Ни о чём не жалея

А я тебе верил…

Как человек, как лучший друг человека,

Скажи, если здесь ненадолго –

Куда всё это?

бортпроводник – куда всё это

      На входе в Дом у него почти сразу забрали имя. Он за него не держался, поэтому словом «забрать» этот акт вряд ли можно было назвать. Тем более что вместо отобранного он получил другое – нарицательное. Он был единственным незрячим в Доме, и нарекли его быстро, бесхитростно – Слепой. Ничего выдающегося, просто констатация факта его дефекта, как напоминание, что этот мир он «видит» иначе.       Поначалу он немного завидовал чужим кличкам, данным за что-то, не связанное с проблемой: Спортсмен, Красавица, Пылесос, Пузырь. Даже кличка Плаксы, казалось, звучала лучше, чем его. Потому что все они были даны не из-за увечий, а благодаря отличительным личностным сторонам… Но Слепой быстро оставил сомнительные мысли. Он не был сентиментален. Или эмоционален. Привык и перестал думать об этом. Почти в одночасье, почти разом, как только постиг изнанку этого странного места, в которое его привёл ловец детских душ – Лось.       Всё на свете ему заменил Дом: утешил, забрал обиды, подарил ему Лес, продемонстрировал ту сторону. Показал, как бывает на самом деле, и Слепой научился сбегать с подоконников прямо в чащу, проживая среди шёпота ветвей самое лучшее время. Переживая там то, чего никто бы не понял. То, чем не поделиться. Даже с богом-Лосем. И это было неожиданно горько, потому что иногда очень хотелось рассказать.       Словно услышав его безмолвные переживания, Дом сжалился над ним, и в серых чертогах появился Кузнечик, за которым Лось попросил Слепого, вот уж смех, приглядывать… Мальчик без рук, но со звонким голосом, мягкими волосами и трепетным сердцем. Даже слишком трепетным. И поначалу это нервировало Слепого, но он привык, как привык привыкать ко всему. Лось сказал, что это его новый друг, а Слепой, непоколебимо боготворивший воспитателя, не воспротивился, принял эту названную за глаза дружбу как таковую.       Кузнечик не был простым, не дался с ходу, но, очевидно, так же, как и Слепой, очарованный Лосем, позволил всему произойти. Перебранкам, паре зуботычин, затем – разговорам вместе с одинаково тяготящей их помощью друг другу. А позже – описаниям облаков, про которые Слепой знал – Лес показывал ему их, правда, только по ночам. Но Кузнечик хорошо описывал, дополняя картину цветами, а Слепому нравилось его слушать.       В ответ Слепой начал старался описать ему свой мир. Не тот, что жил на поверхности незрячих глаз, а другой, прячущийся в трещинах под штукатуркой Дома. Старался, но никогда не делал этого в лоб. Не потому что был жадным, а потому что сам не понимал, как правильнее. Но всегда звал Кузнечика с собой – тихо, ненавязчиво, не вкладывая в этот зов ни голоса, ни намека, ни жеста. Просто надеялся, что однажды Кузнечик поймёт и сам пойдёт за ним, научится слышать, как однажды научился он.       И Кузнечик научился. Но какой ценой…       День своей трансформации Кузнечик тоже хорошо описал, так же, как и те облака, но почти без слов. А когда Слепой погладил его по голове, чтобы утешить, обнаружил под рукой не зеленое стрекочущее насекомое, коим когда-то назывался его товарищ, а теплокровное млекопитающее – лысого кота. Так Кузнечик эволюционировал в Сфинкса. И в Прыгуна. Потеряв не просто волосы – потеряв детство за несколько недель, превратившихся в годы там.       Позже, после того самого выпуска, многие обитатели Дома быстро выросли и полиняли, сменив одну кличку другой вслед за Сфинксом. У Слепого же она осталась приросшей и несводимой. Зато ему досталась новая роль: огромная в своей значимости. Началось новое время и его безоговорочное вожачество, которого он не просил, но которое легло ему на плечи, потому что так захотел Дом.       Это время было непростым. Но по-своему хорошим. Почти что лучшим в жизни Слепого. Сфинкс, сделавшийся его правой безрукой рукой, заменивший ему все органы чувств – отсутствующие и имеющиеся в недостаточном количестве – поддерживал его во всём, даже в том, в чём не поддержал бы ни один здравомыслящий человек. Эта поддержка, эта привязанность и этот крест дружбы, давным-давно наложенный на них Лосем, лишь усугубили то, к чему они пришли прямо сейчас, перед их собственным выпуском, перед самой настоящей точкой невозврата.       У всего есть свой срок, в особенности, у того, что в пылу юности кажется бессрочным.       Слепой хотел бы привести его в другое место. В другие обстоятельства, где они были бы целыми, где можно не жалеть потраченного времени. Но Сфинкс отказывается, предпочтя не веранду с видом на поле, не обожжённые руки, не друга, видящего его не наощупь, а вот это.       Сегодня они попрощаются. Это очевидно.

