О благой лжи и дурной правде

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Ясный день. Безоблачное небо. Ветер западный, тёплый.       Молодой пастух сидел на деревянной скамье с изящной герлыгой в руках. Золотые лучи жгучего солнца мягко обрамляли черты его лица, струясь сквозь длинные каштановые кудри блестящими каскадами, и текли по щекам, потоком тепла расслабляя каждую мышцу под бледным полотном кожи. Жар стоял в воздухе, затрудняя дыхание, окутывая тело тяжёлым покровом зудящего зноя и ощущением приятной усталости, от которой хотелось провалиться в забвенный сон. Он — будущий священник Римско-католической церкви. Овцы, за которыми ему поручил ухаживать его духовный отец Сергий — имитация будущих чад, которых он будет наставлять на верную стезю и уводить от падения в грех, если к тому времени сам будет стойко стоять на ногах перед сатанинскими искушениями.       Он, как истинный пастырь, должен следить за каждой из овец и не позволить им потеряться в лесной глуши, хранящей в своих тенях опасности для хрупких и беззащитных созданий, не имеющих ни когти, ни острые зубы для самозащиты и тем более для нападения. Он не имеет права отступиться и упустить из виду хоть одну, ведь по округе бродят стаи разъярённых голодных псов, что при любом удобном случае набросятся на невинное животное и без всякой пощады растерзают его плоть, обагрят свои глотки чужой кровью. Инстинктивно. Потому что голодны. Потому что за пределами цивилизации, выстроенной разумными существами, естественный отбор — незыблемый закон, где выживают сильнейшие, имеющие клыки, чтобы нападать, резать и подавлять слабейших.       Он человек, любимое Божье дитя, у него инстинктов нет. Должен ли он следовать жестоким правилам животного мира? Нет, ибо в нём живёт Дух Святой, которого нет в животных. Он должен проявлять милосердие даже к самым заклятым врагам. Таков принцип его вероисповедания, таков его долг христианина — прощать, наставлять и любить. Готов ли он нести его? Если как бремя, то да. Если как гордое знамя, свидетельствующее о его силе воли и благородстве, то нет.       Его взгляд поглощал в себе свет, был пуст и безэмоционален, подобно взгляду мертвеца — стеклянный, жуткий, пронзающий душу, опаляющий холодом и лишающий дыхания. Позади неподалёку раздавалось негромкое блеяние овец, бестревожно жующих жёсткую солому. Рядом с ними нежались друг с другом ягнята. Вздохнув так глубоко и так тяжело, как ему позволили лёгкие, Фёдор положил герлыгу на правое плечо, понурив голову и плавно прикрыв глаза в соблазняющем предвкушении сладкого сна, но каждые десять секунд ему приходилось отдёргивать себя, напоминать об ответственности за стадо, вспоминая свои многочисленные обещания, что висели над ним, точно карающее лезвие гильотины, как дамоклов меч, готовый упасть от одного неосторожного движения. В тот момент прекрасного наслаждения одиночеством он не желал ни о чём думать и нагружать сознание, но мысли навязчиво лезли в голову, окутывая рассудок мутной пеленой. Фёдор, содрогнувшись, нахмурился и сильно напрягся, пока его испуганное сердце неспокойно билось о стенки рёбер, отдавая больной эхоподобной пульсацией в висках. О, как он ненавидел пребывать в тревоге, в раздумьях, уводящих его далеко от реальности. Окружающий мир наливался багрянцем, по голубому небу расползались уродливые трещины, сотрясая эфирное пространство Эмпирея. Тучи наполнялись свинцом, угрожающе опускаясь ниже, а земля уходила из-под ног на чёрное дно небытия. В ушах звенела дьявольская трель, нарастая с градусом тревожности и абсурдности.

— «Снова галлюцинации.»

      Обыденность. Сводящая с ума повседневность, что стала абсолютной нормой с самого детства, с того самого дня, когда он начал осознавать себя и узнавать мир, который, увидев в его рождении дурной знак, никогда не принимал его, отвращаясь и остерегаясь каждого его шага, ненавидя каждый вздох, но слишком боясь, чтобы окончательно уничтожить. Он был не способен описать все ужасы, что видел перед глазами каждодневно и молчал о них, не считая важным делиться частью своего «сокровенного». Говорить о том, что принадлежало исключительно ему. Даже родители не ведали о столь серьёзной проблеме своего единородного сына, но Фёдор не таил обиду на их пороки, на те пренебрежение и невнимательность, сквозящие через натянутые улыбки, потому что считал себя сильнее этого. По крайней мере, он желал иметь такую силу, чтобы прощать без остатка, перестать отравлять себя бесконечной ненавистью и пребывать в круговороте боли от собственных разорительных чувств. Знал о галлюцинациях только отец Сергий. Это была их маленькая тайна, их секрет, о котором духовный отец Фёдора обещал никому не говорить, а он человек Божий, честный и праведный, и все обещания сдерживал, несмотря на то, как скорбь по Фёдору рвала его душу, сколько было переживаний и страха за будущее того, кто не владел своим настоящим.       Но тем не менее отец Сергий не сомневался в стойкости своего ученика и неустанно молился за его благополучие, за что Фёдор всегда оставался благодарным своему наставнику, чувствуя силу любящей молитвы, но даже божественный свет, снисходящий на его несовершенную и сломанную под грузом собственных недостатков сущность, не мог коснуться тьмы внутри его сердца. Тьмы, чья природа была ему неизвестна до сих пор...       — Простите, это Вы дьякон Римско-католической церкви неподалёку отсюда? Фёдор Нечитайло, верно?.. — взволнованный юношеский голос, доносящийся откуда-то сверху, в миг вернул Фёдора в реальность, взбудоражив его душу резко накатившей на чувства волной неожиданности. Мир вновь обрёл свои естественные краски. Галлюцинации отступили. Открыв глаза, он увидел перед собой двух мальчишек примерно одного возраста, оба в лёгких футболках и шортах, на глаза падала растрёпанная чёлка. Сразу видно — местные ребята. Ничем не примечательные.       Названный молча кивнул.       В общении с людьми, неважно, кем они приходились ему, Фёдор предпочитал быть сдержанным и закрытым, мнительность не позволяла ему вести себя дружелюбно, лёгкость в диалогах была чужда его пониманию. В его поведении отчётливо ощущался шлейф холода, недоступности. Возведённая для неприятелей ледяная цитадель бережно хранила обитель его внутреннего «я», не внемля грубой силе и давлению внешних сторон. Неприступный грозный стан, оказывающий безжалостное сопротивление каждому, кто жаждал однажды станцевать на его могиле и пометить в календаре дату его смерти радостным событием, своеобразным праздником, а таких отчаянных ненавистников у Фёдора ещё со школьных времён всегда было предостаточно. Пришлось ли ему ожесточиться ради личной безопасности? Он не думал об истинности ответа, поскольку считал его поиски оправданием жестокости, растущей в нём и по сей день. Он сам по себе всегда желал иметь как можно меньше контакта с людьми, в идеальном варианте вообще не видеть и не слышать их. Это был его осознанный выбор, и он отлично знал чреватость отшельнического образа жизни, бесконечного цикла одиночества, что со злорадной терпеливостью ждала возможность всплыть в ближайшем будущем за его возмутительное нежелание социализироваться. Независимость дороже любой дружбы, отношений и родственных связей — таков принцип жизни Фёдора, хотя это жизнью он тоже не хотел называть.       Скованность жестов выдавала их волнение. Мальчики, явно нервничая, кое-как связывали слова, постоянно толкая друг друга в плечо, чтобы побудить другого начать говорить и прервать затянувшееся неловкое молчание. Картина весьма уморительная, но и к тому же утомительная. Успокоившись, старший, собравшись с силами, набрал в грудь побольше воздуха и возобновил диалог:       — Можно у Вас спросить? — Фёдор заинтересованно наклонил голову в бок, внимательно рассматривая паренька, в особенности всматриваясь в карие, бегающие от смущения глаза. Ему было нескрываемо приятно от того факта, что перед ним так трепещут, но в то же время он думал, что такая опасливая осторожность излишняя, её избыток может даже оскорбить. Он всего лишь дьякон, даже не пресвитер. Промолчав несколько секунд, Фёдор безучастно проговорил:       — О чём? — парни вновь замешкались, кажется, испугавшись столь равнодушного и холодного тона пастыря, но то, за чем они пришли к нему, оказалось важнее сомнений и пересилило страх. Младший, перебив своего товарища, быстро договорил за него:       — О вере!.. христи-..анской. Точнее, о том, что правильно, а что нет… — от услышанного ответа Фёдор слегка приподнял брови в жесте приятного удивления, открыв мальчишкам свой выразительный глубокий взгляд, в котором читалось одобрение, смягчающее естественную в его модели поведения настороженность в присутствии незнакомцев, — нам просто нужно знать, что делать, как поступить.       Они, почти синхронно выпрямившись и убрав руки за спину, с терпеливостью, граничащую с почтением, ожидали дальнейших слов дьякона. Фёдор, расслабившись, ответил простое:       — Валяй, — в их глазах мгновенно зажглись стаи звёзд, уголки губ тронула глупая улыбка. Парнишки искренне обрадовались, но тут же посерьёзнели, будто не желая портить о себе впечатление. Фёдору показалось такое поведение весьма забавным, пусть и неуместным, но он промолчал об этом и просто тихонько хмыкнул. Всё-таки дети, носители хрустальной чистоты, беспорочные в своём доверии к миру. За их душами нет настоящих прегрешений, только неразумная, гибкая, уязвимая невинность.       — Что делать, если хочется выиграть, пускай и нечестно? — наступила тишина, прерываемая только блеянием белошёрстных овечек за скамьёй и шелестом травы. Мальчики пали в ступор, не зная, куда себя деть и как выбраться из оцепенения, пока Фёдор перебирал мысли, пытаясь сформулировать нужную. Победа в любых формах всегда желанна, вкус славы сладок и вызывает привыкание, но не каждое достижение благородно и не всякий выигрыш достоин хвалы. Пути, выбираемые для быстрого получения желаемой цели, зачастую скверны и вымощены к вратам Ада, но именно лёгкость, бесцеремонно отпускающая всю ответственность и груз забот, манит человека, унижая его до состояния раба, готового выколить себе глаза, чтобы не видеть коварство короткой дороги, терновые шипы, что в конце-концов разорвут его плоть и остатки надежд на мелкие куски.       — Выигрывать приятно, не так ли? — кинув исподлобья взгляд на мальчишек и опустив тон голоса до полушёпота, спросил Фёдор, получив положительные кивки. Он видел их насквозь, всю их дрожащую взволнованность и яркий огонь, желающий разгореться ещё сильнее, ещё пуще, поглотив и воплотив в себе все дерзновенные амбиции, что питали их, как вода питает почву, как младенец насыщается молоком матери.       — Но победа должна быть честной, достигнута собственными усилиями, иначе в ней нет полезности.       Не скрывая печали, парни вслед за его словами удручённо кивнули. Эта тоска, отразившаяся на их бледных лицах, сморщенных в отчаянии, не осталась незамеченной.       — Что вы получите за эту победу? — дополнил Фёдор, посмотрев на них с тонким намёком на любопытство, в один неожиданный момент, поймавший его в уязвимости, поняв для себя, что желает помочь мальчикам, не только по причине того, что он обязан помогать нуждающимся, как служитель Церкви, но и потому, что сам проявлял интерес к их проблеме, стоящей за вопросом в напряжённом молчании. Он с самых ранних лет и вплоть до сегодняшней процветающей в рассвете сил и энергии юности не знал никого, кого мог бы назвать «близким», в ком мог бы найти утешение и разделить редкие проблески радости. Фёдор не хотел оставлять мальчишек в одиночестве, позволять им познать то, что пришлось познать ему — быть вынужденно сильным, носящим на себе клеймо анахорета, которого предаёт даже земля из-под ног.       Старший ответил начистоту:       — Если мы выиграем в школьном соревновании, то получим зачёт по физкультуре. Он нам катастрофически нужен, потому что у нас двоих… — парень замялся и резко замолчал, а взгляд упал к ступням. Стыд заставил его побледнеть, мёртвой хваткой сжав связки в горле. Его ладонь метнулась к затылку и больше не двинулась, скованная в отвращении к горестным обстоятельствам, в которых они оказались по собственной неусмотрительности.       — Выходят чистые двойки… — понимая безнадёжность положения, договорил младший, тоже опустив взгляд. — Мы пропускали уроки около месяца из-за напряжённых отношений с физруком.       Взбодрившись от наплыва негативных чувств, он выплеснул с ядом в голосе:       — Ненавижу его! Только и делает, что мозги всем выносит. Как к нему не относись, он всегда найдёт причину за то, чтобы зарядить в подзатыльник!       — Согласен, — кивая, поддерживал старший, скрестив руки на груди. — самый отвратный учитель!       Фёдор не отвечал, позволяя остаткам ненависти развеяться в дымке смолистого томления, что последовало позже, когда парни взяли себя в руки и смирили кипящее бурление внутри. Он не требовал от них справедливого суда, не ждал проявлений праведного гнева или милосердия, всё ещё ставя во внимание тот факт, что они — дети, неопытные в жизни и зачастую импульсивные в стремлении защитить себя и оградиться от осуждающих взглядов и грубых голосов, шепчущих наказания, даже когда груз вины давит исключительно на их плечи. Фёдор не задумывался над рациональностью этой ненависти и сомневался, что она присутствует в здоровых количествах, пребывая в сознании фрагментами. Голос вразумления, доносящийся из глубин сознания, невозможно услышать точно также, как нельзя услышать порхание бабочки на фоне суетливости светских обществ. Детям свойственно бояться тех, кто их не любит, неопределённость не даёт чувства безопасности, отказ от заботы напрягает и воспринимается как угроза, а по мере взросления страх сгорает, возрождаясь в чувстве постоянного негодования, которое может либо смягчиться, либо стать ненасытным и зверски жестоким. Фёдор смутно, но всё ещё помнил своих учителей, тех, которых, как он думал в подростковые годы, справедливо презирал за некомпетентность, тираническую строгость и, что самое невыносимое, за отсутствие любви. Он мог понять чувства мальчиков, вообразить примерные причины их непринятия и нежелания идти на капитуляцию, договариваться на мирных условиях с «врагом», не включая в счёт уже сказанное и не сваливая мысли к банальному выводу о том, что они просто неблагодарные и осознанно отказываются видеть в ненавистном учителе личность с другими, менее суровыми характеристиками. Не хотят. Имеют ли на то право? Не Фёдору взвешивать на весах правосудия их решения и не ему выносить приговор. Он не судья, не прокурор и не адвокат. Он – пастырь, духовный наставник и опора веры, призванный освобождать людей от рабства тьмы и греха, позволять им обрести прощение и внутренний покой. Всегда добр, всегда милосерден, даже если вынужденно.       Ветер легонько развивал пряди волос, играясь с ними, тёплыми потоками грея и расслабляя лицо, разглаживая следы хмурости. День был таким ясным, что от количества света, бьющего по глазам, можно было ослепнуть. Небесный свод в надменном величии хладнокровно взирал на истекающую грязью землю. Стаи облаков покинули глазурные реки, оставив стены небес пустыми. Это придавало им изящности и волшебной прелести. Столь прекрасная погода никак не сочиталась с печалью двух мальчишек, находящихся на грани падения в уныние. Фёдору было больно на них смотреть.       — Если мы не исправим ситуацию, то нас просто сплавят на второй год… — мальчики, подняв глаза, преисполненные горести, пронзили своими взглядами сердце Фёдора с такой интенсивностью, что у него перехватило дыхание. Настолько, что он отчётливо почувствовал, как что-то острое и тонкое, точно иголка, кольнуло в его груди. Что-то очень горькое и неприятное, а боль, как эхо, отдалась по всему туловищу барабанной дробью. Точно также — невинно и нежно — смотрели на него маленькие, ещё совсем слабые ягнята, просящие у своего пастуха ласку и капельку внимания.       — Отец дьякон, мы ведь согрешим, если будем жульничать?.. — и тогда Нечитайло не мог проигнорировать их вопиющий зов, их огромную нужду в его поддержке. Отказать в помощи детям было бы бесчеловечно и непростительно с его стороны. Аморально. Он же не такой. Он ученик Христов, защитник слабых и пророк слова.       — Согрешите, дети мои, — Фёдор всегда говорил правду, ибо как бы она ни была жестока… она всегда будет лучше любой, даже самой пышной, красочной лжи. Правда может глубоко ранить, но по крайней мере этот удар будет ожидаем, в отличие от удара лжи, которая всегда бьёт исключительно сзади. В спину, в итоге причиняя боли в разы больше, — но… — Нечитайло встал со скамейки, крепко сжимая в руках свою герлыгу, по привычке опираясь на неё. Мальчишки же не смели отрывать от него взгляды, с трепетом ожидая, когда дьякон договорит.       — Я знаю, как вам помочь.       — Как? — увидев, что парни вновь обрели радостный вид, Фёдор блаженно, с ноткой нескрываемого довольства улыбнулся. Видеть радость на лицах других всегда приятно. Подлинная улыбка побуждает к желанию поддаться веселью, притянуться к безмятежности. Если ты, конечно, не раб зависти.       — Расскажите, отец дьякон, пожалуйста! — почти взмолил младший, прильнув к белоснежному плащу-накидке дьякона, внешне напоминающий монашескую мантию. Фёдор так её и называл — мантия, только добавлял к ней «дьяконская» для уточнения своего сана во избежание недоразумений и лишних расспросов. За мальчишкой, набравшись смелости, последовал и старший. Фёдор, вздрогнув от лёгкого ошеломления и мимолётного дискомфорта от чрезмерной тактильности, к которой его тело отчаянно не хотело привыкать, никогда толком не чувствуя на себе прикосновений, всё же не стал отталкивать их от себя и, ласково приобняв двоих за плечи, поинтересовался:       — Скажите, вы верите в существование Бога? Только говорите правду. — голос Фёдора звучал твёрдо и чётко, не оставляя места для возражений, но тем не менее дружелюбно, не слишком надавливая на них, чтобы дать нужное пространство для размышлений и возможности открыться, не боясь осуждения и притеснения. Отступив от него, мальчики серьёзно задумались. Дьякон молчал, терпеливо ожидая ответа, продолжая рассматривать парней внимательным в своей скрупулёзности к деталям взглядом. Своим рвением и упорством они напомнили ему о том, каким он был в детстве. Пусть он не был гиперактивным и никогда не проявлял чрезмерного горящего энтузиазма, но он всегда стремился к великому, к высшим познаниям и поиску одной-единственной истины, найдя её в вере, устаканившись в католицизме. Проявлять любопытство — важно, быть любознательным — почётно, и Нечитайло внутренне радовался за них, за присутствие и процветание благоразумия в их совсем юных умах, что, как бы грубо это ни звучало, встречалось крайне редко среди нынешних подростков, часто страдающих максимализмом и различными нарциссическими язвами, наподобие синдрома восьмиклассника или комплекса Бога. Да, прогуливать уроки физической культуры без справки было не столь разумно и больно опрометчиво, но Фёдор понимал, каково это — ходить на уроки нелюбимого учителя и постоянно хватать от него различные моральные побои, так как сам сталкивался с такой неприятной ситуацией в начальных классах. Он не мог отвернуться от них, от тех, кто смотрел на него, как тонущие на спасательный круг.       «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих» — как же Фёдор ненавидел эту фразу. Каждой фиброй своей души, презирая до брезгливости. Он прожигал взглядом и мысленно проклинал каждого, кто говорил её ему в упрёк, когда он пытался оказать помощь кому-то из своих ближних. Каким моральным уродом нужно быть, чтобы принимать столь мерзотные слова за истину? Юный дьякон, к сожалению или к счастью, ответа на данный вопрос не знал и не хотел узнавать, откидывая гнусную фразу от себя, как ядовитую змею, растаптывая и вдавливая в землю.       Первым высказался старший:       — На самом деле… верим и не верим одновременно. Хочется прийти к вере, но сомнения тянут назад, — Фёдор, оперевшись о герлыгу, быстро кинул через плечо взгляд на овец, чтобы проверить их. Все в сборе и не разбежались. Облегчённо выдохнув, Нечитайло вновь повернулся к юнцам, показывая, что готов полноценно вникнуть к их словам. — Всё же наука не способна доказать или же опровергнуть существование Бога. У неё нет технологий для такого… исследования.       — Ага… — кивнул другой мальчонка в знак согласия, рассеянно смотря куда-то в сторону, — но мы знаем, что Иисус Христос существовал в реальности.       — Он подтверждённая историческая личность, — мягко улыбнулся старший, нечаянно столкнувшись взглядами с будущим пресвитером. По телу пробежала крупная дрожь от нахлынувшего холода, свернувший нервы в тугой узел, а тело сотряслось, точно при ударе электрическим током. Парнишке показалось, что лишь при простом желании юный дьякон мог испепелить любого, ворвавшись острием взгляда в саму душу, разорвав её изнутри, разбить сердце вдребезги, окутать разум кромешной тьмой. Разузнать все тайны, проникнуть в самые сокровенные мысли и обличить самые тяжкие грехи. За считанные секунды. Он, с заметным усилием проглотив ком, застрявший в горле среди связок, неуверенно добавил:       — и Вы на Него очень похожи…       Фёдор, распахнув глаза, тут же замер, когда столь нежные и чистые слова со стороны парнишки, невинно взирающего на него, дошли до его слуха и обосновались на корочке сознания, оставив в оцепенении. Он удручённо отвёл взгляд в сторону, кажется, на мгновение задумавшись, а после же спросил, как бы уточняя:       — Ты почувствовал это духом или просто сравнил внешность? — Фёдор правда пытался не говорить это сквозь зубы, но внутренняя неприязнь сводила мышцы почти по всему лицу. Отвратительно. Ему категорически не нравилось, когда его сравнивали с Христом. Он был недостоин такого, не заслуживал, чтобы в нём узнавали Единородного Сына Божьего, но люди, в особенности миряне, продолжали смотреть на него с подлинным изумлением, словно в действительности видели перед собой Того, Кому они каждодневно возносят молитвы.       — По-честному: внешность… — неудивительно. Фёдор может и пытался внешне вести праведную жизнь, соблюдал все посты и каждое воскресенье отдавал всё своё свободное время чтению священных Писаний и молитве, но его душа была полна беспросветного мрака, имела на себе множество ожогов от огня Ада, в который он погружался, как в бездонный омут, на постоянной основе, неспособный прервать этот порочный круг, бесконечный цикл безумия и агонии. И языки пламени не уничтожали его, словно принимая за своего. Его сердце было изранено копьями гнева и злобы, поражено ненавистью ко всему дышащему на Земле, и об этом ведал только его духовный отец, но старался закрывать глаза, не сообщая о душевных проблемах своего падавана протоиереям и епископам во имя спокойствия самого Фёдора, чтобы никто не смотрел на него с откровенным укором и непринятием и, что самое страшное, с мыслью о том, чтобы изгнать под предлогом анафемы, что поставит окончательный крест на его дальнейшей жизни. Никто не знал о том, насколько велико было его презрение к человеческому роду, о его глубинной мизантропии, которую он, будучи христианином, хотел и многократно пытался подавить. За неспособность Нечитайло полноценно прощать, наставлять и любить людей архиереи могли исключить его из сана и запретить помогать вести службы. Отец Сергий не допускал, чтобы кто-то узнал, что с Фёдором что-то не так и самостоятельно пытался спасти его без сторонних советов и помощи. Уберечь, сохранить, защитить. Пусть было тяжко.       Пытаться врасти Фёдору всеобъемлющую, жертвенную любовь к человеку — это всё равно что пытаться перевоспитать Сатану. Разве будет толк, прогресс, хоть малейшие изменения? Вряд ли, но иерей не сдавался. По крайней мере, не смел сдаваться.       — Это послужило вам причиной подойти именно ко мне? — выйдя из потока мыслей, гудящих в его голове, точно рой потревоженных пчёл, как-то отстранённо спросил Фёдор, ощущая, как в его груди разгорается пламя, сжирающее его нутро. Белый шум на фоне странных неразборчивых голосов резал перепонки, сжигая трезвость ума. Больно.       Когда душа горит — искры сыпятся из глаз. Так ли это?

