Потерянные надежды.

Кресло под моими дрожащими коленями оказалось предательски неуютным, словно нарочно созданным для усиления моей паники. — Ева, не волнуйся, мы обязательно найдём Веронику, — прозвучал голос Федора Ивановича, но его слова скользнули мимо, не зацепив ничего, кроме краешка моего отчаяния. Мария Архипова, с материнской заботой в глазах, протянула мне стакан воды, надеясь хоть немного усмирить разбушевавшуюся в моей душе бурю. Успокоиться? Легко сказать, когда в горле пересохло от ужаса, а сердце бешено колотится, словно пытается вырваться наружу. Как можно сохранять хоть долю спокойствия, когда твоя мама, твой самый близкий человек, словно растворилась в воздухе? Она должна была вернуться ещё вчера, а её телефон молчит, как проклятый, словно сговорившись со всем миром против меня. В голове, словно на экране пыточного аппарата, прокручивались самые кошмарные, самые извращенные сценарии. Я пыталась закрыть глаза, отвернуться, выключить этот жуткий фильм, но он возвращался вновь и вновь, терзая моё сознание, отравляя меня липким, парализующим страхом. Я цеплялась за хрупкую нить надежды, за отчаянную веру в то, что с Вероникой всё в порядке, что она жива и невредима, но сомнения, словно ядовитые щупальца, обвивались вокруг моего сердца, шепча леденящие душу предположения. Вероника… Моя мама. Она никогда не пропадала вот так, без предупреждения. Это не в её характере. И телефон… Её телефон всегда был включён, всегда в зоне доступа, всегда готов принять мой звонок. Особенно, когда звонила я. Она знала, как я волнуюсь, знала, как важен для меня её голос, её заверения в том, что всё хорошо. А сейчас… Тишина. Пустота. Зловещая, гнетущая тишина, словно предвестник катастрофы. Я продолжала набирать её номер, снова и снова, словно мантру произнося её имя вслух, надеясь услышать её голос, но в ответ лишь бездушные гудки, словно издевательский смех в темноте. И с каждым пропущенным звонком, с каждой минутой молчания надежда угасала, словно пламя свечи на сильном ветру, оставляя меня наедине с ледяным, всепоглощающим отчаянием. Я чувствовала, как по щекам текут слёзы, обжигающие и соленые, словно капли расплавленной лавы, разъедающие мою душу. Я не знала, что делать, куда бежать, к кому обратиться за помощью. Я была одна, совершенно одна, в этом кошмаре, и единственное, чего я хотела — это чтобы Вероника вернулась, чтобы обняла меня своими сильными руками и сказала, что всё это был всего лишь дурной сон. Но её всё не было… И тишина становилась всё громче, всё невыносимее, словно крик, застывший в воздухе. Блуждающим взглядом, сквозь пелену подступающей истерики, я ощущала на себе пристальный взгляд Игоря. Он пожирал меня глазами, и я отчетливо видела, как в его глубине бушует смятение. Желание подбежать, обхватить руками, прижать к себе, заглушить своим телом мой нарастающий ужас… оно почти осязаемо висело в воздухе. Но эта проклятая, тупая гордость, эта непробиваемая стена эго, возвышалась между нами, не давая ему сделать шаг. Ему, наверное, хотелось до боли в костях, но он стоял, как прикованный, обреченный лишь наблюдать за моей агонией. Прокопенко и Архипова неловко пытались окружить меня заботой. Их слова утешения, заученные фразы о поддержке и вере в лучшее, пролетали мимо ушей, не трогая моего заледеневшего сердца. Но когда Прокопенко, со всей серьезностью в голосе, пообещал, что в связи с какими-то мутными «событиями» в Санкт-Петербурге они бросят все силы на поиски моей мамы, в моей душе вспыхнула крохотная искорка надежды. Глупая, наивная, но такая необходимая. Ведь что ни говори, а Прокопенко и Вероника могли очень скоро породниться. Стать, по сути, семьей. Если бы я не была такой дурой, такой упрямой и самовлюбленной эгоисткой. Если