среди разбитых зеркал — пусто

       артём не успевает ответить ни на один вопрос сакова. тот будто и не настаивает, садится перед ним, смотрит внимательно, изучает, позволяет артёму задуматься, хотя думать у него выходит с трудом. — на похоронах только. — без уверенности в голосе отвечает краснов, потупив взгляд. фальшивый гонор, который он обычно старается набросить на себя в окружении других людей, вдруг исчезает без следа, словно с него стянули одежду. неуютно, спрятаться хочется, закрыться поскорее. — ну, на похоронах — это почти что не считается. саков хочет сказать что-то ещё, но неожиданно прерывается, оказывается оборван на полуслове, когда дверь в кабинет с шумом раскрывается, и раздаются тяжёлые торопливые шаги отца артёма. встреча неожиданная; не сказать, чтоб из приятных. вот так, отец уезжает в командировку, говорит «квартиру береги», а оказывается, что беречь надо было вовсе не квартиру. беречь надо было самого артёма, который буквально задыхался, захлёбывался в чём-то, прежде ему совсем неизвестном, а оттого ещё более пугающем. вопросы-обвинения сыпятся на сакова, выслушивающего их спокойно и почти безучастно, горой; «по какому праву?», «на каком основании?», «вы здесь уже совсем озверели?», и многое другое, что в итоге не получает ни единого ответа, кроме как: — никто никого не принуждал, это не допрос, а обыкновенная беседа. — в таком случае, с этого момента она прекращена. артёма выхватывают из тёплого удушливого кабинета и по ощущениям словно в ледяную воду бросают; из болота прямиком в северный ледовитый океан, на глубину пять тысяч метров. внутренне он задыхается, барахтается, лихорадочно хватает ртом воздух, внешне — почти не двигается, пока отец стоит перед ним в бешенстве, на выходе оттаскивает куда-то в сторону. ни «привет», ни «как ты?», одно лишь: — о чём ты думал вообще? вообще-то, артём ни о чём особенно не думал, кроме того, что довольно странно задавать столько вопросов о человеке, который, очевидно, убил себя по своей собственной инициативе. ему сказали прийти — он пришёл; в детстве ведь ещё научили, что нет слов «не хочу», есть слово «надо», и если надо, то ты делаешь без препирательств, не задавая лишних и глупых вопросов, даже если противно, даже если не хочется, даже если тебе самому ничего совсем не «надо». ответ, который, после недолгого молчания, озвучивает вслух артём, ему и самому вдруг тут же начинает казаться каким-то глупым: — я думал, что мог бы чем-то помочь. всего лишь один взмах рукой, почти незамедлительный, и тяжёлая ладонь отца бьёт артёма по щеке. хлопок на контрасте с тишиной кабинета, к которой краснов за это время уже успел привыкнуть, звучит слишком громко. в ушах звенит, но артём убеждает себя, что ему это только кажется. он не дёргается, не прикладывает руку к лицу, только опускает остекленевший взгляд в пол, когда слышит, очевидно риторический, вопрос «а кто поможет тебе?». — я, наверное, лучше пойду домой пешком. — предлагает артём, затем задумывается о чём-то, стараясь как можно правильнее подобрать слова, и, всё так же не глядя отцу в глаза, продолжает, — прости, что так вышло и спасибо, что приехал. жизнь — бесконечная театральная постановка; стой и смотри, слушай и вникай. главное сохранять тишину в зрительном зале, чтобы ни в коем случае не обеспокоить публику. всё это так привычно, знакомо, выучено им наизусть ещё с самого детства почти одновременно с таблицей умножения. возможно, по этой причине артём и решил поступать в театральный; именно там его место, где всё уже известно ему наперёд, и все правила давно укоренились где-то на подкорке сознания, были навсегда выжжены внутри неизгладимым клеймом. когда занавес падает, и зрители равнодушно отворачивают свой взгляд от сцены, прекрасное тут же становится уродливым. с таким трудом долгое время выстраиваемый карточный домик рушится в мгновение ока лёгким дуновением слабого ветра, неосторожным движением, хлёсткой пощёчиной. это как гнойный нарыв, как зараза, абсцесс. казалось, уже будто намертво сросшаяся с лицом маска вновь отклеивается, открывая так старательно скрываемую заразу. и саков смотрит. что ещё хуже, саков видит.   — понравилось представление? саков плечами равнодушно пожимает, опускает руки в карманы своих брюк. на бледном лице не прочтёшь ни единой эмоции, в глазах — холод, артёму уже почти привычный, брови лишь на мгновение едва заметно сдвигаются к переносице, и артём не знает, отчего его так это бесит, но всё-таки бесит ужасно. «ты телефон забыл», — единственное что говорит мужчина, никак не комментируя им увиденное, будто ему не было до этого никакого дела. артём смотрит непонимающе, в глаза напротив вглядывается, ладонью лишь по инерции хватается за новенький смартфон, который протягивает ему саков, всё пытается слова подобрать, а когда в голову приходит самый банальный ответ, озвучивать его уже некому; саков, не дожидаясь благодарности, уже скрывается за тяжёлой дверью входа в отделение полиции. на экране, по которому артём резко бьёт кончиком своего большого пальца, загораются цифры «17:14». выходит, он провёл в участке не более часа, а кажется, будто целую мучительную вечность. краснов устало вздыхает, сам себя успокаивает, шагает вперёд, подальше от здания и проводит пальцем по экрану снизу-вверх, изучая недавно пришедшие уведомления. последнее заставляет его замереть на месте. арти(ст). 17:07 «ты тут?» арти(ст). 17:08 «это полный пиздец, тём» арти(ст). 17:08 «нам надо встретиться, пожалуйста» арти(ст). 17:08 «сейчас»