— «Я не знаю.»

      Голос мальчика отвлёк его от дальнейшего погружения в раздумья.       — Да, – утвердительный кивок, – Вы выглядите как тот, кому можно доверять. Да и многие жители деревни говорят о Вашем бескорыстии, о том, что благодаря Вам многие недуги ушли из их жизней… как по волшебству, — посмотрев в сторону туманного горизонта, откуда размыто виднелись крыши деревянных домов, проговорил юнец задумчивым, тихим голосом, пытаясь больше не всматриваться в глаза дьякону. Слишком страшно, слишком невыносимо. — Они Вас уважают.       — И любят. — дополнил младший с радостной улыбкой, посмотрев снизу вверх на Фёдора, не терзаемый никакими страхами, в отличие от своего товарища по несчастью. — И мы подумали, что Вы можете наставить нас на верный путь, чтобы мы не наделали ошибок…       Несколько ягнят, изначально шедших к своему пастуху, к которому за последний месяц, полный безмятежной тишины и лишённый тревожных событий, уже успели привыкнуть, посмотрели на мальчишек и сразу подошли к ним. Парни, поражённые самыми милыми чувствами, опустились на колени и осторожно начали гладить маленьких детёнышей, лаская их за ушком. Фёдор сухо подозвал ягнят к себе, и они сразу прильнули к ногам своего пастыря, желая получить от него такую же заботу, но он лишь равнодушно провёл ладонью по их белым макушкам и, соприкоснувшись спиной к задним панелям скамейки, снова о чём-то задумался, впредь не обращая внимания на малышей. Мальчики расстроились от простодушия Фёдора точно также, как и неполучившие нужное количество ласки ягнята. После он с закрытыми глазами проговорил:       — Если я вам помогу, вы пообещаете мне, что будете ходить на проповеди отца Сергия Романенко и искренне уверуете? — парни недоверчиво отвели глаза, гонимые большущими сомнениями, которые заставляли их колебаться перед выжидающим, испытывающим вопросом дьякона. Иметь веру и представлять её — это большая ответственность, от которой нельзя отрекаться. Готовы ли юнцы взять кресты, что станут им бременем на земле, и пойти по истинной стезе жизни вслед за другими верующими? Оба находили множество причин сомневаться в себе и своих возможностях, относиться мнительно к концепции вероисповедания, искать оправдания и иные отмазки, но с каждой новой мыслью баррикады сокрушались, и мальчики всё охотнее думали о том, чтобы согласиться на условия будущего священника. — Если я вам докажу, что Бог существует.       Мальчишки тут же встрепенулись и торжественно воскликнули:       — Конечно! Мы обещаем, что каждое воскресенье будем посещать Мессу! — может быть, они не отличались аскетичным образом жизни и не просвещались так глубоко в тему католического христианства, как просвещался Нечитайло ещё будучи пятилетним ребёнком, но на удивление основные термины знали, что радовало душу Фёдора и заставляло гордиться за мальчиков, за их неравнодушие к религии, пусть с виду и не скажешь, что их могут интересовать столь скрупулёзные, высоко нравственные вещи.       — Наш старший брат служит протодьяконом в Церкви, в которой служите и Вы, отец дьякон.       — И мы будем ходить вместе с ним!       — Только, просим Вас, помогите…       Фёдор благосклонно кивнул в знак согласия. Он, встав, по просьбе самих парней поочерёдно благословил их, осенив крестным знамением, хотя полноценного права на это пока что не имел, но сделал для них исключение, понимая, что им это было необходимо. Очень сильно необходимо.       — Нам нужно Ваше благословение и заступление или иначе родители нас никогда не простят за… такое... эм, пренебрежение к учёбе... — крепко взяв за руку Нечитайло, словно видя в нём последнюю надежду, почти прошептал старший, утопая в благодарности, но оставался строго сдержанным, стараясь вести себя достойно, чтобы не смущать Фёдора, поняв для себя, что он не столь простой и любвеобильный человек в общении, но это не имело значения и никак не колебало растущую привязанность.       — Я понимаю, мальчики, но в следующий раз просите благословения только у отцов Церкви, например, у священников. Я пока что только дьякон и не имею права благословлять вас, — Фёдор, подозвав к себе стадо овец, которое уже через несколько секунд крутилось возле его ног, взял свободной рукой герлыгу. — Пускай это останется между нами. Не нужно, чтобы другие знали об этом.       Мальчики в ответ кивнули, полностью принимая в себя его слова.       — Отец дьякон, а можно подержать Ваш посох, пожалуйста? — Фёдор, тут же отринув все гнетущие мысли, тепло улыбнулся, позволив себе добрый, весёлый смешок, умилённый вопросом младшего мальчика. Дети в действительности безгрешны, оттого столь добры ко всему миру. Оттого так наивны и уязвимы. Их портят и ожесточают злые взрослые, не более.       — Это герлыга, дитя моё, она есть у каждого пастуха. Она нужна, чтобы ловить овец, которые пытаются сбежать из стада. И да, держи. — передав младшему своё приспособление для ловли овец, сказал Нечитайло, не боясь за свою излюбленную герлыгу.       — Понятно… Спасибо, отец дьякон! — он верил, что мальчишка будет относиться к ней крайне осторожно и не повредит её.       Идя по ухоженной, чистой тропинке, сделанной из бетонных плит специально для прихожан, все вместе они направились в сторону Римско-католической Церкви, где и служил Фёдор уже не первый месяц. Он стал дьяконом благодаря упорству своего духовного отца, который сумел уговорить главу прихода взять его в сан и рукоположить в дьяконы через хиротонию. Архиереи ещё долго пребывали в неподдельном изумлении, узнав, что иерей Сергий сумел договориться с самим настоятелем на то, чтобы сделать Фёдора активным участником жизни Церкви, но многие, несмотря на смешанные чувства от первого впечатления о Нечитайло, душевно приняли его, оказывая ему поддержку не меньше, чем другим дьяконам, только-только прибывшим на службу в Церковь, пусть изначально с Фёдором было трудновато из-за его апатии, граничащей с пассивной социопатией. Но шло время, и Фёдор поправлялся, медленно излечивая свои раны, отгоняя тени прошлого и зацикливаясь на нынешнем, стараясь не тревожить старые шрамы, из которых в любой, даже самый неудобный миг могла начать сочиться кровь вместе с едкой желчью. Он регулярно исповедовался, причащался и на время успокаивался, пребывая в полном уединении и молчании с иконами и лампадами, расставляя их вокруг себя, как защитный круг от мутных идей, жутких мыслей и состояния отрешённости, что подбирались к нему медленно, но расчётливо, точно хищники преследовали свою любимую добычу. В нём что-то было не то. Что-то странное, пугающее и неизведанное творилось в его душе, скрытое от любопытных бдительных глаз, царапая стенки сердца и оставляя после себя зияющую пустоту, а постоянные разговоры с самим собой, чаще всего полные раздражения и тихого рычания под нос, настораживали не только ближайших к нему дьяконов, с которыми он вынужденно совместно вёл службы, но и протоиереев, которые толком не пересекались с представителями первого сана. С Сергием Романенко разговаривали многие, начиная с мирян, заканчивая Владыками, но он упрямствовал, непоколебимо стоял на своём и продолжал уверять всех, что с его чадом всё прекрасно, он полностью здоров и нормален, что им стоит проявить добродетельное смиренное терпение и смягчиться к нему, ибо он их ближний, их брат.       Такой же как все. не так ли?       Неординарное поведение Фёдора пугало, но и завораживало одновременно. По крайней мере, он во многом нравился мирянам, да и отзывались они о нём крайне положительно, хвалили и благодарили за оказанную моральную помощь. Может быть, это и была причина, почему Фёдор не потерял свой сан ещё в первые дни службы. Только Бог знает.       — «Всё, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, — и будет вам». Вы знаете, кто сказал данные слова? — посмотрев вниз на идущих рядом с ним мальчишек, внимательно рассматривающих аккуратно вырезанные узоры на его герлыге, поинтересовался Фёдор.       — Что-то знакомое… — задумался старший, приложив пальцы к подбородку, отчаянно пытаясь вспомнить, где он мог слышать эту цитату. Младший же, не став тратить время на пустые размышления, сразу сдался:       — Нет, не знаем, — подняв глаза, ответил мальчонка со спокойным выражением лица, его брат же, вздохнув, тоже смиренно согласился с ним.       — Это слова Христа. Все молитвы, что мы возносим в Небеса, слышны Богу. Надо только искренне попросить, чтобы задуманное сбылось, если, конечно, твоё желание нескверно и имеет благородную цель. — подойдя к вратам Церкви, направив взгляд на икону Святой Богоматери, расположенную в самом верху посередине, как главный символический и религиозный атрибут, направляющий верующих к свету истины, и около трёх раз перекрестившись слево направо пятью пальцами, сказал Нечитайло, после чего кинул короткий взор на юных последователей христианской веры. Мальчики перекрестились по его примеру, полностью соответствуя и позе, и движениям, но упуская одну важнейшую деталь: в них отсутствовали в нужных количествах благоговение и почтение. Фёдор понимал, что они сделали это не со всей осознанностью, а лишь потому, что «так надо», «так правильно», но он не расстроился из-за этого, приняв как за данность и питая сердечную надежду на то, что по мере погружения в новое учение они смогут прийти к просветлению и обнаружить в себе жажду обрести яснознание.       — Вы должны молиться как можно дольше и как можно тщательнее, и я обещаю вам, что победа будет за вами.       Мальчишек вновь атаковали сомнения. Они, засуетившись и изредка переглядываясь на друг друга, спросили:       — Вы уверены, что это сработает? — их скептицизм был абсолютно понятен. Они вряд ли когда-нибудь молились и не ведают о силе словесного обращения к Богу, но юный дьякон не видел в этом серьёзной проблемы. Научить несложно, самое главное — разжечь в них желание и стремление к совершенной молитве, дать им определённую дисциплину, которую они будут выполнять во имя процветания и развития своих душ. Он спокойно ответил:       — В этом суть: быть непоколебимо уверенным в заступничестве Божьем, пребывать в ожидании Его милости. — осторожно взяв у мальчишек свою герлыгу, Фёдор, передав её быстро подошедшему к нему дьякону в белом стихаре, жестом открытой ладони указал на овец. Кажется, давно зная о молчаливости своего духовного брата, дьякон сразу же без дальнейших разъяснений повёл стадо за собой, и совсем скоро они оказались в небольшом деревянном загоне. На время, их потом увезут во двор Донского Старочеркасского мужского монастыря. Надёжно закрыв калитку, дьякон подошёл к Нечитайло и, сложив руки перед собой, бестревожно, почти монотонно произнёс:       — Ваш духовный отец Сергий желает видеть Вас сегодня вечером после Мессы, около конфессионала. Сегодня Вы собираете пожертвования при Владыке Константине.       — Сообщите, что я прибуду не позже восьми. Благодарю за сообщение, — сохранив безэмоциональное выражение лица, не дрогнув и скулой, сказал Фёдор, обменявшись с дьяконом лёгкими взглядами и быстрыми кивками. Склонив головы друг другу в качестве прощания, дьякон скрылся из глаз в сторону Святых врат, и, убедившись, что они остались совсем одни, Фёдор продолжил:       — Тем более… я также буду горячо молиться за вас. Вы не будете одни. Сегодня, к сожалению, я при одном из представителей епархии… Поэтому я не смогу увидеться с вами после сегодняшней Мессы. Владыка из меня все соки выжмет… — поддавшись гневному недовольству из-за осознания того, что сегодня вместо службы ему будут читать многочасовые лекции и с поднятым подбородком говорить о том, что у него «отсутствует» компетентность, угрожая безжалостным исключением из сана, Фёдор постарался как можно быстрее успокоить себя и безропотно смириться с тем, что ему уготовано на сегодняшний не столь радостный день. Хотелось сопротивляться, хотелось пропустить Мессу и вообще не видеться с Владыками, но выбора у него, как у представителя низшего сана, особо не было. Это была его священная обязанность, честь и долг – служить и прямо присутствовать на Таинстве Евхаристии, свидетельствуя великую благодать, опускающуюся на смертные тленные тела сынов человеческих. Мысль, что он исполняет деяние, угодное Богу, помогало ему побороть отвращение и подбадривало унывающий дух.       — Всё хорошо, отец дьякон? — забеспокоившись, осторожно спросили парнишки, прервав напряжённую неуютную тишину, подойдя поближе к Фёдору, взяв за край белоснежного рукава, несильно дёргая, чтобы вернуть его в настоящий момент и заземлить. Заставив себя расслабить плечи, он, не сумев скрыть тоску, что въелась ему в кожу, заставив её побледнеть, опустив тон голоса на октаву ответил:       — Всё в порядке, мальчики, – уверял он, тщательно выговаривая каждое слово, чтобы случайно не запнуться, положив руку к сердцу, хотя потухший взгляд выдавал его печаль, –тпросто работа сегодня предстоит… тяжёлая.