бы мы с Игорем не расстались, если бы преодолели этот идиотский кризис… Сейчас же все эти «если бы» были лишь горькой усмешкой судьбы, безжалостным напоминанием о моей собственной глупости. И сейчас мне, откровенно говоря, было плевать на этот Санкт-Петербург, на его загадочные «события». Мне было плевать на эти жуткие, ненормальные звонки, поступающие от каких-то психопатов, пародирующих мой голос. Все это — пепел и прах, по сравнению с главным: найти Веронику. Узнать, что она жива и здорова. Почувствовать ее тепло, ее объятия. Если с ней что-то случится… я этого просто не переживу. Все рухнет, мир потеряет смысл, я захлебнусь в бездне отчаяния. Это не метафора, это — реальность. Вероника — мой якорь, мой компас, моя путеводная звезда. Без нее я просто потеряюсь. И я сделаю все, абсолютно все, чтобы ее найти. Даже если придется спуститься в самые темные уголки этого мира. Успокаивающие слова, словно теплая волна, накатили на берег моей измученной души. Живительная влага, предложенная Марией Архиповой, словно нектар, вернула меня к жизни. И знаете, на мгновение, всего на одно короткое мгновение, я поверила. Поверила, что все будет хорошо. Что кошмар отступит, как прилив, оставив после себя лишь воспоминания. В моей голове, словно на экране кинотеатра, развернулась идиллическая картина: Вероника, сияющая от счастья, встречает меня из роддома. В руках у нее букет роскошных роз, а рядом — детская коляска, в которой мирно посапывает мое дитя. Она — самая любящая, самая заботливая бабушка на свете, готовая отдать жизнь за своего внука или внучку. И я… я смотрю на нее, и слезы счастья катятся по моим щекам. Но… стоп. Кого я обманываю? Это всего лишь грёзы, глупые, наивные фантазии, призванные заглушить мой страх, отвлечь от ужасной реальности. Я прекрасно понимаю, что Прокопенко, Архипова и, конечно же, этот чёртов Игорь, сейчас думают совсем о другом. У них на уме — террористы, взрывы, какие-то Анна Самойлова и Олег Волков… Моя мама — всего лишь мелкая пешка в их большой игре, побочный эффект их геройской работы. И все же я буду ждать. Буду сидеть здесь, как верный пес, и смотреть в окно, ожидая хоть каких-то новостей. Надеясь, что Прокопенко или Архипова вдруг позвонят и сообщат, что Вероника найдена, жива и здорова. А еще… я буду молиться. Молиться всем богам, чтобы Вероника сама позвонила. Чтобы услышать ее голос, спокойный и уверенный, который скажет: «Со мной все в порядке, не волнуйся, скоро буду дома». Но пока этого не случилось, я просто жду. И с каждым мгновением страх становится все сильнее, а надежда тает, как снег на солнце. И я не знаю, что страшнее: неизвестность или осознание того, что все мои мечты могут так и остаться мечтами. Холодный воздух коридора ударил в лицо, как пощечина, когда я выскользнула из кабинета, стараясь не выдать охвативший меня ужас. Игорь, словно тень, неотступно следовал за мной. Его плечи поникли, взгляд потух, — он был раздавлен бременем, которого никто, кроме меня, кажется, не замечал. Город его ненавидел, клеймил виновным во всех бедах, шептал о его алкоголизме и некомпетентности. Но я-то знала правду. Я видела, как он надрывается, пытаясь спасти этот прогнивший мир, даже когда он сам тонул в нем с головой. И от этого мне становилось только больнее. Мы расстались. Он выбрал другой путь, вдали от меня. Но я никогда не смогу его за это возненавидеть. Ведь я знала, что он сделал это ради меня. Ради моей безопасности. Он боялся, что моя близость лишь принесет мне новые беды, что моя жизнь рядом с ним станет адом. И он отпустил меня. Отпустил, чтобы я могла быть счастлива, даже если это счастье будет без него. В первые дни после расставания я кипела от гнева. Я обвиняла его во всех смертных грехах, проклинала его