протест. — Нет… оставь.       Шепот даже в тишине едва различим, но Лиаму достаточно и его, чтобы накрыть кисть своей, сжать, наблюдая, наслаждаясь давно забытыми ощущениями. — Лилит… — Я прошу тебя… поцеловать меня.       Лиам поднимает голову, переплетает пальцы и вытягивается, выполняя просьбу, делая то, о чём давно мечтал.       Лилит отвечает со всей нежностью, на которую способна.

***

— Вот. Привёл.       Берт красный, с горящими глазами, опухшими губами. Переминается с ноги на ногу, заведя руки за спину, держа такую же Лилит (красную, с горящими глазами и опухшими губами) за запястье.       Лиам опускает болезненный взгляд в полупустую чашку чая, пока раздражённая Жозефина поднимается из-за стола. — Спасибо.       В её голосе — плохо скрываемая злоба, а стук каблуков затихает слишком уж резко — причина тому смех Берта, прислушиваюшегося к шепоту Лилит. — Ты можешь идти, Берт. И… веди себя прилично! Лилит!       Лиам в этот самый момент хочет улыбнуться — как всегда, как раньше, когда Жозефина не за что повышала на Лилит голос, делая из самой маленькой мухи самого большого слона, что в конечном итоге стало для них своеобразной шуткой. Но не может даже пошевелить губами, замерший. — Да? — Пошла наверх! Бесстыдная девчонка!       На руку, изящную, красивую, с пятном, края которого будто краска размазанная, Лиаму смотреть очень больно, хоть он и пододвигает блюдо с пирожными, хоть и знает, что всё равно пойдёт, сядет спиной к двери и будет тихо звать, прося о разговоре.       А Лилит ответит, но о причинах её ответа Лиам думать не будет — Не стоит, не зачем делать себе ещё больнее.

***

      Лиам считает, сколько раз взгляд Берта отвлечётся на замершую со скрещенными на груди руками Лилит. Счёт невероятно мал (дважды), но всё равно настораживает, заставляя подобраться… тут же, впрочем, расслабиться, уступив. Ведь, вспомни Лилит прошлое, Лиам был бы не в силах её остановить, оставив, привязав к себе. Ведь та Лилит не чувствовала к нему того, что чувствовала к Берту, что Лиам чувствовал к ней! А значит, привыкшая выбирать сердцем, выбрала бы Берта, мастерски передающего суровые черты чёткими линиями.       Но Лилит смотрит на него, Лиама, и его сердце сладко ноет: всё так, как должно быть.