— «Даже слишком тяжёлая.»

      — Нам жаль, что мы ничем не можем помочь, отец дьякон… — Фёдор, почувствовав между рёбер сильнейший укол вины и настойчивое давление стыда за проявленную слабость, попытался утешить юнцов. Они не должны карать себя за то, за что не несут никакой ответственности.       — Ну что вы, милые, — присев на колени, не боясь испачкать свою белую, как первый снег, рясу, дабы сравняться с мальчиками в росте, заговорил Нечитайло, в жесте утешения положив ладони на плечи юнцов, ободряюще сжав. Он знал, что архиереи изрядно покалечат его нервную систему недовольными возгласами за грязное от травы и земли одеяние, обвинят в кощунстве и вновь пригрозят исключением из сана, но тогда, честно говоря, ему было всё равно. Он, как служитель Церкви, должен заботиться о людях, а не о своём внешнем виде.       — Вы обрадуете меня, если сегодня произнесёте свои первые молитвы. Это будет для меня в сто раз лучше, чем любая физическая помощь. Не переживайте.       — Раз так, то мы обязательно попробуем! — парни взбодрились, а вместе с ними полегчало и Фёдору. Впредь он не задумывался о своей сегодняшней нерадостной службе и о возможных неприятных ситуациях, что могут возникнуть между ним и Владыкой Константином, столь хорошо известным своей мнительностью по отношению к новым служителям, но подлинно восхищался парнями и их рвением. — Научите нас, пожалуйста, правильно молиться. Ну, молитвенному правилу…       Встав и быстрым пренебрежительным взмахом руки отряхнувшись от всевозможной грязи, не столь беспокоясь об опрятности своего одеяния, Фёдор ласково улыбнулся мальчишкам.       — Тогда за мной, дети мои! — они улыбнулись ему в ответ.

⋅˚₊‧ ⁺‧ ⋆♱⋆ ‧⁺ ‧₊˚⋅

      В высоких стенах Церкви, стойко стоящих уже не первое десятилетие как барьер от ядовитой грешности Земли и защищающих от мирской шумной суеты, облитых нежным тёмно-синим светом, просачивающимся сквозь изящные витражи, возведённые из тонкой мозаики, что хранила в каждой драгоценной детали кусочек Библейской истории от трагических сюжетов Ветхого Завета, обещающих пришествие Мессии, до изображений Девы Марии с младенцем Иисусом, чья величественная фигура пребывала в окружении святых ангелов, воспевающих Её славу, и белых голубей, возглашающих благую весть о спасении падшего рода человеческого, они находились вплоть до самого вечера, впитывая в своё существо что-то невиданное глазу и непонятное разуму, но открытое чистому любящему сердцу. Так ощущается... благодать?       Фёдор, показывая мальчикам иконы, с энтузиазмом и ревностной скрупулёзностью, боясь упустить хоть одно важное замечание или любопытный факт, рассказывал им о подвигах христианских мучеников, о том, как именно они молились Богу, о чём просили и что в итоге получали. Следя за сохранностью их внимательности и сосредоточенности, он объяснил им, что католикам принято молиться с закрытыми глазами, преклоняя правое колено и слаживая руки ладонь к ладони – традиция религиозных общин, уклад праведников и поощрение дисциплины, полная исключительного благоговейного почтения. Молиться можно шёпотом, вслух или мысленно – это не имеет решающее значение. Значение имеет содержание самой молитвы и искренность того, кто её произносит, но Бог слышит каждый наш зов, будь он полон отчаяния или же радости, так что ни одна молитва не остаётся без внимания Творца. Просто время на исполнение ожидаемого бывает разным, а иногда молчание – это тоже ответ, намного ценнее любых немедленных действий.              — Молитва — это в первую очередь обращение к Богу и поддержка духовного составляющего нашего «я». В ней можно каяться, высказываться, просить и благодарить. Быть искренним, настоящим, — а парни слушали его взахлёб, услаждаясь его речами и вникая к каждому слову, поглощая свежую информацию, как жаждущий поглощает воду после долгого пребывания в пустыне. Они никогда бы не подумали, что такие вещи – сакральные и далёкие от светской повседневности – заинтересуют их умы, что они, возможно, совсем скоро станут нитями в огромном гобелене христианской религии, сплетаясь душами с сотнями миллионов верующих по всему миру, держа сердца в общем мире и гармонии...       — Теодор, — неожиданно низкое, надтреснутое шипение, почти отдавшееся эхом по всему помещению, раздалось где-то во тьме коридора, не на шутку испугав мальчишек. Фёдор, признав того, кому принадлежал голос, сразу нахмурился, его плечи обдало хладом напряжённости, а взгляд сузился на до боли знакомой фигуре. Седые струящиеся волосы, гладко выглаженная чёрная сутана с фиолетовыми пуговицами и вечно озлобленный на весь мир взгляд.       Епископ Константин Селиверстов… Кто же ещё мог, кроме него, с таким грубым и надменным тоном называть Фёдора по его церковному имени? Отложив молитвослов в сторону и крепче приобняв мальчиков, чтобы воссоздать для них ощущение безопасности, Фёдор молча ждал, когда Владыка произнесёт своё первое замечание и, глянув на парней, тихонько произнёс:       — Не бойтесь, уж до вас он придираться не ста-..       — Это что ещё за дети? — не успев даже говорить, как тут же Фёдора беспощадно перебили, а мальчики при виде грозного лика епископа лишь сильнее вжались в Нечитайло, ища в нём спасение от незнакомого старца.       — И Вам здравствуйте, Владыка Константин… — закатив глаза в попытке сдержать проявление пассивной агрессии, непреклонно нарастающей в груди, разгораясь до масштабов лесного пожара, как можно вежливее проговорил Фёдор, не желая нарываться на грубость или провоцировать иные скандалы, но и не хотя притворяться, что между ними налажены хорошие отношения, что они в достаточной степени уважают и ценят друг друга, когда реальность была не такой красочной и светлой, обнажая подлинные насущные проблемы, что теплились внутри тени за пределами того, что каждодневно видели окружающие. Фёдор не был из тех, кто любил спектакли и не желал подавлять истинность чувств, быть покладистым к лжи и кивать на любое недостоверное заявление представителей «высшего света» просто потому, что так надо. Тяжёлый характер, заставляющий его идти на рискованные действия и искать справедливость даже среди самых отсталых в познавании морали шакалов, зачастую ставил его в невыгодное и опасное для авторитета положение, но он и не хотел бы, чтобы было по-другому. — А дети… – на его лице проскользнула ухмылка, прежде чем быть скрытой за безэмоциональной маской, холодной и пустой. Желание поддразнить столь надоедающего епископа выходило за все рамки приличия и субординации, но искушение всё-таки победило сдержанность, – а дети мои.       — Как понимать... – на мгновение он запнулся, – «твои»?!.. — сухо полушёпотом произнёс Владыка, прожигая Фёдора и двух мальчишек, сидящих у него по бокам, взглядом своих серых бездонных глаз, явно не впечатлённый небольшой шуткой и не оценив её по достоинству. Дьякон не дрогнул, своей непоколебимой уверенностью постепенно возвращая парням былую смелость.       — Сыновья, — всеми силами пытаясь сдержать улыбку, без капли трепета перед представителем епархии ответил Фёдор, при этом осознавая, что давит на кнопки и может попасть в беду, которая создаст огромный ажиотаж и шум вокруг его персоны, но ловя себя на мысли о том, что не испытывает волнения перед таким развитием событий. Чтобы уж в край не издеваться над измученными нервами Владыки Константина, добавил: — духовные.       По лицу архиерея было видно, что ему значительно полегчало после уточнения. Нарушение целибата было бы непростительно со стороны Фёдора, как дьякона католического обряда.       — Ты сам ещё ученик и не имеешь права учить молодёжь. Даже не все протоиереи достойны называться учителями, а ты, будучи лишь дьяконом, уже берёшь на себя так много. Так до гордыни докатишься. — упрекнул епископ, одарив дьякона ещё одним недовольным, почти что презрительным взглядом, будто бы он смотрел не на служителя дома Божьего, а на еретика, на что Нечитайло лишь кротко улыбнулся, не отвечая язвительностью.       — Спасибо за беспокойство, Владыка Константин, но не докачусь. Я лишь наставляю этих милых юношей на верный путь, данный нам Господом нашим Иисусом Христом, а учить молитвенному правилу детишек дьякону негрешно, — Фёдор, сохраняя трезвость рассудка и не поддаваясь злобе, прижал мальчишек к себе поближе, совсем как родных детей, дав понять, что просто так он их не отпустит. Если их начнут выгонять, то он либо воспротивиться этому, либо пойдёт за ними. Владыка Константин лишь хмыкнул, уверенный в своей правоте. И чем он отличался от фарисея? Фёдор давно хотел задать этот вопрос другим представителям епархии, желательно всей коллегии епископов, но понимал, что с него любой ценой снимут шкуру за такую дерзость.       — Вы будете в глазах Господа более грешны, чем я, если не позволите мальчикам ознакомиться с основами христианской жизни.       — А ты дерзок, сынок. Даже слишком дерзок… — процедил сквозь зубы епископ, терзаемый нешуточным гневом, который даже не хотел укрощать и проявлять добродетельное смирение. Нечитайло продолжал настаивать на своём:       — Я лишь даю советы по молитве, а не по тому, как лучше всего жить. Не беспокойтесь о душах этих юнцов. Я не Лукавый, чтобы сбивать людей с пути спасения и осквернять их.       Фёдору уже начинала надоедать эта антимония, поэтому, кинув исподлобья достаточно суровый взгляд, раскрывающий всю его недоброжелательность, он перешёл на более грубый тон, впредь не желая терпеть назойливого архиерея.       — Правда? Да только Сатана в тебе живёт. Да и сам ты, как маленький Сатанёнок. — Фёдор совсем тихо усмехнулся, искренне пытаясь держать себя в руках, пускай на пока что плохо выходило. Он не понимал, почему в его груди купалась радость, почему это рассмешило его. Может быть, из-за того, насколько это бредово звучало? Он точного ответа не знал, да в принципе не беспокоился об этом.       — Если я вызываю у Вас раздражение — это не значит, что я делаю это осознанно. Да и притом… — на секунду замолчав, Фёдор расслабленно улыбнулся, от чего епископ пришёл в лёгкое недоумение, — Вы называете меня не только своим сыном, но и именем дьявола, следовательно, Вы дьявола нарекаете своим сыном?       Мальчишкам показалось, что наступившая во всём помещении тишина будет длиться вечность. Они внутреннее запаниковали, пока стыд и жар, навалившийся на щёки, сжирали их изнутри. Сказать такое епископу… это в действительности нужно быть либо Сатаной, либо бессмертным. Пока парни уткнули свои лица в плащ-накидку дьякона, пытаясь не потерять сознание от страха, Фёдор чувствовал себя вполне нормально.

— «Слегка переборщил.»

      Хотя прекрасно понимал, что за такое его уже могут не простить.       — Ах ты наглец… — Владыка Константин начал заикаться от злости, что плескала внутри него за всевозможные края. В тот момент он выглядел, как освирепелый зверь, готовый наброситься в любую секунду, лишь дёрнись не так. Но даже это Фёдора не испугало. Ни капли.       — Да-.. Да как ты смеешь?!       — Это лишь обыкновенный вывод, не претендующий на правду, Владыка Константин. Не серчайте. — Нечитайло говорил это чрезмерно легко и непринуждённо, тем самым заставляя епископа приходить ещё в бо́льшую ярость, чем прежде. Парни же хотели провалиться сквозь землю и даже не смотрели в сторону представителя епархии. У них не было столько безбашенной храбрости, сколько было у юного дьякона. Это и к лучшему.       — …Может быть, настоятель одумается и вышвырнет тебя, как щенка, из дома Божьего…       — Плохо такое желать ближнему своему, Владыка Константин, тем более в доме Христа. Грешно. Очень грешно. — впредь из них двоих Фёдор упрекал архиерея, а не он Фёдора. То, как быстро и здорово поменялись полюса, весьма понравилось дьякону.       — Да и будь я Сатаной — зашёл бы я в это святое место?       — Ты всегда был хитрым, изворотливым. Тебе это не составляет труда. — Владыка Константин говорил это так, словно в действительности обращался к дьяволу, чётко видя его перед собой в своём надменном княжеском величии. Это Фёдора не задело. Он был выше любых колких слов, что люди с самого детства кидали ему в адрес. Он не то чтобы игнорировал их, а просто привык слышать недовольные возгласы и от незнакомцев, и от родных. Вот и всё.       — Ах вон оно что… — монотонно пробормотал он, ненадолго отводя взгляд в задумчивости, — ну, как скажете, Владыка, не смею спорить. — осторожно отпустив парней с объятий и встав на ноги, Фёдор, торжественно раскинув руки, с улыбкой на губах произнёс:       — Признаюсь: я — Сатана! И я собираюсь сжечь эту Церковь со всеми её обитателями сегодня же, так что не смейте меня пускать на Мессу! — чего не сделаешь, лишь бы не идти на службу… А если говорить серьёзно и с внимательностью к деталям, то Фёдор, понятное дело, говорил играючи, в качестве не столь доброй шутки, дабы развеять напряжённую атмосферу. Но ни мальчики, ни епископ не одарили её высокими оценками. Говоря про последнего, Владыка Константин не чувствовал ничего, кроме чистейшей ярости.       — Фёдор! — из коридора, почти что задыхаясь, выбежал молодой священник и, встав между Нечитайло и Селиверстовым, как преграда во избежание столкновения, несколько секунд молчал, пытаясь стабилизировать сбившееся дыхание. Он был взволнован и несколько напуган, что было видно по каменной позе и бледности лица.       — Отец Сергий?.. — признав своего наставника, Фёдор тут же обрадовался, а его глаза засияли самыми яркими огоньками счастья, точно у ребёнка, получившего желанный подарок. — Здравствуйте! — улыбка, полная тепла и воскресшего веселья, расползлась по лицу, как мороженое под солнечными лучами, и Фёдор, подойдя к парням, указал на иерея:       — Мальчики, поздоровайтесь. Это мой духовный отец — Сергий Романенко!       Оба, жутко стесняясь, осторожно проговорили:       — Здрасьте, о-отец Сергий… Приметив ребятишек, иерей, выпрямившись и убрав назад мешающие пряди волос, улыбнулся им в ответ и тоже поздоровался.       — Здравствуйте, ребята. Но после резко перевёл взгляд на своего падавана и, несильно схватив за запястье, прошептал ему:       — …Бери детей и пойдёмте за мной. — после, быстро развернувшись лицом к до сих пор ошарашенному архиерею, мягко, будто заяц перед лисом, и робко спросил:       — Владыка Константин, разрешите?..       — Прогоните этого дьявола, чтоб глаза мои его не видели! — вырвал яростный крик из своей груди старец, на что отец Сергий, мигом схватив Фёдора за руку и потащив в сторону алтаря, протароторил:       — Спаси Вас Пречистая Мадонна, Владыка! — Нечитайло взял за руку старшего, он же успел схватить своего младшего брата, и они почти бегом скрылись на втором этаже Церкви, сохраняя молчание вплоть до того, пока достаточно далеко не ушли от Владыки Константина Селивёрстова.