слабость и трусость. Мне казалось, что он предал меня, что разменял нашу любовь на какую-то призрачную «защиту». Но со временем злость утихла, оставив после себя лишь тупую боль и горькое осознание того, что он поступил так, как считал нужным. И сейчас, в этот кошмарный момент, когда моя мать пропала, когда мир вокруг рушится, я должна была ему сказать. Должна была открыть самый сокровенный секрет, который так долго хранила под сердцем. Я должна была сообщить ему, что ношу под сердцем его ребенка. Нашего ребенка. Боже, как это было тяжело! Как я боялась его реакции, его слов, его взгляда! Но я знала, что должна это сделать. Он имел право знать. И, возможно, эта новость станет для него тем спасательным кругом, который поможет ему выплыть из океана отчаяния. Возможно, она даст ему силы бороться, жить дальше. Возможно, на какое-то время он забудет о взрывах, о террористах, о всеобщей ненависти. Хотя бы на мгновение. Хотя бы для того, чтобы почувствовать себя отцом. — Игорь, постой, — прошептала я, хватая его за локоть. Кажется, прикосновение вырвало его из глубокой задумчивости. Я посмотрела на него. Да, его взгляд был тусклым, словно у догорающей свечи. В нем не было той искры, той живости, которые меня так привлекали. Что-то надломилось в нем, и это было очевидно. — Игорь, у меня для тебя есть новость, — произнесла я, стараясь говорить как можно мягче, будто боялась спугнуть его. Мой голос дрожал, а сердце колотилось так громко, что мне казалось, он слышит каждый его удар. Я коснулась его руки, ощущая под пальцами твердые мышцы. Господи, как же я боялась! — Я понимаю, что, возможно, сейчас не самое подходящее время… — Я запнулась, не зная, как подобрать слова. — Но я хочу, чтобы ты знал. Он нахмурился, словно пытаясь разгадать головоломку. Его губы сжались в тонкую линию, а взгляд стал пронзительным, словно он пытался проникнуть в мои мысли, прочитать мои намерения. Он ждал, напряженный и настороженный, как зверь, загнанный в угол. — Что случилось? — его голос был тихим, хриплым, полным скрытой тревоги. Слова давались с трудом, словно я выдирала их из самого сердца. Но я знала, что должна сказать. Должна выложить всё, как есть, без прикрас и недомолвок. — Я беременна, Игорь, — выдохнула я, и тишина в коридоре стала оглушительной. В его глазах… Господи, в его глазах промелькнула целая палитра чувств. Шок, неверие, растерянность… И да, я увидела там страх. Животный, первобытный страх перед неизвестностью. Словно я сообщила ему о надвигающейся катастрофе. — Что?.. — его голос прозвучал хрипло, словно он долго молчал. Он замер, словно время для него остановилось. Его взгляд был прикован ко мне, он смотрел так, словно пытался понять, не шучу ли. Словно хотел прочитать правду в моих глазах. — У нас будет ребёнок, Игорь, — повторила я, стараясь придать голосу больше уверенности. — Пупс, малыш, маленький комочек счастья. Так понятнее? И не дожидаясь его реакции, я взяла его руку. Она была холодной и напряженной. Я прижала ее к своему животу, туда, где под моим сердцем билось маленькое сердечко. — Погоди… Ев? Ты сейчас серьёзно? — Игорь все еще держал руку на моем животе, словно пытаясь уловить какие-то сигналы, убедиться в реальности происходящего. Его голос звучал глухо, сдавленно, словно он боялся даже дышать, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение. — Ты… беременна? Я видела, как в его глазах борются неверие, растерянность и что-то, похожее на зарождающуюся надежду. Он пережил столько дерьма за последнее время, что, наверное, решил, что я просто издеваюсь, что это какая-то жестокая шутка. Что я, как и все остальные, хочу причинить ему боль. — Да, Игорь, это правда, — сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри меня все дрожало. Я