Прохладная любовь

Став за широкой спиной Левандовского, Илья слегка неуверенно, но четко произнес: – Добрый вечер. Их немой диалог был перебит, казалось, с легким раздражением в глазах. Возможность дальше наслаждаться образом любимой женщины была прервана для Евгения робким голосом позади. Он, словно невзначай, переступил порог квартиры, заставив Елену растерянно взглянуть на него. – Ох, Илья Сергеевич, — состроив наигранную степень приветствия, произнёс Левандовский, — Ваше появление, как всегда, своевременно — в самом неожиданном смысле этого слова. Он вовсе не собирался начинать этот разговор. Но злость, смешанная со жгучей ревностью, прорвалась наружу, требуя одного — отстоять своё. Елена держалась чуть в стороне, наблюдая, как Левандовский встал рядом — спокойно, но с тем особым упрямством, в котором угадывалась демонстрация силы. Он будто ставил гостя на место, ясно давая понять, кто хозяин положения. Лишь теперь его взгляд упал на скромный, но пышный букет белых роз. Безвкусно. Ей ведь ничего не нужно. Он и без того способен подарить ей целый мир цветов. Впрочем, чего мелочиться — он купил ради неё целый цветочный магазин. Правда, тогда это больше напоминало не щедрый жест, а стремление устранить препятствие, мешавшее ему оставаться в привычной роли — в центре женского восхищения. Полуяров, не оставшись в стороне от дерзкого тона своего… соперника, произнёс: — Да, знаете, — произнёс он, проходя вглубь квартиры, — женщине не к лицу второй раз подряд быть в одиночестве. Исправляю положение, как могу. — Он мельком посмотрел на Елену, которая лишь беспомощно хлопала глазами, переводя взгляд с одного на другого. — Полностью согласен с Вами. — Евгений приложил руку к груди. Температура его тела поднималась слишком быстро. Мужчина едва сдерживал порыв схватить этого навязчивого женишка за лацканы пиджака и указать ему дорогу — подальше отсюда. Подальше от его Лены. — Но одиночество — роскошь свободных. Обручённые отказываются от него вместе с клятвой верности. — И он снова посмотрел на Елену — в её взгляде смешались недоумение и едва заметная надежда, которую он, к счастью, успел уловить. Надежды Полуярова рухнули. Он молча смотрел на женщину, не зная, как выбраться из неловкости, в которую угодил. Он ясно сознавал: никакие слова утешения сейчас не изменят её решения и не «перетянут» её на его сторону. К тому же вмешательство было бы грубым шагом: нарушить её выбор ради собственного комфорта, навязать своё мнение там, где она вправе поступать иначе. Поэтому он предпочитал молчание — сдерживал порывы, держал себя в рамках вежливости и наблюдал со стороны. Пусть её сердце тянуло к этому «монстру из столицы», но он не собирался ломать ни её, ни себя. Елена словно стряхнула с себя оцепенение, в котором пребывала всё это время. Собравшись, она подняла голову, и в её голосе прозвучала уверенность: — Илья, простите меня, ради бога, — сказала она, подходя ближе, — но я… — Елена Николаевна… да ну что Вы. Не нужно, — сказал Полуяров, чуть качнув головой. — Вы ничем не обязаны. — Он посмотрел на Левандовского, стоявшего за её спиной, выжидающего, как будто всё уже решено. — Всего хорошего Вам. — Слабая улыбка тронула губы. Он положил букет на банкетку и медленно повернулся к выходу. — До свидания. Закрытая дверь отделила их от мира, словно толстая стена из воздуха и тишины. Всё, что было за ней — чужие голоса, шум шагов, запахи улицы — растворилось. Остались только они вдвоем, в этой внезапно сузившейся вселенной, где каждый вдох и каждое движение имели вес. Левандовский стоял неподалёку, не приближаясь, не позволяя себе ни слова. Он видел, как Елена замерла, повернувшись к нему спиной. Плечи чуть приподняты, будто она ещё держит удар — это выдавало напряжение, с которым она боролась. Казалось, она не просто молчит — она слушает себя. Взвешивает каждую мысль, каждое чувство, словно решает. Он знал: сейчас нельзя вмешиваться. Любое слово разрушит хрупкое равновесие между ними. Он не имел права говорить. Пока. Всё должно исходить только от неё — от той, кто умеет чувствовать его тоньше, чем он сам. Он осознавал, что примет любое её решение. Что бы она ни сказала, какой бы путь ни выбрала — она будет права. Потому что никто другой не способен так глубоко видеть его насквозь, чувствовать и понимать без слов, будто между ними давно заключён невидимый, но нерушимый договор. Но вдруг её спина выпрямилась. В одно мгновение Елена словно собралась, стряхнув с себя нерешительность. Медленно повернулась к нему — в её взгляде не было больше ни растерянности, ни сомнения. Только холодное осуждение и усталое понимание. Напряжение между ними росло, как перед грозой. Левандовский замер, чувствуя, как каждое её движение режет воздух. Сложив руки на груди и чуть склонив голову набок, Елена произнесла тихо, но твёрдо: — Ничего не хочешь объяснить?