⋅˚₊‧ ⁺‧ ⋆♱⋆ ‧⁺ ‧₊˚ ⋅

      — Фёдор, когда я говорил тебе, что нужно проявлять терпение и смирение… — ходя из угла в угол почти по всему этажу, иерей Сергий не скрывал свою глубокую тревогу, что отражалась в его бегающем по всей комнате взгляде, пока Фёдор, не сводя с него глаз, сидел на полу рядом с парнями, хранящие молчание. — Ты где был?       Он, мигом встрепенувшись, проговорил на одном дыхании:       — Отец Сергий, я знаю, что клятвы давать нельзя, но я клянусь, что он первым начал! — эмоционально разведя руками, чуть ли не попав по мальчишкам, которые сразу отдёрнулись в сторону, воскликнул Нечитайло. — Мальчики подтвердят. — недоумённо взглянув на дьякона, они лишь отодвинулись от него ещё дальше, явно не желая принимать участие в повседневных «потасовках» Церкви. Сергий тяжело вздохнул, закрыв глаза ладонью, будто пытаясь скрыть свою жгучую тоску. Он выглядел уставшим. Даже слишком уставшим.       — Фёдор, на тебя точит зубы уже вся епархия. Я не смогу в одиночку биться с ними, чтобы сохранить твой сан, — голос иерея звучал весьма подавленно и был отравлен неподдельной печалью. У Фёдора, видевшего безнадёжное разочарование своего учителя, медленно начала отходить ото сна совесть. Сергий был одним из немногих людей, которого Нечитайло очень ценил, любил и осмеливался называть своим близким. Он правда не хотел быть причиной его проблем, стрессов и бессонных ночей, которых в жизни Романенко с появления Фёдора стало довольно много. — Я знаю, что тебе крайне тяжело общаться с людьми, но, во имя Пресвятой Девы Марии, не играйся с огнём…       — Я понимаю, отец Сергий… — юный дьякон слегка опустил голову, жалея о потерянных нервах своего наставника, который до сих пор продолжал поддерживать его, несмотря на всю тяжесть характера Фёдора.       — Но почему Вы так рано? До Мессы ещё около четырёх часов.       Иерей, кратко посмотрев на своего духовного дитя, словно удивившись вопросу, ответил:       — Потому что сердце почуяло, что оставлять тебя одним с епископом — самое худшее решение из всех. — подойдя к Фёдору и присев напротив него на колени, отец Сергий мягко положил руку на его плечо, одарив почти слезливым, полным скорби взглядом, словно Фёдор был на грани неминуемой гибели, и от вида сияющих в пелене подступающих слёз глаз сердце Нечитайло задрожало. Он чувствовал себя виноватым за горестное состояние своего духовного отца, но не был способен выговорить это, сказать об этом вслух. И дело тут было не в гордости. Страх — вот что заставляло его молчать.       — Фёдор… — отец Сергий, вспомнив о мальчишках, всё это время не сводящих с них любопытных глаз, сразу перешёл на шёпот, предназначенный только для ушей его духовного дитя, — признай, что в тебе есть живая часть зла. Он даже ходит за тобой.       — Но это не Сатана. — подняв глаза, возразил Фёдор, вспомнив о словах Владыки Константина, ожидая понимания со стороны своего наставника. Поддержки, в которой он никогда не отказывал своему падавану. Он смотрел на него так по-детски, с самой нежной и чистой любовью, на которую вообще был способен. Он так хотел быть понятым и принятым своим учителем. Не обществом, ему плевать на людей. Иерей Сергий — вот кто был для него настоящим авторитетом. Роднее отца. Ближе неба. Дороже всех ценностей земных, ибо Сергий Романенко был единственным, кто не боялся его, кто видел в нём человека, а не кровожадного беса.       — У него другое имя…

— «Совсем другое. Он совсем другой.»

      Но на сей раз Фёдор не получил своего.       — Дитя моё, дьявол и ангелом света притворяться может, а представляться под иным именем — это проще простого…       — Вы не понимаете. — резко перебил Нечитайло, в один мимолётный миг изменившись в лице. На него напала смутная тревога, намеревающаяся порвать тонкие струны его души, пошатнуть и разбить вдребезги которую не составляло труда. Он хотел договорить, схватить побольше воздуха и рассказать, что именно его так нещадно гложет уже на протяжении стольких окаянных лет, но отец Сергий, отстранившись, лишь тяжело вздохнул, не думая о том, что под этими словами Фёдор скрывал что-то большее. Что-то такое тяжёлое и больное, о чём не хотелось говорить, но нести было невыносимо.       — Фёдор, прошу, приди на службу. Будь рядом с настоятелем, он любит тебя не меньше меня и защитит от нападков епископов.       — …Как скажете, отец Сергий. Заключив в свои объятия, будто пытаясь отдать часть тепла своему истощённому жизнью падавану, иерей осторожно и крайне мягко начал поглаживать его по спине, таким образом успокаивая, точно родитель своё излюбленное дитя. Фёдор умолк, погрузившись в свои омрачённые беспокойством мысли. Он понял, что на данный момент что-то говорить или хотя бы пытаться это сделать — бесполезно. Не имеет смысла. Может быть, оно и к лучшему? По крайней мере дьякон противился этой мысли. Он всегда находился во внутреннем сопротивлении со всем, что было чуждо и странно для него. И миру, и людям, и природе он не хотел и не подчинялся, сохраняя особенную непоколебимую гордость, крах которой бы не потерпел ни в коем случае. Ибо это означало крах его личности и тотальное разрушение всего, что он считал частью своего существа.       — Убереги мальчишек, — прошептал отец Сергий, положив голову Фёдора себе на плечо, утешающе проводя пальцами по его растрепанным волосам, — не позволяй им увидеть того, кого на самом деле опасаются архиереи…

⋅˚₊‧ ⁺‧ ⋆♱⋆ ‧⁺ ‧₊˚ ⋅

      — И запомните: не сомневайтесь в помощи Божьей. Уповайте на Бога даже во время испытаний, что вам предстоит пройти, — день школьных соревнований. Мальчики были на стрессе, а их кожа казалась бледнее самого бледного цвета. Глаза бегали, руки дрожали, не зная куда себя деть, дыхание сбилось, а попытки глубоко вдохнуть заканчивались режущей болью в лёгких. Сердце колотилось, быстро разгоняя кровь по жилам, будто намеревалось выпрыгнуть из груди.       — Я буду молиться за вас и присутствовать на трибуне. Вы справитесь. — Фёдор же был рядом, пытаясь успокоить и поддержать мальчишек перед столь важным событием. Он видел их взволнованность, чувствовал каждой фиброй своей души, как всё их нутро дрожало перед огромным стадионом, полный охваченных интригой зрителей, учителей, скептично рассматривающих список участников, одноклассников, кричащих во всё горло и ребят из других классов, хранящие равнодушное молчание. Фёдор ненавидел такие мероприятия. Потому что там всегда были люди. Очень много людей. Но ради мальчишек, взирающих на него, как на последнюю надежду, он сумел пересилить себя и прийти сюда — туда, где людьми правит жажда зрелищ, где они не будут против кровопролития и возрадуются насилию. Лишь бы было весело.       Когда люди скапливаются в одну кучу, то отличить их от обычного животного стада становится весьма тяжело. Почти невозможно. Фёдор, мелко задрожав от отвращения, утробно прорычал, недовольно смотря на ликующие лица сотен людей. Они все были ему мерзки.

— «Громко.»

      Слишком громко.

— «Мерзко.»

      Слишком мерзко.              И Фёдор мог бы питаться этой ненавистью вечно. Черпать из неё силы, утоляя жажду зла, сделать её своим источником жизни, эмоций и чувств. Он бы мог обрушить весь свой гнев на этот бренный, жалкий мир. Отомстить за каждое мгновение унижения, за всё то неоправданное зло, что люди причинили ему. Заставить человечество взвыть от боли…       …Но вся та злоба, распространяющаяся в нём также стремительно, как яд, растворилась в теплоте света, исходящего из детских невинных сердец, поразив его насквозь, как молния. Мальчики крепко обняли дьякона, всем телом прижавшись к нему, как к родному отцу. В его белоснежном одеянии они прятали свои крохотные слёзы. Слёзы счастья и благодарности. Фёдор никак не ожидал такого и, пав в подлинный ступор, долго не мог пошевелить и пальцем, словно боясь спугнуть детей своими резкими движениями, как бабочек. Не так двинешься — испугаются и улетят. И больше никогда не вернутся. Он никогда бы и не подумал, что объятия бывают столь приятны, столь нежны, что в них можно уместить столько любви и потонуть, чтобы впредь не всплывать.       — Спасибо, отец дьякон! — он хотел плакать вместе с ними. — Вы самый лучший… — никто, кроме отца Сергия, ещё не дарил ему столько ласки, внимания и заботы, как эти мальчишки. Ещё не поддавшиеся скверной похоти, ещё чистые разумом и думающие о будущем. Обняв в ответ и с лаской родителя поцеловав юнцов в розовые щёки, Нечитайло понял для себя, что впредь он обязан обеспечить им неоспоримый выигрыш. Они слегка смутились, но и тихо засмеялись, потому что стало щекотно. Было видно, что парни расслабились и больше не столь сильно беспокоились о соревновании. С Фёдором им было невероятно комфортно.       — Ни пуха ни пера, мальчишки… — в последний раз потрепав их по русым шелковистым волосам, улыбнулся дьякон, всматриваясь в их сияющие от радости глаза. Они были совершенны и прекрасны, как гладь высокого небосклона. Он искренне восхищался их выразительной глубиной. Она была не такой, как у него. Выразительность его глаз будоражила и пугала многих, а их взгляд вселял в человека особенную надежду, пробуждал тягу к свету. Мальчики, выпрямившись и встав в более уверенную позу, решительно проговорили:       — К чёрту!       И вместе они отправились на стадион. Туда, где и решится их дальнейшая судьба.       Скрывшись за огромной толпой, Фёдор тоже хотел пойти к трибунам и по возможности постараться встретиться с организатором данного мероприятия, чтобы узнать подробности, но резко его отдёрнул кто-то сзади. Раздражённый, Нечитайло резко повернулся назад, встретившись взглядами…       — Фёдор, — …с Владыкой Константином, — что ты здесь делаешь?       — Идентичный вопрос к Вам, Владыка, — не став терпеть очередного хамства, бесцеремонно съязвил Фёдор, не питая страха перед старым архиереем. Ему некогда разъяснять с ним отношения, его ждут мальчики, но цепкая хватка, впивающаяся в плечо, всё ещё настойчиво не отпускала его, насильно заставляя стоять на месте, отчего нутро Федора переворачивалось от нарастающего с каждым мгновением бездействия раздражения.       — Я пришёл требовать от тебя исполнения обязанностей как дьякона, — с хмуростью ответил Владыка, его голос был пропитан нескрываемым недовольством, граничащим с озлобленностью, — и даже не смей дерзить мне, Сатана. — он прошипел это сквозь стиснутые зубы, подобно взбешённой змее, и грубо схватил Фёдора за плащ-накидку, резко притянув к себе, обращаясь с ним, словно с бездушной вещью, не боясь причинить боль и, кажется, даже не задумываясь об унизительности жеста. От такого наглого действия, юный дьякон окончательно разозлился и возгорел отчаянным желанием оттолкнуть навязчивого архиерея и всеми доступными средствами поставить на место, но...       Перед глазами заиграла кровавая пелена, в ту же секунду дезориентировав его, голова налилась свинцом, а по ногам прокатилась слабость, сделав их впредь неспособными держать тело. Ещё чуть-чуть, и Фёдор бы свалился без сознания, но вдруг, к удивлению Владыки Константина, он резко выпрямился, широко и с видной надменностью расправив плечи, смотря сверху вниз на сжатого в страхе архиерея багреющим неотывным взглядом, хранящий в себе ужасы и агонию тысячи человеческих душ.       — Ну и что ты мне сделаешь, человечишка? — нещадным и быстрым рывком вырвав своё одеяние из мертвенно-бледных рук епископа, прошептал он с безумной в своей умиротворённости улыбкой на лице, пока глаза, сочащиеся кровожадностью и предшествующим возмездием, медленно пожирали его искушённую душу.       — Прочитаешь акафист Пресвятой Деве Марии? Может быть... Символ веры? Молитву Господню? Да только тебе это не поможет.       Вальяжным взмахом руки он схватил епископа за шею, сжав её не столь сильно, чтобы слегка подольше растянуть муки старца, заставить его биться в конвульсиях и задыхаться в попытках ухватить жизнь. Ему явно доставляло удовольствие иметь власть над хрупкими человеческими телами, причинять боль, в особенности таким самонадеянным и грубым старикам, как Владыка Константин.

— «Но это не я…»

      Тело не слушалось, разум не откликался. В ушах стоял гулкий, жуткий звон, сводящий с ума.

— «Прекрати…»

      Ещё немного, и его шея издала бы хруст, что стал бы для жизни Константина Селиверстова фатальным.

— «Перестань…»

      Владыка Константин начал задыхаться. Его тело становилось всё слабее и слабее, сопротивление сходило на нет, область шеи бледнела, а секунды растянулись в минуты. Как медленно и мучительно… Но он сдавливал пальцами связки лишь сильнее, продолжая наслаждаться каждой отчаянной попыткой Владыки вдохнуть побольше воздуха. Как это мило.

— «Остановись, тварь!»

      Если бы в тот злополучный момент его не отдёрнули, то Фёдору бы светила жуткая, полная мрака и безрадостных дней судьба, скорее всего, за стальными решётками вне свободы. Ослабленного и находящего на грани потери сознания Владыку успели поймать другие представители епархии, взволнованно окружив его, как вороны над раненым собратом. Лишь хрипы и сухой кашель раздавались из его груди, разрезая мягкие стенки горла.       Отец Сергий — вот кто вырвал своего падавана из оков тьмы. Он снова явил себя вовремя. Снова оказался там, где нужно.       — Тише-тише-тише, мальчик мой, всё хорошо… — прижав его голову к своей груди, совсем близко к нательному кресту, протароторил иерей, осторожными движениями поглаживая его по плечам и спине, судорожно пытаясь вспомнить слова из отчитки. Экзорцизм всегда был делом сомнительным, но Католическая церковь, наравне с Православной, всё равно учила молитвы по изгнатию демонических сущностей ради «экстренных и непредвиденных» случаев, ибо в истории человечества такое уже происходило. Всё тело Фёдора слегка тряслось и горело, почти обжигая ладони Сергия, но он так и не отпустил его. Не смел отпускать.

      — Вы держите около креста Христова… дьявола?..

             Раздался приглушённый голос из толпы епископов, каждый из которых не сводил с Нечитайло презрительный, полный отвращения и подлинного страха взгляд, на что иерей лишь крепче прижал его к себе, будто физически пытаясь защитить от осуждения, скрыть его ото всех присутствующих, которые никогда не захотят увидеть Фёдора по-настоящему, в действительности понять его и узреть, что на самом деле творится в самых мрачных глубинах его подсознания, над которыми он не имел никакой власти. Над которыми играло свою больную дьявольскую трель совсем иное существо.       — Он не дьявол… — возразил отец Сергий, опустив взгляд на своего ученика, не переставая одаривать его мягкими прикосновениями, уверяя, что он в безопасности и всё ещё любим. Это правда успокаивало, и Фёдор, чувствуя родное тепло, постепенно приходил в себя, пусть тьма перед глазами и слабость, сотрясающая каждую фибру души и тела, до сих пор держали его в крайне уязвимом состоянии.

— Как Вы можете защищать беса?

             Иерей молчал, сфокусировав внимание на своём духовном дитя, до сих пор не понимающего целостности картины. Такой напуганный и потерянный.

— Вы хоть представляете, какое тяжкое наказание понесёте от Господа Бога за поругание святынь?!