прикоснулась к его щеке, чтобы он посмотрел на меня. — Я узнала совсем недавно. Срок уже приличный, так что ошибки быть не может. И я замерла, ожидая его реакции. Я готовилась ко всему. Боялась, что он оттолкнет меня, что накричит, что скажет, что это не его ребенок. Боялась, что он просто убежит, исчезнет из моей жизни навсегда. Но произошло нечто совершенно неожиданное. Вопреки всем моим страхам, вопреки всем моим опасениям, он улыбнулся. Широко, искренне, от всей души. Словно груз, давивший на него все это время, вдруг исчез. Словно он впервые за долгое время увидел свет в конце туннеля. Его взгляд, такой тусклый и померкший еще минуту назад, вдруг засиял, наполнился радостью и надеждой. И прежде чем я успела что-либо сказать, он подхватил меня на руки и начал кружить. Воздух засвистел в ушах, земля ушла из-под ног, голова закружилась. Но мне было все равно. Я смеялась, как сумасшедшая, и крепко обнимала его за шею. В этот момент я поняла. По-настоящему поняла, что он рад. Безмерно рад. Что эта новость — самое лучшее, что могло с ним произойти. У него будет ребенок. Наш ребенок. Ребенок, о котором мы рассуждали до всей этой чертовой войны, до всех этих взрывов и убийств, до всех наших ссор и обид. Когда вихрь радости стих и мои ноги коснулись земли, я увидела в его глазах то, чего не видела уже давно — блеск. Яркий, озорной, словно искра, разбуженная спящим пламенем. Он смотрел на меня с такой улыбкой, словно я была самым прекрасным видением в его жизни, и, судя по всему, новость о ребенке действительно его обрадовала. — Ева… я очень рад, — прошептал Игорь, беря мою руку в свою. Его пальцы слегка сжали мои, словно боясь, что я исчезну, как мираж. Затем, не говоря ни слова, он нежно взял мое лицо в свои ладони. Его взгляд стал таким мягким, таким любящим, что у меня перехватило дыхание. И он поцеловал меня. Нежно, трепетно, словно боялся сломать что-то хрупкое. Это был не страстный, обжигающий поцелуй, а скорее обещание, клятва верности, произнесенная без слов. — У нас всё будет хорошо, — прошептал Игорь, отрываясь от моих губ. Он прижал меня к себе, так крепко, что я почувствовала, как бьется его сердце. — Мы найдем Веронику. Мы разберемся со всем этим дерьмом в Питере. И мы обязательно поженимся. В его голосе звучала такая уверенность, такая решимость, что я почти поверила. Почти поверила, что все мои страхи и сомнения — лишь плод моего воображения. Я положила голову ему на грудь, чувствуя тепло его тела и сильный, ровный стук сердца. Закрыла глаза и попыталась внушить себе, что все действительно будет хорошо. Что мы справимся со всеми трудностями, что мы будем счастливы. *** В хрустальном плену зеркала трепетала юная богиня Аня, чьи пальчики, словно бабочки, касались водопада черных шелков, низвергающихся до самой груди. В каждой пряди, казалось, искрилась ночь, полная тайн и обещаний. Но сейчас этой роскоши предстояло пасть, превратиться в жертву, принесенную на алтарь необходимости. Короткая стрижка… всего лишь жалкая попытка затеряться в толпе, стать невидимкой в этом жестоком мире, где каждый взгляд таил опасность. Ах, эта Пчёлкина! Рыжая бестия, размазавшая их лица по экранам, словно дешевую помаду по грязному зеркалу! Эта идиотка, прервавшая их триумфальный танец, превратившая их из гениев анархии в жалких беглецов! Ярость клокотала в Ане, словно лава в жерле вулкана, готовая извергнуться на головы всех, кто посмел встать у них на пути. Все новостные каналы теперь пестрели их фотографиями, словно охотничьими трофеями, вывешенными на всеобщее обозрение. Но Аня не собиралась сдаваться. Они должны закончить начатое, довести свой дьявольский замысел до логического завершения. В другом конце комнаты Олег, её верный соратник и возлюбленный, тоже