Осколки разбитой души

Внутри Мидории было что-то смешанное. Он не понимал поведения Бакуго. Совершенно не понимал. Он проворачивал в голове тот вечер, когда Кацуки его обнял. Сердце Изуку билось бешено, барабанная дробь в ушах заглушала все остальные звуки. Руки Бакуго, обнимающие его, были неожиданно нежными, тёплыми… Нежными? Слово резануло, как осколок стекла. Нежность — это не то, что он связывал с Кацуки. Только боль и страх. Годы издевательств, побои, унижения — всё это всплыло в памяти, ярким, болезненным видением. Он попытался отстраниться, но руки Бакуго сжали его сильнее. Запах его духов, резкий, мужской, обычно вызывал у Изуку приступ тошноты, но сейчас… сейчас он чувствовал странное спокойствие, умиротворение. Это было… ненормально. Это было совершенно не то, что он должен был чувствовать. Что это такое? — пронеслось в голове. Вина Кацуки? Сострадание? Или что-то другое? Он оттолкнул мысли о вине. Конечно, Бакуго виноват. Но это не объясняло… этого странного тепла, которое разлилось по его телу, этой… привязанности. Привязанность?.. Бред, не может быть, нельзя! Изуку никогда не позволял себе быть слабым, закрывшись от мира после всего, что он пережил. Доверие было растоптано, разбито вдребезги. И вот теперь, этот человек, который причинил ему столько боли, пытается… проявить заботу? В голове всплывали обрывки воспоминаний: как Бакуго ухаживал за ним, как он извинялся, как он смотрел на него… не как на врага, а как на… что? Друга? Любовника? Эта мысль пронзила его, вызвав волну страха и замешательства. Разум Изуку сопротивлялся. Годы боли выстроили крепкую стену недоверия. Но сердце… сердце шептало о чём-то другом, о чём-то новом и незнакомом. Ощущении, которое пугало и в то же время… привлекало. Это было настолько чуждо его опыту, что Изуку просто не мог понять, что происходит. Он был ошеломлен, потерян в лабиринте своих собственных противоречивых чувств. Ему нужно было время, чтобы разобраться во всём этом. Время, которого у него, кажется, не было. Неделя. Две. Месяц. Изуку избегал Бакуго, хотя тот и не переставал проявлять внимание. Подарки, цветы, сообщения – всё это вызывало у Изуку скорее раздражение, чем что-либо другое. Раздражение, смешанное с… чем-то еще. Он пытался определить это чувство, но оно ускользало, как призрак. Вместо быстрого пламени страсти, в душе Изуку тлел слабый огонёк. Это было не любовь, нет. Это было скорее… любопытство. Любопытство по отношению к человеку, который так резко изменился. К человеку, который, несмотря на всё, продолжал проявлять заботу, не требуя ничего взамен. Он анализировал каждый жест, каждое слово Бакуго, пытаясь найти подвох. Игра? Манипуляция? Изуку знал, что Бакуго всегда был мастером манипуляции. Но что-то в его поведении было… иначе. В его глазах, обычно полных ненависти и презрения, теперь читалось раскаяние, искреннее, кажется. Он вспоминал случайные прикосновения Бакуго — случайное касание руки, легкое поглаживание плеча. Вначале эти прикосновения вызывали у него отвращение, желание отшатнуться. Теперь же… теперь он ловил себя на мысли, что ждет их, что вздрагивает, когда Бакуго подходит близко. Постепенно, очень медленно, стена, которую Изуку выстроил вокруг своего сердца, начала трескаться. Не потому что Бакуго сломал её, а потому что Изуку сам, нехотя, начал разрушать её изнутри. Страх Изуку перед собственной привязанностью к Бакуго был не просто страхом, а глубокой, всепоглощающей фобией, укоренившейся в его душе годами боли и предательства. Это был не страх перед Бакуго как таковым — он научился справляться с его яростью, его агрессией. Это был страх перед собой, перед тем, что он мог позволить себе почувствовать что-то теплое, настоящее, после всего, что пережил. Каждый раз, когда он ловил себя на мысли о Бакуго, когда чувствовал, как тепло растекается в груди при виде его, или как его тело реагирует на случайное касание, Изуку ощущал холодный ужас. Это было подобно тому, как если бы он смотрел в бездну, и бездна смотрела в ответ. Он боялся, что эта привязанность — ловушка, что Бакуго снова причинит ему боль, что он снова будет обманут, и этот удар будет ещё сильнее, ещё разрушительнее, потому что теперь он уязвим. Прежняя боль была физической, её можно было лечить, скрывать за маской равнодушия. Но эта новая боль, боль от потенциального предательства, от разрушения хрупкого доверия, была