      — Бог не наказывает, Владыка… — подняв полные неисповедимой печали глаза на одного из епископов, восклицающих недовольные возгласы на юного дьякона в его объятиях, ответил Романенко сдержанным и ровным тоном голоса, не отражая вспыльчивый настрой архиереев.       — В чём нам нужно поучиться у православных, так это видеть Господа как Отца, а не как Судью.       Может быть, он в действительности разрывался изнутри. Может быть, он тоже испытывал неистовую боль, но не отступал перед лицом разъярённого сената епископов. Ради своего излюбленного ученика.       — А бремя своего духовного сына я разделю напополам точно также, как Христос разделил наше. Если же он и грешник, то моя обязанность исцелить его, а не проклинать.       Епископы замолчали. Фёдор, с огромным усилием пристав и отстранившись от своего духовного отца, на дрожащих ногах, но крайне уверенно пошёл в сторону епископов. Они, разозлившись и запаниковав одновременно, желали закрыть своими телами еле дышащего Владыку Константина, но резко отступили, желая понять истинные мотивы Нечитайло, пусть осознавали, как это было рискованно и небезопасно после произошедшего инцидента «беснования». Все смотрели на него с замиранием сердца, отец Сергий в тот момент перестал дышать от нарастающего волнения, с безмолвной мольбой в глазах смотря на дьякона, с одной-единственной мыслью о том, лишь бы он не натворил глупостей.       — Давайте загладим это недоразумение, Владыка Константин… — хрипло проговорил Фёдор, как-то неловко улыбнувшись, но на сей раз без безумного желания свернуть епископу шею. С болезненной медлительностью опустившись на колени, он приложил ладонь к его ключицам, будто проверяя их целостность. — Вы уж простите его, он просто хотел защитить меня, ничего более. Когда я злюсь, он может быстро взять надо мной контроль. Я не всегда успеваю среагировать в этот момент… Уж очень неожиданно он это делает.       — Кого «его»? Кто «он»?.. — словно находясь в бреду, задавал вопросы в пустоту Селиверстов, но неожиданный кашель, вырвавшийся из его груди, заставил его прекратить свои расспросы. Фёдор, одним лёгким прикосновением вернув его в лежачее положение, слабо хмыкнул и произнёс:       — Тсс, берегите лёгкие, Владыка. Всё будет отлично… — из его ладони, как из солнца лучи, начался литься золотистый свет, что равномерно распространился на поражённые участки шеи, тут же избавив их от всех следов удушения. Архиерей, не без помощи Фёдора, принял сидячее положение, дивясь увиденному чуду, с неверием в исцеление едва касаясь пальцами бледной колонны своей шеи, будто пытаясь через тактильный контакт вернуться в реальность. Вся епархия была в изумлении от чудотворных способностей Нечитайло, хотя никто не понимал, как это возможно в связи с отсутствием у дьякона святости, нужного опыта аскетизма и духовного совершенства. И лишь отец Сергий знал на этот вопрос подлинный ответ.       — Благодарю, Фёдор... точнее, Теодор, — приняв бескорыстную помощь дьякона, проговорил Константин Селиверстов всё ещё хрипловатым голосом, тихо радуясь своему быстрому и безболезненному исцелению, — Я прощаю тебя, и ты прости меня…       Фёдор молча кивнул и аккуратно встал, пока его плечи укрывала мелкая дрожь, что бывает разве что у птенцов, облитых весенним дождём с клюва до кончиков перьев, и быстрыми, но лишёнными твёрдости шагами пошёл в сторону стадиона, получше укутавшись в свою белую мантию, словно хотел стать меньше, скрытным, всеми силами стараясь не замечать восторженные взгляды Владык, но иерей Сергий схватил его за локоть, останавливая, желая что-то сказать:       — Фёдор… — но слова остались неозвученными и их пришлось сглотнуть, когда Фёдор моментально отрезал:       — Извините, не сейчас, отец Сергий. — не позволил договорить Нечитайло, осторожно убрав его руку со своей, не желая задевать чувства своего духовника. Он искренне ценил его заботу, он хотел ему многое сказать, это правда, но... — Мне нужно срочно идти к мальчишкам. — остановившись, Фёдор, не смотря назад, напоследок добавил еле слышным шёпотом, адресованным специально отцу Сергию:       — Ждите меня вечером…

Я приду на исповедь.

• • •

      Что он задумал? Настоящее безумие. Простят ли его Небеса? Фёдор давно убедился в том, что он не сыщет своего спасения никогда. Ему нечего терять, поэтому он должен любой ценой помочь мальчикам, у которых, в отличие от него, действительно есть будущее.

— «Нет разницы, каким именно способом достигнута победа.»