приносил жертву во имя их общего дела. Он стоял перед зеркалом, словно мраморный Аполлон, сокрушенный горем. Его сильные руки сжимали бритву, готовую лишить его мужественного лица обрамления густой бороды. Темные пряди волос падали на пол, словно опавшие листья с дерева, пережившего бурю. Аня опустила ножницы на полированный стол с мягким стуком, словно роняя на мраморную плиту хрупкий лепесток розы. В этом движении читалась усталость, но не отказ от борьбы. Она приблизилась к Олегу, к её Волку, словно луна, притягиваемая гравитацией звезды. В её спокойном взгляде, словно в глубине омута, таилась буря невысказанных страхов и сомнений. — Олег, милый мой, — прошептала она, касаясь кончиками пальцев его щеки. — Ты правда веришь в это? Эта жалкая маскировка стрижка, бритье… неужели этого достаточно, чтобы стереть нас из памяти этих слепых марионеток, что пялятся в экраны, словно зомбированные? Наши лица видели их повсюду. На каждом углу, в каждой газете, в каждом проклятом телефоне. Как мы сможем скрыться, стать невидимками, когда за нами охотится весь мир? Олег встретил её взгляд, в его глазах плескалась уверенность, словно спокойное море после шторма. Он улыбнулся ей, этой своей фирменной улыбкой, от которой у Ани всегда мурашки бежали по коже, от которой все тревоги отступали на второй план. — Глупышка, не волнуйся, — проворковал он, обнимая её за плечи. — Нас это обязательно спасет. Мы же не идиоты, чтобы разгуливать по улицам, словно модели на подиуме. У нас есть маски, которые мы ранее использовали. Правильно, моя маленькая анархистка? Все будет в порядке, обещаю. Но самое главное, Анют, самое важное — мы должны закончить это дело. Мы должны помочь Серёге. Он рассчитывает на нас, он верит в нас. В его голосе звучала сталь, твердая и непоколебимая. Аня знала, что Олег никогда не бросает слов на ветер. Если он сказал, что они закончат это, значит, так оно и будет. — Месть, — прошептал он, словно смакуя это слово на языке. — Месть — это блюдо, которое подается холодным. Гром и Ева… они еще захлебнутся в собственной крови, они еще пожалеют, что посмели переступить ему дорогу. Они заплатят за все, клянусь! Он нежно провел пальцами по её волосам, отводя пряди, упавшие на лоб. Этот жест был полон любви и нежности, словно он хотел защитить её от всех бед этого мира. — Ты самое главное, Анют, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Не волнуйся. Мы вместе. Мы — сила. Значит, у нас все получится. Аня лишь кивнула в ответ, и в ее глазах вспыхнул прежний огонь, та самая искра безумия, которая так влекла Олега. Она верила ему. Верила безоговорочно и слепо, как верят солнцу после долгой ночи. Она больше не боялась. Страх отступил, уступив место холодной ярости и неутолимой жажде мести. Они закончат то, что начали. Плевать на полицейских, плевать на камеры, плевать на листовки с их лицами, расклеенные по всему городу. Они пройдут сквозь огонь и воду, чтобы достичь своей цели. Они станут кошмаром этого мира, тенью, преследующей их врагов. И они будут наслаждаться их страхом, их отчаянием, их агонией. Потому что они — Аня и Олег, и они пришли, чтобы вершить справедливость. По-своему. Жестоко. И навсегда. *** Эвелина, словно тень, прокрадывалась по больничным коридорам, ее каблучки отбивали ритм отчаянной решимости. Родительские запреты висели в воздухе словно тяжелый, удушающий смог, но Эвелина задыхалась от другого — от невозможности быть рядом с Лёшей. Он лежал в коме, за гранью её досягаемости, но она отказывалась сдаваться. Они твердили о учебе, о будущем, о каком-то нелепом долге, но для Эвелины будущее было там, в палате, где билось сердце её Лёши. Телефон она выключила без сожаления. Звонки родителей вызывали лишь приступы клаустрофобии