***

      Кофейник молчит, когда они входят внутрь и садятся за столик. В разбитое Драконом-Македонским окно задувает ветер: никто не удосужился вставить новое стекло. Да и зачем, если зданию остаются считанные недели на существование.       Слепой ставит на столик две чашки кофе, после подкуривает две сигареты. Свою он держит левой рукой, правую подставляет Сфинксу вровень со своей, считает его затяжки, зная до миллиметра нужное другу расстояние и время на каждую тягу. Выдерживает молчание, выдерживает эту необходимую паузу перед грозящим. Сфинкс тоже знает, чего стоит эта тишина. Потому молчит так же значительно, хотя до этого намеревался задавать вопросы. Передумал.       — На веранде было бы приятнее. И кофе там у меня получше, — говорит Слепой будто бы невзначай, но лишь для того, чтобы окончательно убедиться, что его предложение остается непринятым. Причём не только это, но и самое главное.       Долгая затяжка Сфинкса как подтверждение: он уже всё решил.       — Ты не уйдёшь, — констатирует Слепой, стряхивая пепел обеих сигарет прямо на столик, не заботясь о пепельнице. — Ты останешься.       — Раз ты знаешь, зачем всё это?       Он слышит, как Сфинкс ёрзает на стуле, но не из-за неуверенности. Это дискомфорт другого рода.       — А разве я мог не спросить? — Слепой склоняет голову в сторону шуршания, чувствует подкрадывающуюся окончательность, но продолжает: — Разве я мог не попросить… не оставаться здесь?       — Мог. Но это ты научил меня не задавать неудобных вопросов, чтобы не слышать неудобных ответов. — Не изменяя себе, Сфинкс отвечает полутонами, не говоря ни «да», ни «нет». Испытывая терпение Слепого, которое впервые ощущалось не бесконечным.       — Верно. — Синхронная затяжка, синхронный выдох. — Но я не могу не задать именно этот вопрос. Почему?       — Потому что я так хочу. Я выбрал. Я хочу прожить жизнь нормально.       Это слово значило для них диаметрально противоположные вещи, отчего Слепого передёргивает, как бы он ни сдерживался. Он сделал многое. Почти всё, что в его силах, чтобы привязать Сфинкса к этому месту. Своими и чужими руками плёл паутину, развешивал её по углам, создавал условия, зачаровывал, нашёптывал, распарывал и заново сшивал. Он даже не пожалел времени на неё – златовласую девочку с колокольчиками в косичках – сколько усилий было вложено в её образ. И сколько радости она принесла Сфинксу. Неужто это ему неважно?       — А как же Русалка? Остальные?       «Я?» — добавляет Слепой мысленно против воли, не планируя говорить о ком-то ещё кроме Русалки и давить этим на жалость – оно само врывается в разум и отражается чем-то сиплым, вымученно-мягким. Непривычным. Его голос никогда не звучал настолько расплавленно. Это неправильно. Но это искренне. Наверно. Он сам не знает, только отдалённо чувствует, что это так.       — Каждый сам решит за себя. — Ответ обкусанный, но безапелляционный.       Слепой слышит, как Сфинкс встает. Как двигается к выходу из Кофейника. Единственный человек, всё ещё роднящий Слепого с его сохатым божеством уходит.       Почему он не хочет стать большим? Почему выбирает треклятую наружность и жизнь безрукого калеки тогда, когда правильный мир сам поманил его пальцем? Дурак… Не помогли привороты Русалки. Не помогло это плоское слово «дружба». Он даже не захотел на другой круг, и как баран шагает на убой туда – в злободневность.       Слепой смотрит в спину спускающемуся со ступенек прямо в поле Сфинксу. Именно смотрит, потому что сейчас оставил Кофейник и теперь сидит на своей веранде: той самой, куда он хотел привести друга изначально. Но замани Слепой Сфинкса сюда, это ничего бы не изменило. Пора принять эту несворачиваемую неизбежность. На несколько секунд мир раздваивается на инвалидный и тот – нормальный для Слепого, уже привычный, уже свой. И схлопывается в сделанном выборе.       — Ну и иди, — выдыхает Слепой сквозь зубы, очень тихо, даже сам не слышит, как говорит это.       «Иди и забудь всё».       Дверь закрывается. Вместе с этим звуком изнанка выплёвывает Слепого обратно, снабдив головной болью от резкого выхода. Пальцы рук обжигают окурки, Слепой бросает их куда-то под ноги. Сжимает кулаки. И даёт наконец место злости, выпускает наружу, обрушивает её на кофейный столик, с силой бьёт по нему. Хватает за край, переворачивает. И всё это немо, без криков, рычания, даже без вздоха – на задержанном дыхании.       Сфинкс совершенно точно слышит. Но не возвращается. Тот, кто понимал его с полудвижения головы, с полуаккорда гитары, не возвращается.       Слепому больно, но не из-за руки, разбитой, должно быть, в кровь, а от правды. От правды не убежишь, будь у тебя даже шесть ног. Будь ты хозяином Дома, правителем и властелином этого большого изнаночного мира. Всё и всегда будет спотыкаться и уродоваться о правду.       «Я никогда не брошу ни тебя, ни остальных», — сказал он Сфинксу однажды. Он и не хотел бросать. Он позвал. Но последуют за ним не все. За ним не пойдёт именно Сфинкс. Самый важный.       Озлобленность схлынула, потерявшись в других, более привычных ощущениях. Слепого подгоняли время и шёпот Дома. Ему нужно собираться, готовиться. Сегодня ночью они простятся очень и очень надолго, Слепой знает. Но дверь туда он оставит незапертой. И повесит на неё колокольчик. Это будет его «приходи». Это будет его давно написанное от руки «скучно».       И Сфинкс обязательно появится здесь снова, не переступая порога. Это Слепой тоже знает. И пусть сегодня он уйдёт на изнанку с тяжелым сердцем, но уйдёт, не оборачиваясь и ни о чём не жалея. Ведь они ещё встретятся. Когда-нибудь потом. На одном из кругов на воде.