      Если она нужна, то её нужно брать. Рвать, кусать и биться до крови и хруста костей, но брать ценой всего, как последнюю купюру, как последний кусок хлеба. Мальчики слишком добры, чтобы, сметая всех на своём пути, ровным шагом идти к победе. Они будут сражаться добросовестно. И правильно, на них греха не будет. Фёдор сам возьмёт его на себя.       — Азраэль, — названный тут же явился перед Фёдором, тихо и бесшумно, будто бы намеревался напугать безмолвной неожиданностью, но ни один мускул не дрогнул на лице Нечитайло, оставшись в выражении полной отрешённости и безразличия, смешанные в нарастающем и навязчивом чувстве злобного презрения и откровенной ненависти. Азраэль предстал в том же обличии, что и Фёдор. Идеальная копия, совершенное отражение в зеркале, без дефектов и отличий. Лишь алые глаза, словно пропитанные свежей кровью, сияли в проявлении извращённого удовлетворения и изворотливости, нагло противореча золоту в глазах Фёдора. Он очень любил принимать внешность Нечитайло, прекрасно зная, что Фёдору это жутко не нравится, как до мелкой дрожи и побледнения кожи его раздражает столь вольные и кощунственные деяния Азраэля. Именно из-за таких «проказ» Фёдора и хотели вышвырнуть из Церкви, а он даже оправдаться не мог, молча сглатывая каждое замечание, ибо сказать, что постоянно ронял кандило и иконы не он, а дьявол, живущий внутри его души уже более десяти лет — это окончательно поставить крест на свою дальнейшую священную службу. Кто бы ему поверил? А если бы и поверили, то всё равно бы изгнали, приняв за нечестивого.       — Ничего сказать мне не хочешь? Фёдор сказал это грубо, с рассекающей и холодной резкостью, стоя на грани сдержанности и рискуя быть поглощённым собственной яростью, почему-то всё ещё держась за отголоски здравого смысла. Посмотрев куда-то вправо, словно задумавшись, он с довольной улыбкой на губах проговорил:       — «Извини за то, что напал на этого самолюбивого старика», — едко посмеявшись, проговорил Азраэль сдавленным язвительным шёпотом, явно пребывая в очень хорошем настроении. Чрезмерно хорошем. Он не умел грустить или же по-настоящему злиться. Даже радость его была лукава, как и он сам, его вечная улыбка — свидетельство сумасшествия, выжженное агонией. Ни больше ни меньше.       — Так достаточно... искренне?       Фёдор, пусть знал Азраэля очень давно и уже должен был поддаться привычке, до сих пор поражался и ужасался тому, как можно быть таким лицедейным и аморальным. Но также он знал, что не сможет понять этого, не сможет принять концепции бесовщины, зверства, жгучей жажды тёплой крови. Хотя и сам Фёдор был отнюдь не здоров.       — Не смей брать надо мной контроль без моего прямого разрешения. — голос Фёдора звучал разъярённо и громоподобно, твёрдо и достаточно серьёзно, чтобы каждый убедился в стойкости его намерений и в том, что с ним лучше не спорить. Лишь Азраэль остался равнодушным к его возгласам, с провокационной показушностью закатив глаза, выдавив из себя монотоно, совершенно без интереса:       — Ладно-ладно. «Больше не буду», — мысленно поставив саркастические кавычки, Азраэль фыркнул, изображая что-то близко похожее на недовольство, но в своей извращённой больной манере, не обращая внимания на то, с какой прожигающей яростью смотрел на него Фёдор. Он был уверен, бесспорно, что, будь на то воля Нечитайло, он бы обязательно сожрал его с потрохами своим жутким, полным ненависти и чёрноты взглядом, чью выразительность подчёркивали глубокие синяки под глазами. Это он не позволял Фёдору высыпаться ещё с самого раннего детства, утверждая, что сны не значат так много, что ночь нужна для созерцания тьмы и её великих созданий, а не для того, чтобы часами отлёживаться на кровати, пропуская всё самое интересное. На Азраэле лежит вина за его страдания. Из-за кошмаров, посылаемых этой ненасытной бестией, что подобно ножу срывали нить, связывающей реальность с царствием Морфея, Фёдор никогда не знал здорового сна, что значит слово... «выспаться». Именно из-за серьёзной депривации сна у Фёдора развилась хроническая инсомния, что лишила его спокойствия раз и навсегда. И это была ещё одна из тысяч иных причин ненавидеть Азраэля каждым вздохом, каждым мгновением бодрствования, каждой пролетающей в голове мыслью. Эта ненависть питала их обоих.       — Это просто был... экстренный случай. — и таких «экстренных» случаев в последнее время стало чрезмерно много. Слишком много. Это не столько тревожило, сколько до посинения злило Нечитайло. Может быть, Азраэль и являлся полноценной частью самого Фёдора, какой-то частичкой его души, но права целиком владеть его плотью он никогда не давал. Он не игрушка, чтобы с его телом резвились мракобесы, и уж Фёдор явно не тот, кто пойдёт против собственной воли в угоду тому, что в своей природе подразумевает абсолютное... зло. Но в данной ситуации, когда на кону стояло не терпение, а время, ничто не имело превосходящего смысла: ни споры, ни крики, ни гнев, ни желание содрать с него кожу, срывая вместе с мясом и артериями весь этот вкрадчивый напускной фасад, состоящий из лжи и высосанной крови Фёдора. Значение имело кое-что другое...       — Неважно. Короче, слушай… — схватившись за голову, пытаясь связать из клубка мыслей чёткие предложения, начал говорить Нечитайло. Азраэль, уткнув кулак в щёку, не особо внимательно слушал Фёдора, отвлекаясь на посторонние вещи, наподобие журчание рядом протекающих ручейков или пение птиц над его головой. Хотя и это ему не было интересно. Азраэль просто желал быть источником его негодования и стресса, развлекаться с его нестабильной нервной системой, играя на струнах души, получая изысканное наслаждение от созерцания страданий дьякона, от его внутренних терзаний и неспособности избавиться от тревоги. Не более.       — Я обещал двум юнцам помочь выиграть в соревновании. Им нужна эта победа любой ценой, следовательно, любой ценой ты должен помочь им достигнуть её.       Но услышав словосочетание «любой ценой», выражение лица Азраэля тут же изменилось. Облик равнодушия треснул, приобретя видный намёк на сквозящее веселье, и, широко улыбнувшись, показав свои заострённые белые клыки, он тут же привстал скользящим плавным движением, показывая свою заинтересованность и полную готовность. На сей раз он слушал. Он знал, что у Фёдора «ценой всего» значит полная вседозволенность, которую он очень любил, ведь получал её крайне редко, так сказать... «по праздникам», но каждый момент, когда ему разрешали веселиться без тормозов и обязательства думать о безобразных последствиях, был полон крайне насыщенными и незабываемыми событиями, которые Фёдор (если ему удавалось уснуть) вспоминал лишь в своих ночных кошмарах.       — Вай, вон оно что… — скрестив руки на груди, внимательно рассматривая дьякона немигающим бездонным взглядом, протянул полушёпотом Азраэль, слегка усмехнувшись. — Кто бы поверил, что наш бесстрастный и суровый Нечитайло загорится родительскими чувствами к ребятишкам. — он всегда язвил и злорадствовал только потому, что это приносило ему самое изысканное из удовольствий. Потому что ему это нравилось: вгонять Фёдора в краску, видеть его обескураженным, поглощённым ипохондрией и фрустрацией, чувствовать его беспомощность и бессилие. Это всегда было так увлекательно, несмотря на то, с каким потом отвратительным настроением Фёдор ходил после прощупывающих бесед со своим внутренним демоном. Не так тронешь и скандал закатить может. Причём влёгкую.       По отрешённому выражению лица юного дьякона Азраэль понял для себя, что всё-таки сумел ударить по уязвимому, задеть за живое. Осознание этого делало его счастливым. Ему просто нравилось причинять боль людям. Азраэль в целом не желал Фёдору мучительной и долгой смерти. Это было слишком скучно. Быть источником его мучений, терзаний и самых бурных эмоций — вот что он считал весьма занимательным, по-настоящему воодушевляющим.       — Заткнись и просто делай то, что я тебе приказал. — злобно рыкнул на него Фёдор, не скрывая своей злости и попирающего недовольства. Он никогда и никому не открывался из-за своей мнительности и недоверия к людям. Он знал, что они бывают очень эгоистичны, злы и алчны и могут без загрызений совести разорвать его душу на куски, если найдут в этом хоть малейшую выгоду или способ скоротать собственную скуку. Исключением был отец Сергий и, кажется, эти двое юнцов, чьи судьбы так трепетно тревожили Нечитайло. Для которых Фёдор хотел стать отцовской фигурой.       — А всё-таки ты питаешь к ним слабость...       — Замолчи! — он не заметил, как сорвался на крик, переполненный тем, чему не мог дать точного названия. Во рту был затяжной привкус горечи, стенки горла жгло, будто поцарапанные, в груди что-то защемило. Дыхание сбилось, напряжение в плечах отпустило также резко, как и схватило. Между ними повисла тишина, не угнетающая — разъедающая. Некоторое время Азраэля молча всматривался в глаза Нечитайло. Эти наглые кроваво-красные глаза упрямо выискивали его уязвимости, страхи, боли, пытаясь вскрыть душу, прежде чем больная улыбка вновь расцвела на его тонких бледных губах. Он вернул себе прежний облик пугающей сдержанности и кивнул, вовсе не соглашаясь — признавая.       — Как скажешь... Фёдор. — Азраэль перестал докучать своему «другу». Он понимал, что одержал победу, что всё-таки сумел ранить его, выигрыш был за ним. Этого ему было достаточно для насыщения, поэтому оставшуюся дорогу до стадиона они провели в глубоком молчании, не прерывая его и не беспокоя друг друга. Фёдор был погружён в свои мысли о мальчиках, жутко переживая за них и желая как можно быстрее оказаться на трибуне. Азраэль следовал за ним, не отставая ни на шаг, в предвкушении скорого веселья, которое и он, и Фёдор ещё долго не забудут, но вдруг он резко испарился из поля зрения, заставив Нечитайло остановиться. Осматривая вокруг себя территорию в поисках своего непутёвого «товарища», он начал терять терпение.       — Куда ты-…       — Фёдор, дитя моё, — вздрогнув каждой конечностью от холодного испуга, Фёдор тут же повернулся назад, увидев перед собой Никиту Лавровского — настоятеля Римско-католической Церкви, в которой он служил. Именно с ним договаривался иерей Сергий, и именно он принимал Фёдора в сан через рукоположение.       — Отец настоятель… — учтиво склонив голову в качестве приветствия, прошептал юный дьякон, пытаясь говорить ровно и чётко, не сглатывая слоги и не путая слова. Он уважительно относился к отцу Никите, с тем же почтением, с которым относился и к Сергию Романенко. — Я-я не ожидал, что Вы будете здесь… — сложив руки, кое-как выговорил Фёдор, не пряча своё шокированное состояние. Настоятель расплылся в улыбке, нежно потрепав его по плечу, даже не обратив внимание на не столь ухоженный вид его мантии и рясы. Вот кому, в отличие от привередливых пресвитеров и епископов, действительно была важна душа и её составляющие, а не внешний вид и безукоризненная чистота облачения.       — Ох, мальчик мой, в этих соревнованиях участвует мой племянник. Максимкой звать. Вот поэтому я здесь. — ответил Лавровский, присев на близ стоящую лавочку и пригласив за собой Нечитайло. Дьякон, не возражая, принял приглашение и сел туда, куда указал глава прихода. Если бы Владыки увидели, каким, оказывается, смиренным и кротким может быть Фёдор при должном адекватном обращении, то потери сознания было бы не избежать.       — Желаете поддержать его? — так и не взглянув в глаза отцу Никите, как-то отчуждённо, совсем хладно спросил Фёдор, что показалось, будто вопрос был рождён из вежливости, без искренности и подлинной заинтересованности. Фёдор не желал вести себя так закрыто с тем, кому мог доверять, как своему духовному отцу, он правда не хотел этого, не хотел отвергать, защищаться, отмалчиваться. Но он ломался, скованный в неуверенности, в страхе перед собственной слабостью, в боязни перед отчаянным желанием быть увиденным и понятым. Но внешнее равнодушие Фёдора не смутило настоятеля. Его улыбка продолжала всё также ярко сиять, точно солнце в зените, согревая осторвенелое, каменное сердце Нечитайло. Было приятно. Дьякон не желал отстраняться и позволил себе побыть с отцом настоятелем чуть-чуть подольше.       — Конечно, ибо каждому ребёнку нужны ласковые слова поддержки, в особенности от самых родных и близких. — положив ладонь на свою грудь, этим жестом выражая свою искренность, мягко проговорил Никита Лавровский, расслабленно прикрыв глаза. Он выглядел таким счастливым, и от вида этой неприкрытой радости в груди Фёдора что-то болезненно защемило. — Можно поинтересоваться, почему ты здесь, Тео?       Никто, кроме настоятеля, не называл Фёдора уменьшительно-ласкательным «Тео». Слышать такую краткую форму своего имени было непривычно, но очень приятно, словно это имело особенное значение. Сакральное. Этим он располагал к себе дьякона, выстраивал с ним доверительные отношения, поскольку остальные священнослужители не одобряли такого обращения, полагая, что субординация должна безукоризненно соблюдаться вместе с иерархическим строем. А там нет места ласковым словечкам.       — Ты ведь не любишь такие места, где людно, а шум бьёт по ушам...       — Да, верно, но я-… — Фёдор замолчал, неуверенный в том, стоит ли Лавровскому говорить о своих истинных мотивах, но, решившись, продолжил:       — ...тоже пришёл оказать поддержку... двум мальчишкам. Они попросили меня присутствовать, и вот я иду, буду молиться за них Богородице…       — Ты такой благородный юноша, Фёдор. — от услышанного Нечитайло невольно съёжился, нахмурив брови от осознания того, что на самом деле все истории о его «благородстве» являются гнусной ложью, о которой не подозревал глава прихода. В его истинном образе жизни не было ни капли подлинной праведности, а сказать об этом прямо было стыдно, потому что отец Никита в действительности верил в чистоту помыслов дьякона, в то, что он совершенен душой и не способен тяжко согрешить.       Если мышление многогранно, а руки способны хвататься за пять дел сразу и выполнять их идеально, то это не значит, что сам человек является воплощением совершенства. Что он лучший во всём. То, что спрятано внутри, может кардинально поменять мнение о любом, даже если до этого человек был народным любимцем и его приравнивали к лику Святых. Мало быть прекрасным лишь на виду. Надо, чтоб к тебе тянулись тысячи израненных и сожжённых огнём Ада душ за исцелением и утешением. Вот что есть духовное совершенство — безграничное милосердие, преодоление себя и окружающего зла.       И настоящим Благородным Человеком может называться только Иисус Христос. По крайней мере, в этом был непоколебимо уверены не только Святые Отцы, но и Фёдор.       — Извольте… — только он постоянно забывал, что в нём видели Христа.       — Не нужно быть человеком в футляре, дитя моё. Я знаю, что твоё сердце никогда не поразится гордостью, так что я не боюсь говорить тебе это. — эти слова сокрушали дьякона изнутри, сотрясая его внутренний мир. Всё его нутро вопило, как в неистовой агонии, а сердце намеревалось упасть на самое дно. Пальцы перебирали друг-друга, лишь бы не начать рвать кожу по всему телу. Такому слабому и измождённому. Нечитайло ещё никогда не чувствовал такой стыд, дикий и больной. За то, что из-за его двуличности о нём так по-доброму отзывался сам настоятель, хотя на деле его душа была чернее самой мрачной зимней ночи. Это неправильно. Так не должно быть.       — Ты заслуживаешь похвалы. Я уверен, ты станешь восхитительным священником и приведёшь множество людей к спасению. — разве он заслуживал такой любви после всего, что сотворил? Уважения, которое привык добиваться через тернии унижения, кровь и пот? Разве всё может быть так просто? Или всё-таки…       — Отец настоятель, не посчитайте за наглость, но можно спросить? — Фёдор наконец посмотрел в сторону Никиты Лавровского, словил на себе его заинтересованный, полный радушия небесно-голубой взгляд. Лишь им он мог смутить любого беса.       — Этот вопрос меня жутко гложет с самой хиротонии, когда меня только-только возвели в сан…       — Ну конечно, мальчик мой, что такое? — наклонив голову в бок, показывая своё любопытство, отец Никита дал своё разрешение, даже не задумываясь. Он бы никогда не отказал дьякону в столь простой просьбе. Настоятелю было важно, чтобы он не держал все эмоции в себе и умел высказывать их, показывать, что давалось ему весьма трудно из-за внутренней неприязни к людям, но постепенно Фёдор учился этому. Учился вновь жить. Нечитайло, несколько секунд промолчав, словно пытаясь набраться смелости, всё же сумел выдавить из себя:       — Вы жалеете о том, что приняли меня на служение?       Лёгкое щебетание ласточек и зябликов, раздающееся неподалёку, было единственным, что прерывало воцарившуюся тишину. Ветер ласкал щёки, не позволяя слезам выйти за пределы век. Отец Никита, сузив взгляд, словно пытаясь понять и проникнуть в затаённые мысли дьякона, тревожно спросил:       — Кто дал тебе повод думать так?       Фёдор не стал обличать епархию и промолчал о их нелестных словах, не желая направлять гнев настоятеля на них. Это было бы гнусно и неправильно с его стороны. Он не хотел утопать в злорадствии, позволять себе поддаваться злости и отвалять свою утробу ею, поэтому сказал:       — Я сам себе его дал…       Является ли ложь во благо грехом? Фёдор не думал об этом. Ему это было не важно. Он просто делал то, что должен был, а именно щадил своих врагов, проявляя дух милосердия, даже несмотря на то, как обида рвала его на куски, попирала и тянула назад. Справедливость… стоит ли её торжество духовного равновесия человека? Точного ответа, кажется, нет.       — Посмотри на меня, Фёдор. — мягко притянув к себе, попросил Никита Лавровский, приобняв его одной рукой за плечи, пытаясь утешить своё духовное чадо, укрыв его голову от сухих лучей знойного солнца своей ризой, совсем как при исповеди. Сейчас бы ему и правда не помешало излить душу, но место было неподходящее. — Я не жалею и не пожалею о своём решении. Я знаю, как тебе больно, как тебе тяжело бороться с агрессией, но ты не одинок. Тебя ждут и любят, в том числе и я.       — Я не ангел и не спасатель, и никогда не был Святым. — направив взор на самый небосвод, жмурясь от бьющих по глазам солнечных лучей, Фёдор, лучше укрывшись ризой, любезно предоставленной Лавровским, и, прильнув к позолоченному напёрсному кресту, спросил, хотя не ожидал получить ответа:       — Чем я отличаюсь от дьявола?       Он о многом жалел в своей жизни. О том, что промолчал тогда, когда нельзя было молчать. О том, что высказался там, где ему не следовало. О своих резких и необдуманных поступках, за то, что шёл на поводу чувств, в такт гневу, кружась в макарбе с ненавистью, как с единственной возлюбленной. Он всё намеревался её погубить, предпринимал бесчисленные попытки избавиться от неё в своей бренной жизни, зарезать, задушить, но каждый раз проигрывал, падая под градом её ядовитой сладости. Сколько блаженства доставляла его бездонному сердцу ненависть. Интенсивного наслаждения и тепла, что разливалось по всему телу, достигая каждого нерва, прогоняя из сознания навязчивые мысли. Она заполняла его, делая полноценным. Их танец смерти превращался в сладостный, полный забвенных и запретных чувств танго, в кубинскую румбу, столь бесстыдную и… красивую.       И Фёдор поддавался ей. Этому грешному чувству, позволяя стать его единым целым. Позволяя себе питаться ею и жить под боком. Использовать её в качестве и оружия, и щита. Она была его искушением, его больной страстью, что нежно уничтожала его изнутри, каждодневно измываясь. Нечитайло никогда не являлся мазохистом, но эйфория и прилив адреналина, вызванные каждой новой вспышкой ненависти, сковывали его, не позволяя и шелохнуться с места. Поэтому он продолжал терпеть эту боль. Она манила к себе, как наркотик, от которого отказаться было невозможно, ибо ломка просто окончательно свела бы его с ума. Ненависть спаивала его, лишала стыда, ходила перед ним нагой, как и ложь, не боясь быть свергнутой с его души. Подчиняла, успокаивала, расслабляла. Очень мягко, очень тщательно, не допуская к его рассудку мысли о милосердии, о прощении, окутывая серой пеленой мыльного тумана. С ненавистью, с виду, ему было так хорошо… …Но с другой стороны она оскверняла его душу, лишая её чувствительности и возможности сострадать. Фёдор кормил своё безумие собой, а ему всё было мало.       Отец Никита посмотрел юному дьякону прямо в глаза, распахнув перед собой жуткую картину его пошатанной души, в которой вальяжно, словно законные хозяева, танцевали бури, ветра, грады, круговерти смерча. Ему было больно видеть ужас, творящийся внутри дьякона, а Фёдору было ещё больнее. Он, улыбнувшись ему, как родному сыну, одолевая горести и страх, сказал, расслабив веки:       — Тем, что ты чувствуешь боль. — и лишь этих слов хватило для того, чтобы целиком разрушить любые внутренние баррикады, вырвав Нечитайло из плена опьяняющего декаданса, приправленного нигилизмом. Нет хуже состояния, чем состояние небытия. Нет ничего страшнее, чем равнодушие, плюющее и на добро, и на зло. Способное предать и своих, и чужих. И не горячее, и не холодное. Лучше биться в конвульсиях, ненавидеть и презирать, нежели носить в себе бездонный чертог пустоты, скитаясь в вечных поисках того, чем можно её заполнить.       Упав в объятия главы прихода, прижавшись к нему, как к единственному в тот момент источнику тепла, Фёдор на мгновение забылся. Наконец наступило затишье, столь желаемое и долгожданное. Наконец обиды были позади. Он простил, он отпустил, и впредь ничто не тянуло его в самую бездну, а горечь, что до этого сводила мышцы по всему лицу, заставляя противную тошноту подкатывать к горлу, стала сладка.       — Спасибо, отец настоятель… — слабо обняв его за спину, улыбаясь из-за лёгкой щекотки, вызванной его седой шёлковой бородой, падающей на макушку Фёдора, он позволил себе расслабиться. Совсем чуть-чуть, но позволил. Это уже было для него прорывом, моментом искреннего счастья.       Отец Никита промолчал, лишь сильнее обняв дьякона. Он хорошо знал, что ему катастрофически не хватало ласки, что он тактильно голодал, но к каждому прикосновению относился насторожённо, в особенности к тем, что хотели дотронуться до его волос, словно боясь, что в любой миг ему могут причинить боль. В этом и заключалась самая главная невинность Нечитайло — в глубине души он оставался крайне уязвимым и беззащитным, совсем как маленький ребёнок, пытающийся сопротивляться жестокости мира, просто скрывал это, не желая казаться слабым и беспомощным. Не позволяя другим видеть его подлинную натуру, кричащую о помощи, оставаясь с виду чёрствым, замкнутым и озлобленным, точно бестия. Да только отцы Сергий и Никита не позволяли ему тонуть в собственных кошмарах, являясь его единственной, но самой прочной поддержкой из всех иных существующих. Остальные же либо боялись Фёдора, как огня, либо ненавидели, как Иуду. Что-то одно из двух.       — Беги, дитя моё, мероприятие начнётся уже через пять минут. Я тоже скоро подойду. — благословив своё духовное чадо, Фёдор, поцеловав руку настоятеля, с радостной улыбкой на губах попрощался с ним и, пожелав друг-другу всего самого наилучшего, он быстро скрылся внутри стадиона, пройдя на самые верхние трибуны, всеми силами стараясь не обращать внимания на истошные людские вопли, что действовали ему не нервы. Он поступил очень нагло и очень хитро: пробрался через небольшие охранные пункты прямо к на пока что пустующему столу судьи, смотря на всю огромную территорию с жутко высокой высоты, нервно постукивая пальцами по деревянной поверхности.       Акрофобам здесь явно было не место. Фёдор нисколько не боялся, что его могут заметить, что могут поймать и заставить вновь вернуться на трибуны. Он не сомневался в своих колоссальных физических способностях и в силах Азраэля, способного подчинять к себе человеческую волю, желания и стремления. Он чувствовал себя в безопасности и был убеждён в своей абсолютной безнаказанности, в том, что беспроблемно выйдет из воды сухим. Это развязывало ему руки. Фёдор всегда был авантюристом, даже чрезмерным, но пускаться в азарт и во все тяжкие он себе никогда не позволял, ибо знал, какими плачевными последствиями чреваты его «эксперименты».       — Оу, как мило… — протянул замогильный голос из тени, медленно выйдя за пределы её мрачной обители. Нечитайло даже бровью не повёл. Он давно перестал сдрагивать в ужасе при каждом появлении Азраэля. У него бы элементарно не хватило сил, чтобы пугаться настолько часто. — Каким ты становишься хилым, стоит лишь одарить тебя телячьими нежностями. Вроде бы так страшен и опасен, но внутри… дёрнешь слегка и сразу рухнешь, как карточный домик! — его язвительный, оглушающий смех всегда отдавался эхом, даже в самых закрытых помещениях. При простом хотении он мог заставить им затрястись всю Землю и повыбивать стёкла, вместе с перепонками людей.       — Ну хоть скрылся вовремя, уже хорошо, — Фёдор проигнорировал его возгласы, стараясь подавлять в себе негативные чувства, что хотели вырваться из него разрушающим вихрем и наброситься на злорадствующего беса. Поддаваться им в присутствии Азраэля было небезопасно. Мало ли, что может прийти в его воспалённую сумасшествием голову. Дьякон предпочитал не играться с ним, так как зачастую его игры были кровавы и жестоки, а ставка в них никогда неизмена — жизнь.       И поменять её было нельзя. Это запрещали бесчеловечные правила игры.       — На то я и горазд, — в последний раз издав самодовольный смешок, Азраэль, подойдя поближе к Нечитайло, оперевшись о железные перила, посмотрел вниз. Фёдор так и не повернулся в его сторону. — Ну, что за план?       — Твори, что хочешь, но не смей трогать мальчишек. — твёрдо, без капли содрогания ответил юный дьякон, отстранённо скрестив руки на груди, всматриваясь в толпу участников, пытаясь разглядеть мальчишек. С такой огромной высоты это представлялось крайне трудным, но он не прекращал свои попытки, пока Азраэль почти светился от неимоверного счастья.       — Прямо всё, что захочу? — в тот момент его голос звучал точно, как у малого дитя, ожидающего сюрприза, обещанного взрослыми. Улыбка не сходила с его тонких бледных губ, становясь неестественно широкой.       — Да, — Фёдор осознавал, что своим согласием поставил крест на любой здравый смысл и сдержанность Азраэля. Он осознавал, что впредь ничто не остановит его в сотворении хаоса.       — Даже если пострадают другие? — продолжая искушать Нечитайло, всё никак не унимался Азраэль, пытаясь испытать непоколебимость его воли и заодно убедиться, в действительности ли он был готов на такой лихой, отчаянный поступок, на то, чтобы позволить ему бесноваться по полной программе. Азраэль всегда творил всё, что было ему угодно, упиваясь весельем, но не беря никакой ответственности за свои происки, за свои поступки.       Фёдор замолчал, очень тщательно размышляя над ответом. Неосторожное слово могло обойтись ему слишком дорогой ценой, а, зная Азраэля и его рачительность, он бы не простил ему такой промах.       — …Просто сделай так, чтобы их победа была чиста и неоспорима. — уйдя от прямого ответа, дьякон дал понять, что больше не скажет ему ни слова. Ни в коем случае. Их антимония никогда не заканчивалась на позитивной ноте. Азраэль всегда уводил его от самого главного, путал и отвлекал, погружая в суету, и Фёдор терялся, забывая, что хотел сказать или сделать. Но на сей раз Азраэль не сумел обвести его вокруг пальца. Не смог.       — Я спущусь пониже, поближе к ст-…       — Стаду. — ловко поймав на слове, улыбнулся Азраэль.       — Толпе. — поправил Фёдор, отведя взгляд в сторону и прокашлявшись.

— «Толпа. Не стадо. Люди. Не звери.»

Когда же он перестанет так грубо оговариваться?

      — Как скажешь. Тогда я начинаю веселье! —       Фёдор, плавно развернувшись, явно не желая видеть последующие действа своего внутреннего демона, начал быстро спускаться по лестнице. С каждым шагом всё быстрее и быстрее, наращивая темп. Словно за ним кто-то гнался. Так и было. За ним гнались сомнения и стыд.       Насколько эта цена была оправдана? Положено ли христианину обращаться за помощью к дьяволу? А что бы сказал отец Сергий? Ответы на все эти вопросы абсолютно очевидны.       А ведь он понимал, что поступал неправильно, что оставлял в обречённом положении ни в чём не повинных людей на произвол бестии. Того, кто не остановится в собственном безумии, пока в край не надоест. Он знал о всевозможных рисках, знал, что Азраэль — опаснейший психопат, который не брезгует видеть океаны крови и бездыханные человеческие тела. Он даже будет рад жертвам. Старики, взрослые, дети… все могут пасть под его гнетом. Но остановило ли это Фёдора?       Нет.       Он, оставшись позади трибун, вжался в деревянную стену, что тут же опалила его спину хладом, заставив вздрогнуть. Дьякон устремил взор на небосвод, где медленно начали скапливаться грозные тучи. Ещё утром небо было кристально чистым, а солнце жгло шею. Но впредь Фёдор не чувствовал ничего, кроме пронзающего его насквозь холода.       Сползая по стене, перестав слышать визгливые крики толпы, он сосредоточился на громком, как удары по колоколу, звоне в ушах. Сложив руки в глухой молитве, не найдя в себе сил, чтобы хоть в лишний раз шелохнуться, он, кое-как хватая грудью воздух, отчаянно пытаясь не задохнуться, начал читать:

— Славься, Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься.

      Сбившись в чёрную стаю, тучи пролили на землю первые капли дождя. Он просто легонько моросил. Разве это повод отменять столь масштабные соревнования? Конечно нет. Люди из трибун кричали слова поддержки, смеялись и задорно требовали начать. Они верили, что ничего не произойдёт, что всё пройдёт в самом наилучшем виде. Не было даже самого малейшего повода беспокоиться.       Но так было лишь временно.

К Тебе взываем, изгнанные чада Евы.

      Фёдор потерял счёт времени. Он просто вжался в стену, как загнанный в ловушку кролик, и безустанно шептал молитвы, чувствуя, как постепенно благодать Святого Духа снисходила на него, согревая. Погода ухудшалась, ветер начал свирепствовать, но его яростный гул заглушался сотнями людскими голосами. Мероприятие уже было в самом разгаре. Многие испытания были позади. Мальчики держались молодцами, не позволяя себе передышек. Азраэлю пришлось воспользоваться своими гипнотическими способностями, чтобы не нарваться на конфликт с судьёй. Извращаться над ним или как-то пытать его он не стал и просто усыпил, чтобы не мешался под ногами. Всё равно охрана покинула свои посты и никто бы его не отвлёк от воплощения заранее подготовленных идей. С погодой играться стало скучно, поэтому он решил действовать более радикально.