и отчаяния. Отношения с ними давно уже превратились в выжженную землю, где не могли прорасти ни нежность, ни понимание. Лишь короткое сообщение Еве, единственной, кто понимал её, — и Эвелина отрезала себя от внешнего мира, погружаясь в зловещую тишину больницы. Когда она вошла в палату, её охватило ощущение нереальности, словно она попала на съемочную площадку плохого триллера. В полумраке, окутывающем комнату, вырисовывалась зловещая фигура. Незнакомка, облаченная во всё черное, словно сама Смерть, заглянувшая на огонек. Маска скрывала её лицо, оставляя открытыми лишь глаза — холодные, как лед, и пустые, как бездна. Эвелина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Незнакомка стояла у капельницы Лёши, в её руках блеснул стальной шприц. Изображение расплылось, сердце бешено заколотилось в груди. Эвелина почувствовала, как кровь отлила от лица. — Ты кто такая и что ты делаешь?! — взвизгнула она, срывая голос. Звук её крика, казалось, разорвал тишину на мелкие кусочки. Откинув сумку на пол, она бросилась к незнакомке, готовая защитить Лёшу любой ценой. Незнакомка отреагировала мгновенно. Она спрятала шприц, словно улика, и оттолкнула Эвелину с такой силой, что та чуть не упала. Затем, словно загнанный зверь, она метнулась к окну, намереваясь выпрыгнуть и исчезнуть в ночи. Но Эвелина не позволила ей это сделать. Она схватила её за капюшон, вцепившись в ткань пальцами, словно в спасательный круг. — Стоять! — прорычала она, натягивая капюшон на лицо незнакомки. Она хотела увидеть её лицо, разглядеть в её глазах мотив преступления, понять, кто посмел покуситься на жизнь Лёши. — Покажи свое лицо! — Да пошла ты! — прошипела она, обрушив на Эвелину грубый удар локтем. Боль, внезапная и острая, пронзила нежное тело девочки, заставив её согнуться под натиском злобы. Казалось, что ребра сломаны, а лёгкие отказываются дышать. Незнакомка, словно хищник, учуявший запах крови, с остервенением натянула маску еще плотнее, словно пытаясь скрыть не только лицо, но и саму душу, израненную какой-то неведомой болью. Капюшон мрачной тенью навис над её головой, превращая её в безликого демона, воплощение ярости и отчаяния. С грубым толчком она швырнула Эвелину к стене, и лишь чудо спасло девочку от сокрушительного удара головой. Словно дикая кошка, она одним прыжком взлетела на подоконник, её движения были стремительными и яростными, словно она бежала от преследующих её призраков. Неуклюже, с приглушенным ругательством, она выскользнула из окна, оставив после себя лишь ощущение липкого страха и зловещей неизвестности. Эвелина, оглушенная ударом и переполненная страхом, ощутила, как боль в голове разрастается, заполняя собой все её сознание. Острая, пульсирующая боль, словно тысячи игл, вонзались в её мозг, лишая способности ясно мыслить. Мир вокруг нее поплыл, краски померкли, и лишь одна мысль, словно маяк в бушующем море, пронзала её сознание — Лёша. Превозмогая боль и страх, она поднялась на дрожащие ноги и бросилась к его кровати. Её взгляд, обычно наполненный светом и надеждой, теперь был полон отчаянной тревоги. Она жадно ловила каждый звук, каждое движение, каждое слабое мерцание огоньков на аппаратах, следящих за жизнью Лёши. Он дышал. Его сердце билось. Слишком слабо, слишком неровно, но билось! Эвелина видела это на экране, видела, как маленькие пики графика поднимаются и опускаются, свидетельствуя о его жизни. Незнакомка не успела. Её грязные руки не успели задушить хрупкую искру жизни, едва теплившуюся в теле Лёши. Эвелина пришла вовремя. Но в голове девочки, словно зловещее эхо, звучал вопрос: что могло бы произойти, если бы она опоздала всего на несколько минут? Эта мысль, словно ледяной кинжал, вонзилась в её сердце, отравляя радость от спасения и