бы невыносимой, она бы разорвала его на части. Это был страх потери контроля, страх стать зависимым, страх снова быть растоптанным. Изуку цеплялся за свою независимость, за свою эмоциональную броню, как за спасательный круг в бушующем море. Любая слабость, любое проявление чувств представлялось ему опасностью, угрозой его выживания. Он был как выживший в кораблекрушении, который слишком долго провел в одиночестве, и теперь, видя приближающийся берег, боялся ступить на него, боясь, что это снова окажется ловушкой. Этот страх не позволял ему доверять своим чувствам, он ставил под сомнение все, обвиняя себя в слабости, глупости, называя свою привязанность ошибкой, иллюзией, которую нужно немедленно подавить, чтобы снова не стать жертвой. Он боялся не любви, он боялся надежды. Надежды на счастливый конец, который, как он знал, был недостижим и нереален. 10 часов вечера. Привычный кабинет, стол, заваленный бумагами и проектами. Звонок отца. Изуку недоверчиво смотрел на экран. Тяжко вздохнув он взял трубку. -Что? - Ты бы поздоровался хотя-бы с уважением, я ж твой отец как никак. Изуку сжал челюсти от раздражения. - В общем хотел сказать... - по ту сторону трубки раздалась усмешка. - Помнишь смерть твоей любимой мамочки? Конечно помнишь. Знаешь.. Она меня так бесила. Даже когда я ушёл от вас, я ее постоянно видел где-нибудь - это раздражало, ты даже не представляешь насколько .. Мидория нахмурился. - Помню я обещал, что убью её. Я подумал, что пора заканчивать мои мучения, но устроить это обычным убийством с помощью кого-то было не интересно. Нужно ведь больше драмы, смекаешь? Ты же не глупый парень, да? Ты тоже испортил мне жизнь. Ты и твоя мать, со своими недовольствами и новыми скандалами. Поэтому, нужно было сделать еще интереснее - тебя было бы скучно убивать, тебе нужно было сделать больнее. Я в тот раз заказал наёмника. Это он сбил твою мамочку. Ах, как я тогда наблюдал от его актёрской игры.. Не представляешь. -Хватит. -М? Тебе не нравится моя история? Я думал, что тебе будет интересно. Столько лет прошло, а я так и не рассказал. -Зачем ты мне это говоришь? -В глазах собирались слезы. В горле ком. - Ладно, вижу ты не заинтересован в моем вступлении. Нахал. -его голос стал более низким и твёрдым, выявляя раздражение. - Ты мне так и не даешь денег. Подумаешь, 500 тысяч. И что? Тебе так сложно? В общем если не скинешь мне эту сумму в течение трёх дней, уверяю, тебе будет не сладко. Я знаю, что ты пытаешься забыть, Изуку. Но некоторые вещи не забываются. И я позабочусь, чтобы ты это хорошо запомнил. - затем он бросил трубку. Это был удар ниже пояса, расчетливый и жестокий. Этот человек не просто хотел денег — он хотел уничтожить Изуку морально, сломать его окончательно. Он знал, что это хуже, чем любая тюрьма. Это пожизненное заключение в клетке собственного страха и боли. Изуку сидел, сжимая телефон в онемевшей руке, взгляд устремлен в одну точку. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты, а тело словно окаменело от шока. Слова отца, произнесенные с таким циничным спокойствием, пронзили его насквозь, словно лезвие. Не только признание в убийстве матери, но и самодовольное описание процесса, его хладнокровие и удовольствие от причиненной боли – все это обрушилось на Изуку с невообразимой силой. В глазах стояли слезы, но они не текли. В горле стоял ком, затрудняющий дыхание. Он чувствовал себя опустошенным, выпотрошенным, словно из него вынули душу. Гнев, ужас, отчаяние – все эти эмоции перемешались в невыносимый коктейль, парализующий его волю. Он не чувствовал ярости, не испытывал желания отомстить. Его состояние было ближе к апатичному ступору, к тяжелому эмоциональному истощению. Ужас от осознания жестокости отца, его безжалостности и полного отсутствия раскаяния, перекрывал все остальные чувства. Мысль о том, что его мать погибла не в несчастном случае, а по вине собственного отца, разрывала его изнутри. 500 тысяч казались несущественной мелочью на фоне этой ужасающей правды. Угроза отца, хотя и пугала, казалась уже чем-то второстепенным, фоновым шумом на фоне огромной, пустоты, которая образовалась в его душе. Изуку был сломлен. Он был раздавлен тяжестью правды, правды, которая разрушила все, во что он верил, все, что он ценил. Его переполняли страх, того, что он возвращается в то самое состояние после её смерти. Ощущение, что он пережил это заново.