К Тебе воздыхаем, стеная и плача в долине слёз.

      Дождь начал усиливаться. Родители забеспокоились о своих детях и во время перерывов подходили к ним, спрашивая о самочувствии. Никто не сдал свои позиции и не ушёл из соревнований, но погода не собиралась меняться. Где-то уже начали образовываться неглубокие лужи. — Чёртов дождь! Откуда он вообще?

— Синоптики обещали солнце. Ну и куда оно убежало?

— Не замёрзнем, парни. Не парьтесь.

— Мы и не паримся. Мы мокнем!

— Как отвратительно пахнет сыростью. Мерзость!

— Поскорее бы уже последнее испытание началось. В тепло хочется, домой...

      Радость прошла, и на лицах людей начало проявляться недовольство, а в голосе — ропот. Участники, пребывая в недоумении от неожиданной смены погоды, отложили свои бутылки с водой, отодвинувшись от кондиционеров, и взялись за полотенца, пытаясь ими хоть немного высушить волосы и уложить их так, чтобы они не лезли в глаза. Азраэля это только веселило.       — Илья, помнишь слова отца дьякона? — посмотрев на старшего брата, быстрыми и довольно рваными движениями вытирающего свои непослушные, растрёпанные волосы, шёпотом проговорил младший, придвинувшись к нему поближе. В зоне отдыха присутствовала надёжная крыша, и здесь они могли спрятаться от назойливого дождя. — Нам нельзя сдаваться. Мы лидируем.       — Андрей, я тебе клянусь, что если мы выиграем, то я с наступлением восемнадцатилетия уйду в монахи. — схватившись за бутылку и с жадностью опустошив её наполовину, Илья, вытерев губы ладонью, посмотрел в сторону вражеской команды. Они перекинулись друг с другом злыми взглядами, кроме их «главаря», увлечённо читающего в стороне ото всех Святое Евангелие, подперев красную от мороза щёку кулаком. — Мы сейчас идём против настоящих амбалов и… мне кажется, победа ускользает от нас всё больше и больше…       — Не клянись! — дёрнув за руку старшего, протароторил Андрей, заставив его в испуге отшатнуться. — Отец дьякон говорил, что нельзя давать клятвы. А ещё нельзя, — добавил, — сомневаться!       – …Я просто подтверждаю своё намерение, братец, не переживай, — схватившись за шею, смущённо проговорил Илья, неловко улыбнувшись. Его русые пряди до сих пор свисали, никак не желая укладываться. Он выглядел измученным, впрочем, его брат тоже не мог похвастаться запасами сил, но мальчики помнили, за что боролись и кому обещали принести победу, поэтому не отчаивались, сохраняя бодрость духа. — Спасибо за напоминание. Больше не буду, обещаю… — он отложил бутылку в сторону и приобнял своего брата за плечи, благодаря его.       — Напомни мне, с чего начиналась молитва Богородице?       — Радуйся…

О Заступница наша!

К нам устреми Свои милостливые взоры.

       Последнее испытание заключалось в том, чтобы пробежать тридцать пять кругов внутри стадиона, но из-за погодных условий требуемое количество полных кругов сократили на двадцать пять, а из-за ругани и восклицаний нервных родителей, переживающих за своих сыновей — на двадцать.       Было выбрано по одному участнику. Илья Разумовский и Максим Белоусов, являясь лидерами своих команд, выступили, как последние защитники чести собственных сторон. Именно они должны были решить исход соревнования и торжественно завершить его. Подготавливаясь к длительной пробежке, Илья, в последний раз взяв в руки молитвослов, любезно подаренный ему и его брату Фёдором, взглянув на акафист Пресвятой Божьей Матери, шёпотом начав читать. Это правда успокаивало его и отгоняло мрачные мысли, как огонёк свечи отгоняет от себя окружающую тьму, сияя в ней так красиво и непринуждённо. Он так увлёкся и погрузился в чтение, что даже не заметил, как к нему подошёл кто-то сзади, без разрешения взглянув ему через плечо.       — А я и не знал, что ты читаешь молитвы. — резко дёрнувшись и бесцеремонно оттолкнув от себя незваного гостя, Илья с характерым хлопком закрыл молитвослов, недовольно уставившись на подошедшего к нему Макса, смотря на него, как на того, кого нужно опасаться. Он, вздёрнув руки перед грудью, принялся его успокаивать:       — Ну-ну, не смотри на меня так, Илия. Я сам в Церковь хожу, Римско-католическую. Я племянник настоятеля.       — Илия?.. — почему-то обратив внимание на то, как назвал его Белоусов, удивлённо спросил Разумовский, позволив себе слегка расслабиться, но не терять бдительность.       — Это твоё... церковное имя. — Максим легко улыбнулся, показывая свою дружелюбность.       — Вот как… — опустив молитвослов и отведя взгляд в сторону, уже более открыто проговорил Илья, сняв лишнее напряжение. Максим, увидя это, осмелился подойди поближе.       — Раз уж так вышло, что мы оба веруем, то пускай именно Господь решит, кто из нас победит. — слегка наклонившись и положив ладонь на его мокрое открытое плечо, беззаботно сказал Максим, всматриваясь в глубокие карие глаза Разумовского, полные решимости и жажды выигрыша. — Ты согласен принять Его волю, какой бы она ни была?       Илья, вспоминая о наставлениях дьякона и просьбах своего младшего брата не сомневаться и верить каждой частичкой души, долго не думал и тихо произнёс:       — …Согласен. — и пожал Максу руку. Он хотел верить Божьему промыслу, потому что верил словам Нечитайло. Этим согласием он подтвердил своё намерение. Если Илья правда выиграет, то впредь его вера будет непоколебимой и бессмертной, ибо эта победа станет самым весовым доказательством из всех иных существующих. И другие не потребуются.       — Вот и хорошо. Самое главное: не теряй надежду. Никогда. — взяв своё полотенце, кинув печальный взор на до сих пор идущий за пределами зоны отдыха дождь, Максим с глубокой тоскою вздохнул и неспеша направился к выходу, но, не дойдя, быстро добавил, улыбнувшись поникшему Илии:       — Она однажды спасёт тебя. Не печалься, радость моя, — улыбка осенила его лик, — Христос воскрес! — удивительно осознавать, но она правда… грела. В ней не было ни капли фальша, словно он улыбался родному брату, пускай познакомились они только сегодня. Разумовский, приподняв уголки губ, мягко произнёс в ответ:       — Воистину воскрес…       До последнего испытания, которое решит его дальнейшую судьбу, осталось всего две минуты. Столь волнительно. Радость моя… сколько христианской радости в этих словах. Слышать их было весьма приятно, ибо до этого момента никто и никогда не называл Илью так… любяще. Теплота разлилась в груди настолько сильно, что впредь холод от плохой погоды совершенно не ощущался, ибо в нём горело новое, большое и очень яркое солнце, что прогоняло любые тучи, посягающие на его хорошее настроение. Илия улыбнулся, с новыми силами и особенной радостью встречая финишную прямую, которую он должен будет настигнуть самым первым.

И после яви нам Иисуса —

благословенный плод чрева Твоего.

      И именно здесь Азраэль полностью развязал себе руки, отказавшись от любых форм сдержанности и здравомыслия.       Бег шёл отлично. Дождь не мешал никому из мальчишек бежать со всех ног как можно быстрее, хотя воздух был тяжёлым и знатно хлестал по лёгким, но юные атлеты не расслаблялись и не давали друг-другу поблажек. Не было ни жарко, ни холодно. Это облегчало бег и избавляло от лишней нагрузки. Ветер усилился, несясь круговертью за мальчишками, свистя и ударяя по телу. В людях начал зарождаться страх. Им больше не было так весело, как было в самом начале. Шальной и молниеносный ветер с лёгкостью сносил шляпы, которые кое-как успевали ловить самые ловкие и внимательные джентльмены, поднимал сумки, платочки, лёгкие платьица и юбки девчонок, кардиганы и рубашки парней, но зато хорошо помогал Илье.       Ветер убирал назад его мокрые волосы, открывая идеальный взор на весь стадион, когда же Максиму везло слегка поменьше. Он бил наотмашь и насквозь, и это поразительно нравилось Разумовскому. Придавало ему сил и рвения.       — «Разве не так ощущается свобода?»       — Так, мальчик мой, точно так, — услышав мысли паренька, Азраэль, ухмыльнувшись в предвкушении своих дальнейших безумных действий, мысленно обратился к Фёдору, пускай знал, что тот его, к сожалению, не слышит:       — Фёдор, ты сказал, что я должен обеспечить любой ценой победу этим двум юнцам… — он, выдавив из себя смешок, посмотрел в сторону трека, уже покрытого лужами, по которому заворачивали уже пятнадцатый круг парнишки. — Любой ценой… Ты знаешь, что я ненавижу торговаться, и что я всегда выбираю… — медленно подняв пальцы руки, слегка взмахнув ими в воздухе и тут же опустив, Азраэль, упиваясь в аморальном наслаждении, сохранив хладнокровную улыбку на губах, процедил, как через сито:       — Только самые высокие цены!

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

      Скорчив гримасу боли и отчаяния, Азраэль с глубоким вздохом, будто в действительности сожалел о незавидной судьбе Белоусова, мягко проговорил:       — Прости, дитя, но цена твоей жизни оказалась чрезмерно… мала, — стерев свою прошлую маску печали в одно мгновение, сухо добавил, как бы отгораживая от себя вину:       — И не я её расставил. Так решил Фёдор.       Дальше произошло то, чего никто из свидетелей соревнования не забыл и не забудет уже никогда.       Оставался последний круг перед заветной победой. Девятнадцатый. Максим, собравшись с силами, сумел вырваться вперёд, опережая Илью. Он, счастливый, радостно помахал своему дяде — Никите Лавровскому, сидящего в самых первых рядах трибун под фиолетовым зонтиком. Он махал ему в ответ, крича о том, что невероятно гордится своим племянником.       Но огромный фонарный столб оборвал их счастье. Навсегда.       До финиша оставались считанные метры, жалкие секунды, но тут он, подкошенный сильным ветром, упал ровно на голову Максима, лишив его сознания. Кровь смешалась с дождевыми лужами и грязью трека, растекаясь алым водопадом вниз на зелёную траву. Миг молчания. Отчаянный девичий визг. Явно кто-то из одноклассниц. Толпа взвыла от ужаса и подорвалась со своих мест. Не прошло и минуты, как все, подобно стае воронов, окружили мальчишку, с огромными усилиями достав его из фонарного столба, но было уже поздно. Он не дышал. Пульса не было. Лишь слёзы главы прихода Римско-католической Церкви, полные горечи и сожаления, катились по его обмякшему, бледному лицу, которое впредь никогда не улыбнётся этому жестокому миру. Илья дошёл первым до финиша.       Как и договорились: победа мальчишки чиста и неоспорима. Никто и ничего не заподозрил. Это лишь несчастный случай. Условие выполнено, но какой ценой?       — Ценой всего.

Аминь.

      Фёдор, услышав гулкий плач и громкую сирену, доносящуюся за пределами стадиона, как можно быстрее закончил свою молитву и, в последний раз перекрестившись, набрался смелости взглянуть, какой ужас сотворил его внутренний демон, уже понимая, что стократно пожалеет о том, что разрешил ему вмешаться. На белоснежных носилках несли бездыханное тело юнца, окружённого епархией и пресвитерами, идущими совсем близко с безмолвно рыдающим отцом Никитой. За ними плелись другие люди, но Нечитайло, нервно осматривая каждого человека в толпе, не смог найти среди них своих мальчишек. Схватившись о перила, он плавно и неспеша опустился на колени, дрожа всем телом, как при лихорадке.       — Что ты натворил…       Шепча в пустоту, наконец позволив себе за столь долгое время полноценно пролить слёзы, Фёдор, укрыв себя целиком своей тяжёлой от воды дьяконской мантией, совсем как одеялом, и прижал к себе колени, спрятавшись от гула человеческих воплей и сирен в позе эмбриона. Ему было страшно и очень-очень больно. Невыносимо больно. Так, никогда раньше. Больно за этого невинного дитя. За слёзы и муки отца настоятеля. За ужас и трагедию толпы. Это событие обязательно войдёт в историю школьных соревнований на долгие-долгие годы…       — Я? — сложив руки за спиной и подойдя поближе к погрязшему в унынии Фёдору, Азраэль, наблюдая за тем, как постепенно уходил дождь, а ветер умолкал, продолжал всё также улыбаться. Его не пожирало чувство вины. Он вообще не знал, что это такое.       — Исполнил твою просьбу. — грозно выпрямившись, скинув с себя мантию на пол, Нечитайло предстал перед Азраэлем. Его глаза горели, дыхание было прерывистым и сдавленным, а волосы, что до этого были идеально уложены, лежали на лице, растекаясь из-за бьющего по ним дождя.       — Я не просил тебя убивать ребёнка! — он не сдержал крик, полный ярости и бессилия, но даже так он звучал приглушённо и не столь сильно. Дождь перебивал любые звуки, а Фёдор, чувствуя противную боль в горле, вновь вцепился в перила, глубоко вдыхая сырой воздух, проговорив дрожащим от слёз голосом:       — Это же… — опознав убитое чадо, — э-это же Максимка… П-племянник настоятеля… — вновь закрыл лицо руками, сдерживаясь из последних сил, лишь бы не начать рвать клочками волосы.       — Но ты позволил мне. — не поддаваясь нервному состоянию дьякона, сохранял полное спокойствие и безмятежное состояние Азраэль, будто бы ничего не произошло, и он не ответственен за косвенное убийство Белоусова. Он продолжал упёрто настаивать на своём. — «Любой ценой» — это значит, что цель должна быть достигнута непременно и независимо от того, сколь большая плата за неё потребуется. — смотря на убитое состояние Фёдора, в его груди развивалась радость. Он вновь сломил его. Он снова причинил ему колоссальное количество боли, одним точным выстрелом разрушив его почти до основания. Одним действием, одной жертвой. Так легко и так забавно. — Ты поставил приоритет: твои мальчики. Следовательно, таким образом обесценились другие.       — Ублюдок… Конченная тварь, — Азраэль стоял на месте, ожидая, когда терпение Фёдора достигнет апогея, самого высокого пика, — ты… ты не выйдешь сухим из воды. — вцепившись пальцами в его горло, сдавливая так сильно, как позволяли остатки физической силы, Нечитайло заставлял его смотреть прямо в глаза и лицезреть все его страдания.       — О нет, я тебе не позволю, мерзкий выродок.       Он молчал, не дёргаясь и не пытаясь выбраться, покорно играя с Нечитайло в гляделки. Даже в таком положении он воспринимал всё происходящее, как за игру, но на сей раз снял улыбку со своего бледного лика, смотря на Фёдора, как на слабого напуганного ребёнка, отчаянно воюющего против дикого волка, что превосходил его по силам и ловкости в десятки раз и просто поддавался, наблюдая за изворотливостью и гневными попытками юнца прогнать его.       Не трудно догадаться, кто есть кто из них двоих.       — В ином случае, если бы я его не остановил, то мальчишек бы ожидал провал. Я исполнил исключительно твою просьбу. Не более. — безразлично пожав плечами, Азраэль, не обращая внимания на угрозы Нечитайло, отвёл взгляд в сторону, рассматривая пасмурное небо. Ни единого луча солнца. Тихо, мокро, жутко. Никакой радости. Никакой надежды.       — Сухим из воды… Фёдор, ты почти весь промок.       — Что ты-..       — Хочу сказать? — догадавшись, перебил Азраэль. Фёдор замолчал, немного ослабив хватку. — Теодор, я, вместе с тобой простояв под дождём, остался абсолютно сухим. — продемонстрировав безукоризненность своей причёски и облачения, которые в действительности не тронул дождь, Азраэль заставил дьякона прийти в настоящий ступор. Никакими существующими эпитетами нельзя было описать шок на лице Фёдора. А ведь действительно, как так вышло?       — А теперь хорошенько подумай: кто из нас двоих больше всего виноват? Я, исполнивший твоё условие, или ты, разрешивший мне творить всё, что взбредёт в голову. Ты сам видишь: на меня ни капелька не упала. Ты же насквозь мокрый. Следовательно, на кого Небеса поставили бо́льшую ответственность? На тебе.       Азраэль нагло врал Фёдору, пользуясь его обречённым положением точно также, как пользовался им с другими людьми, когда они ещё присутствовали на стадионе. Он остался абсолютно сухим только потому, что пребывал в не материальной оболочке, а как дух. Тогда он просто от скуки разыгрывал перед дьяконом спектакль, надеясь, в лучшем случае (в понимании Азраэля), довести его до истерики и нервного срыва.       — Не называй меня Теодором… — сквозь шёпот и невыносимый хрип почти прорычал Фёдор, кинув исподлобья мрачный, цепкий взгляд на Азраэля, сотрясаясь от мысли разорвать ему глотку. Ибо только это заставило бы его заткнуться.       — Я никогда не позволял тебе этого, сволочь.       — Ты позволил мне пойти на убийство. Впредь запрещаешь называть тебя именем, которое также принадлежит и мне? — слегка посмеявшись, понизив голос до того же шёпота, что и Фёдор, задал риторический вопрос Азраэль. Он любил таким образом ставить его в тупик. Это тоже было одной из форм издевательств.       — Ты и я — Теодоры. Не нужно этого отрицать...       — Замолчи! — отпустив Азраэля и отшатнувшись от него назад, дьякон, пытаясь бороться с дрожью по всему телу, вытирал ладонями льющиеся градом слёзы, держа внутри себя всхлипы. Дождь прекратился. Больше не было слышно сирен. Стало тихо. Мертвецки тихо.       — Я больше не смогу смотреть в глаза настоятелю… Мне… Мне так жаль, — взяв свою потрёпанную мантию, целиком усыпанную грязными пятнами и вновь плотно укрывшись ею, обняв колени и спрятав в них своё лицо, Фёдор продолжал что-то неразборчиво шептать, словно находясь в бреду, а Азраэль, не сдвинувшись с места, продолжал внимательно разглядывать Нечитайло и прислушиваться к его вздохам, к попыткам успокоиться и прийти в нормальное состояние.       — О Господи, Ты не простишь меня за это…       — Назад пути нет, Фёдор. Ты избрал свою стезю.       — Заткнись и просто оставь меня в покое! Подняв глаза, Фёдор, проведя взглядом по всей территории, так и не обнаружил его, и на своё имя он впредь не откликался. Азраэль выполнил его просьбу.       Также чётко, послушно и в срок, как и просьбу даровать мальчишкам победу. Победа за ним. Уже окончательно.