наполняя её душу горьким предчувствием. Эвелина, словно подкошенная бурей, бросилась к своей сумке, которая лежала на полу, словно выброшенная на берег раковина после шторма. Её движения были судорожными и хаотичными, словно у бабочки, попавшей в паутину. Руки, обычно такие ловкие и умелые, дрожали, как осенние листья на ветру, не повинуясь её воле. В голове пульсировала лишь одна мысль — Ева. Она должна позвонить Еве. Слёзы, горькие и обжигающие, хлынули из её глаз, словно прорвавшаяся плотина. Это были не просто слезы страха, это был поток отчаяния, боли и непомерной тревоги за жизнь Лёши. Она была так сосредоточена на его спасении, так поглощена ужасом произошедшего, что совершенно забыла о себе, о своей безопасности, о своей боли. В этот момент её собственное существование казалось ей несущественным, маловажным по сравнению с хрупкой жизнью, висевшей на волоске в соседней кровати. Номер Евы в её телефоне словно насмехался над ней, казался таким далеким и недостижимым. Каждый палец, нажимающий на кнопку, словно обливался ледяным потом. Наконец, после бесконечных мучительных мгновений, связь установилась. Она не знала, кто эта тень, эта безликая фурия, ворвавшаяся в их мир. Не знала, что она хотела от Лёши, какую цену она требовала за его жизнь. Но одно было ясно — эта девушка пришла не с добрыми намерениями. Её целью было не просто навредить, её целью было уничтожить. Эвелина отчетливо видела в своей памяти образ — незнакомка, склонившись над капельницей, сжимающая в руке шприц, наполненный какой-то мутной, зловещей жидкостью. Дрянь. Именно так это назвала Эвелина. Дрянь, способная оборвать жизнь, дрянь, предназначенная для того, чтобы Лёша замолчал навсегда. И внезапно, словно молния, пронзившая ночную тьму, её осенило. Она поняла! В голове сложились разрозненные кусочки пазла, обрывки разговоров, мимолетные взгляды, странные совпадения. Она знала, кто стоит за этим нападением. Вернее, ей казалось, что знает. *** Ох, это было… напряжённо. Аня, словно дикая кошка, соскочила с подоконника этой проклятой палаты, словно убегала от самой смерти. Капюшон натянут глубже, маска плотнее прижата к лицу — словно пытаясь стереть с себя последние следы той, кем она была несколько минут назад. Шаги — быстрые, почти бег, выдавали бурю, кипящую внутри. Эта девчонка… эта чертова святоша! Она все испортила. Весь тщательно разработанный план, все усилия, все… все полетело к чертям из-за этой, казалось бы, незначительной помехи. Аня прекрасно ее помнила. Слишком хорошо. Эта девчонка, ангел-хранитель, мать Тереза в джинсах, была там, рядом с Лёшей, когда все произошло. Когда Аня, в порыве отчаяния, в слепой ярости, сбила его на машине. И, черт возьми, она не бросила его! Сюсюкалась с ним, поддерживала, словно он был хрустальной вазой, которую нельзя трогать без перчаток. Именно это приводило Аню в бешенство. Бессильная ярость, которая душила, словно удавка. Бессилие от того, что она не смогла… не успела… не смогла влить эту чертову сыворотку в капельницу Макарову. Предвкушение, с которым она представляла, как его тело начнет корчиться в судорогах, как разум помутится, как он будет умолять о смерти — все это разбилось о непробиваемую стену этой девчонки. Аня чувствовала себя загнанным зверем. Она кралась в тени, словно призрак, избегая взглядов, боясь быть узнанной. Новости пестрели ее фотографиями, называли ее террористкой, преступницей. Каждый кадр с ее лицом, мелькающий на экранах, словно клеймо, которое она не могла смыть. И ей это было совершенно не нужно. Совершенно! Ей нужно было оставаться незамеченной, тенью в ночи, пока не придет ее время. Ее гнев, словно раскаленное железо, прожигал каждую клетку ее тела. Она шла, погруженная в свои мысли, сквозь лабиринт