༺༻❀༺༻

      Полдень.       Ветра нет. Небо укрыто облаками. Скоро начнётся гроза.       Юный дьякон шёл через монастырские сады, прямиком к Римско-католической Церкви, мимолётно наслаждаясь благоуханием пурпурной сирени, которую так любил отец Никита Лавровский. Фёдор так и не явился тогда вечером на исповедь. Ему не хватило моральных сил, чтобы прийти и упасть на колени перед своим духовником, вставь перед иконами и Евангелие, озвучив всё то зло, которое он посмел сотворить. Нечитайло не мог нести в себе это бремя всю оставшуюся жизнь. Он не мог позволить себе молчать о том, что совершил, хотя понимал, что, узнав о содеянном грехе, священнослужители на сей раз не закроют глаза и сделают всё, чтобы прогнать его, как бестию, с порогов дома Христова.       — «Убить невинного дитя — тяжелейший грех.»       И как его исповедовать Фёдор не знал. Он стыдился и боялся, захлёбывался в слезах и чувстве вины. Его мантия, тщательно постиранная от всей мирской пыли и грязи, сохла дома, а сам он явился в другой — в люминесцентной красной, без длинных рукавов, с бело-золотым поясом на талии, чтобы при быстрой ходьбе не сильно развивалась. Остановившись во дворе Церкви, Нечитайло осмотрел окружающую местность. Никого. Он подошёл к молодой яблоне, что совсем недавно дала нежно-розовые цветки, из которых в будущем появятся большие сладкие яблоки. Но это произойдёт только в августе, поэтому, не желая ждать столько времени, Фёдор один раз стукнул пальцем по одной из веток, и в его ладонь тут же упало уже созревшее, красное яблоко. Помыв его в фонтане, он сделал первый укус. Жуть как вкусно. Всё же иметь элементарные способности довольно здорово. Хотя бы по той причине, что ты можешь в любое время питаться натуральными плодами из тех растений, что дадут их только через месяца три-четыре. Даже больше.       Либо в считанные секунды вырастить собственное в любом месте, где только пожелаешь.       — Всё яблоками питаешься, Адам мой? — донёсся голос сзади, так испугав Фёдора, что он чуть ли не выронил свой любимый фрукт. Прижав его к груди, даже на секунду перестав дышать, он молча кивнул, не желая поворачиваться.       — Поведай мне, Фёдор, где ты был вчера вечером?       Дьякон признал обладателя голоса. Это был отец Сергий.       Кажется, иерей ещё не знал о случившиеся трагедии, ибо пребывал он в крайне хорошем настроении. Это поразило и заставило Нечитайло прийти в небывалый шок. Он искренне думал, что о горе главы прихода узнали все, вплоть до мирян. Оказывается, ещё нет и, честно сказать, слава Богу.       — Извините, отец Сергий, но я не нашёл в себе силы явиться… — так и не повернувшись к Романенко, приглушённо проговорил Фёдор, откусив ещё немного яблока. Это было похоже на попытку заесть стресс, что до этого дьякон не делал никогда. Столь тревожное поведение крайне сильно заинтересовало его духовного отца.       — …Пройдём? — осторожно взяв за руку Фёдора, отец Сергий поволок его за собой по тропинке. Он не стал сопротивляться и просто пошёл вслед за своим наставником, по пути доев яблоко и выбросив остатки в ближайшее мусорное ведро. Но даже в Церкви Фёдор не проявлял желание общаться. Он был крайне тихим и просто ходил вокруг алтаря, рассматривая иконы, изредка поглядывая на красочные огромные витражи, захватывающие дух своим великолепием. К конфессионалу не подходил, будто боялся. Ещё никогда день исповеди не давался ему настолько тяжело. Да, трепет всегда присутствовал в его душе, но тогда Фёдор чувствовал, что вообще не должен был находиться здесь, в столь святом месте. Что его прогнившая и чёрная душа не должна пребывать в благодати, касаться того, что священно и не должна в соображении законов нравственности и духовного совершенства подвергаться кощунству.       — Фёдор, — подозвав к себе своего ученика, отец Сергий, положив руки ему на плечи, долго всматривался в его пустой безэмоциональный взгляд, весьма удивившись тому, что он пришёл в другой дьяконской мантии, хотя его самой любимой всегда являлась именно белая. Красная слишком бросалась в глаза, что не нравилось Нечитайло. Он ненавидел привлекать к себе внимания, — что вчера произошло на соревновании?       Фёдор так и не проронил ни слова. Ему было слишком тяжело высказать весь ужас, что он вчера видел собственными глазами, описать весь тот жуткий шум, что бил ему по ушам, отдаваясь эхом в сознании. Весь этот гул, смешанный с болью, кровью и людскими слезами. Он не был готов к такому. Ни тогда, ни сегодня. Вдруг за спиной раздался сильный грохот, что тут же привлёк и Сергия, и Фёдора. Упало золотое кадило, а за ним разлетелись по полу ещё не горящие свечки. Иерей тут же подбежал и постарался аккуратно поднять его, дьякон также не остался в стороне и стал поднимать свечи, внимательно рассматривая их. Вроде бы все целы.       — Он Вам не расскажет, отец Сергий, — из чертога мрака явился в своём великом и ужасном величии никто иной, как самый худший кошмар Фёдора. Он, почти паря над полом, осторожно, будто боясь ненароком спугнуть, вышел навстречу священнослужителям, открыв им свой налитый кровью взгляд и сияющую в злорадствии улыбку.       — Зато... могу поведать я.       — Азраэль! — злостно крикнул на него Фёдор, тут же обличив в том, что именно он специально уронил кадило, что было, впрочем, не в первый раз. Азраэль часто докучал иереям, роняя то иконы, то кадило, а иногда и свечки от скуки ломая. Зачем? Просто чтобы надоедать и воссоздать Нечитайло лишние проблемы. И не более того. — Даже не смей влезать!..       — Ты всё равно и слова ему не скажешь. — фыркнув в сторону дьякона, одарив его скептическим взглядом, сказал Азраэль, после же, повернувшись в сторону иерея, что при виде бестии сразу же сделал несколько шагов назад, весело проговорил, будто рассказывал анекдот:       — Трагедия вчера произошла. Погиб мальчишка.       — Какой мальчишка?..       Он, выйдя из ступора, тут же встрепенулся, схватившись за сердце, что начало отбивать, кажется, целую симфонию. Он напрягся каждым нервом, что только были в немощном теле, а его зрачки расширились в апогее страха. Фёдор сразу подошёл к нему, желая оказать поддержку. Переживал. Азраэль цинично усмехнулся столь душещипательной картине.       — К-как погиб?       — Племяшка настоятеля. Ну, что горевать за зря? Зато других мальчишек спасли от произвола. — крутя в пальцах свечку, как безделушку, Азраэль, довольно ухмыляясь, открыто показывал свою вульгарность, отсутствие боязни осквернить какуе-нибудь святыню. Он всегда был богохульником, что не стеснялся разрушать храмы, обрывать людям крестный ход или отрывать с их серебристых цепочек крестик с распятием Христовым. Какую дикую ярость вызывал он у Фёдора своим провокационным поведением. Он ведь католик и не ведает смиренной пощады к скверноносителям. За всю историю христианства ни православные, ни протестанты не вели такие кровавые и сотрясающие землю войны за своё вероисповедание, как латинские христиане. Их гнев страшен и опасен. Смертельно опасен. У него грубо и бесцеременно отобрали свечу, преждевременно одарив ядовитым взглядом. Он, как обиженный ребёнок, скрестил руки на груди и надул щёки. Азраэлю так нравилось играть различные роли, являя миру своё великое актёрское мастерство, да только жаль, что его единственными зрителями был Фёдор и его знакомые.       — Всегда же выбирают большинство, правда ведь, Фёдор?       Отец Сергий, медленно переведя взгляд на своё излюбленное духовное чадо, не желая верить в услышанные слова. Фёдор молчал, не находя слов для своей защиты. Он в принципе не хотел оправдываться. Романенко неожиданно осознал целостность картины и эмоционально воскликнул:       — Ты обратился к нему… — с нескрываемым презрением глянул на Азраэля иерей, резко всплеснув руками, — за помощью?!       — Я должен был помочь мальчикам. На кону стояла их… — Фёдор закрыл глаза, отвернувшись от пресвитера. Оказывается, говорить правду бывает так больно, что аж связки в горле рвутся, лишь бы не произнести её вслух. Встаёт ком, кровоточит глотка. И всё ради того, лишь бы никто не узнал плачевную, дурную истину. — вера…       — Фёдор, — впервые в своей жизни Нечитайло слышал, чтобы голос его духовного отца был таким надломанным. Он был таким ярким и столь полным бьющих бурным ключом эмоций. Боли. Непонимания. Разочарования. Он свистел и дрожал, как на грани плача. Как у родителя, потерявшего своего дитя.       — Так людей к вере не приводят! — и слышать его таким Фёдору было невероятно больно.       — Дьявол не может помогать людям узнавать Божью истину, он её противник! Ты понимаешь, какую травму оставил мальчикам? Им же всего по десять-двенадцать лет, они не должны были этого видеть. Видеть кровь и вопиющий ужас смерти… — закрыв губы ладонями, из-за всех сил стараясь сдержать в себе слёзы скорби, иерей не мог смотреть на них обоих. Полные копии. Идентичны друг-другу во всём, даже в чёртовом разрезе глаз. Как Христос и Антихрист. Неужели впредь и душами?       — А что они будут вспоминать? Их первый опыт веры, их первые произнесённые молитвы… и всё это вместе с трагедией. Это же катастрофа! — он не хотел в это верить. После стольких лет борьбы, стольких попыток сохранить Фёдору остатки человечности. Потерянные в стрессе и переживаниях ночи, многочасовые лекции и постоянные разговоры, просьбы, советы, утешения, бесчисленное множество попыток достучаться до него. До его сердца, которое так тяжело отзывается на проявление любви.       — Разве одна душа стоит других?.. — он не сможет стерпеть тотального провала. Он не сможет отпустить дьякона, потерять его навсегда. И Фёдор не желал покидать своего духовника. Ни в коем случае. Но сказать об этом боялся. Азраэль, неожиданно кинув на Нечитайло неординарный, завораживающий своей глубиной взгляд, будто говоря им «скажи ему ''да''», заставил его на мгновение поймать тишину. Что является правдой, а что ложью? Может ли правда быть опаснее лжи, а ложь благороднее правды? В последнее время Фёдор начал сомневаться в стольких вещах, что пальцев рук не хватит, чтобы перечислить их всех.       Всё так сложно и странно.       — Нет, — но несмотря ни на какие обстоятельства, Нечитайло всегда будет на стороне истины и верен ей, как сын верен своему отцу, как клинок верен своему воину. Чтобы ни произошло. Он хозяин своих эмоций, а не они его. Он заставляет своего демона подчиняться его воле, а не он его.       — Душа бесценна, отец Сергий, Вы сами учили меня этому. Плоть свою можно положить за ближних, можно умереть за того, кого любишь. Но поставить душу нет. Нельзя…       Никто не хотел прерывать наступившую тишину. Даже Азраэль, подперев щёку кулаком, изредка зевая, притих, наблюдая за набирающей обороты драмой.       — Отец Сергий, — вздохнув полной грудью и найдя в себе силы посмотреть в сторону священника, возобновил диалог Нечитайло, попираемый стыдом и неподдельной печалью за скорбь своего духовника. Фёдор так не любил его расстраивать. После всего добра, что иерей сделал ему, разочаровывать его дьякон считал ужаснейшим грехом. Обыкновенной неблагодарностью.       — Позволите вечером явиться на исповедь?..       — Твори, что хочешь. — отец Сергий так и не посмотрел в его сторону.       Услышав столь безразличный и неприятный ответ, Фёдор, стиснув зубы и промолчав лишь из глубокого уважения к Романенко, в безупречной тишине развернулся и ушёл прочь со двора Церкви, сопровождаемый раздражающими аплодисментами Азраэля, что отдавались эхом в длинном, тёмном коридоре.       Он хотел как можно быстрее оказаться в родных четырёх стенах своей комнаты, запереть дверь на каждый замок и не отвечать никому на сообщения и звонки весь оставшийся день. Обида была сильнее всех иных чувств, даже той всеобъемлющей любви, которую он испытывал к отцу Сергию. Она въедалась в его кожу, уничтожая её, как жалкое препятствие, проникая лишь глубже, дёргая за сосуды, что вызывало фантомный зуд. Такой больной и невыносимый.       Это ещё больше раздражало Нечитайло.       — Отец дьякон! — но знакомые юношеские голоса заставили его оторопеть и тут же остановиться.       — Мальчики… — не успел он опомниться, как тут же на него набросились с распростёртыми объятиями, вжимаясь в него со всей силы. Его мантия тут же впитала в себя крохотные солёные слёзы, ударив Фёдора холодным током. Упав на колени, он крепко обнял их в ответ, одаривая их розовые щёки и испёртанные плечи лёгкими поцелуями, мягкими прикосновениями, полные ласки и заботы, в миг позабыв о своей прошлой тоске. Он так переживал за них.       Так скучал по ним.       — Мы… сделали что-то не так? — подняв окутанный мокрой пеленой взгляд, спросил старший мальчишка, стараясь сдерживать дрожь своих тонких, искусанных в кровь губ.       — Это м-мы виноваты?.. — не лучше было состояние младшего. Сияющие на свету последних лучей солнца водопады текли по его щекам, с каждым новым всхлипом, слышать которые было болезненно и для его старшего брата, и для Фёдора, становясь всё больше и быстрее. Сердце Нечитайло сжималось под тисками безнадёжности, задыхаясь и намереваясь рухнуть к самым пяткам, упасть в непробудную летаргию без возможности очнуться. Жуткая пульсация отдавалась в висках, разнося эйдолоном боль по всему затылку. как ветер опавшие мёртвые листья по округе.       — Нет… нет, нет, нет, мои хорошие, вы ни в чём не виноваты, — завертев головой, Фёдор, перейдя на тонкий шёпот, вновь прижал мальчишек к себе, позволяя им вытирать свою горечь об его дьяконскую мантию, вслушиваясь в их тяжкое дыхание и попытки вдохнуть полной грудью, но так они лишь больше заливались слезами.       — Просто… просто так произошло. Просто несчастный случай… Никто из вас не виноват в смерти Максимки, Царствие ему Небесное.       От услышанного имени они разрыдались ещё хлеще.       — Нам так жаль…       Теряя свою изящную голубизну, небо сотрясалось от подступающих одичалых тёмных туч. Приближалась буря, способная, пройдя чрез все разрушения, покорить гармонию этого места и унести за собой его красоту. Грохот изломанных молний, несущих за собой шлейф смерти, взывал к страху.       — Вы уйдёте из Церкви из-за нас, отец дьякон?       Фёдор, не показывая парням своё напряжение и тревогу, нежно улыбнулся им. Настолько, насколько вообще был способен в эти мгновения абсолютного отчаяния.       — Зовите меня просто Фёдором, мальчики, — осторожно, будто обращаясь с хрусталём, смахивая оставшиеся крупицы слёз с их глаз, проговорил Нечитайло, иногда кидая взор на темнеющее небо, — даже если я уйду из сана… я обещаю, что останусь вам наставником. Я не оставлю вас. — сняв мантию и заботливо укрыв ею мальчиков, они так и остались в его тёплых объятиях, продолжая изливать ему потрясённые горем души, шепча о своих бесконечных сожалениях, которые найдут утешение только через долгие года. А возможно, они останутся без искупления на всю оставшуюся вечность.       — Вместе пойдём на исповедь…       Горько усмехнувшись, Фёдор почувствовал, как об его макушку разбились первые капли сырого дождя. Началась морось, а за ней пришёл сизый, влажный туман, но они так и остались там, среди янтарных цветов и кромешной мёртвой тишины.       — Не плачьте, дети мои. Слёзы бессильны…

Но на исповедь он так и не явился.

༺༻❀༺༻

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