коридоров, словно блуждающая душа, обреченная вечно скитаться в поисках возмездия. Каждый ее шаг был наполнен решимостью, каждый вдох — ненавистью. И в глубине души она знала, что это еще не конец. Это только начало. Игра только началась, и Аня собиралась выиграть, чего бы ей это ни стоило. Ведь она не была Аней, если не доводила дело до конца. А сейчас… сейчас дело требовало мести. И месть будет сладкой, невероятно сладкой. Как запретный плод, сорванный в самом сердце ада. Да, она им всем покажет… она покажет им, что значит играть с огнем. И этот огонь будет гореть ярко, очень ярко. *** Ночной воздух, пропитанный запахом сырости и тления, обжигал лёгкие, словно ледяные иглы. Каждый шаг по направлению к этому проклятому казино отдавался гулким эхом в моей груди, вторя бешеному стуку сердца. Вместе с Игорем мы приближались к логову зверя. Там, в полуразрушенных стенах, где когда-то звенели монеты и лился рекой алкоголь, скрывались Олег Волков и она — Самойлова Аня. Имя, которое обжигало губы ядом, имя, которое вызывало во мне бурю разрушительной ярости. Мы не были одни. Тёмные силуэты других полицейских мелькали в ночи, словно призраки, подчиняясь негласному приказу. Но никто из них не понимал истинной причины моей одержимости, никто не разделял пламени, пожиравшего меня изнутри. Эвелина раскрыла мне чудовищную правду: покушение на Лёшу, моего брата, было инсценировано. И все ниточки вели к ней, к Самойловой. Эта мысль, словно раскалённый клинок, пронзила моё сознание, оставляя после себя кровавый след. Жажда мести захлестнула меня с головой, затмив разум, игнорируя даже инстинкт самосохранения, шепчущий о ребенке под сердцем. В тот момент я была готова на всё. Готова разорвать их глотки голыми руками, вырвать каждый волос с головы Самойловой, смотреть, как угасает свет в её глазах, испытывая первобытное удовлетворение. Беременность, обычно источник нежности и трепета, сейчас казалась лишь досадной помехой на пути к возмездию. Заброшенное казино вставало передо мной, словно безмолвный свидетель грядущей расправы. Каждый шорох, каждый вздох ветра казались мне предвестниками столкновения. Я молилась, чтобы они были там, внутри этих разрушенных стен. Я жаждала взглянуть им в глаза, прежде чем отправить их в ад. В моей душе не было страха, только ледяная решимость и всепоглощающая ярость. Но посреди этого вихря эмоций, посреди жажды мести и предвкушения расплаты, меня терзала одна мысль, словно заноза, вонзившаяся глубоко в сердце и отравляющая каждую секунду моего существования. Мама. Моя мама, Вероника, все еще была где-то там, в этом холодном и равнодушном мире, потерянная, словно одинокая птица в бушующем океане. Ее отсутствие, словно зияющая рана, кровоточило во мне, отравляя радость победы, превращая ее в горький пепел. Прокопенко и Архипова, эти неутомимые ищейки, рыскали по всем закоулкам города, переворачивая каждый камень, словно одержимые, но все тщетно. Мама словно растворилась в воздухе, исчезла без следа, словно призрак. Я обзвонила всех ее подруг, всех знакомых, всех, кто мог бы хоть что-то знать о ее местонахождении. Каждый отрицательный ответ, словно удар молота, разрушал остатки моей надежды, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние, холодные и бездонные, словно могила. И в глубине души, где-то на самом дне, зарождалось страшное подозрение, темное и холодное, словно тень смерти. Волков и Самойлова… Что, если они причастны к исчезновению моей матери? Что, если они держат ее где-то в плену, мучают, издеваются, наслаждаясь ее страданиями? Эта мысль, словно ядовитый плющ, обвивала мое сердце, сжимая его в своих смертельных объятиях, высасывая из меня жизнь. Если это так… то я не пожалею никого и ничего. Я забуду о милосердии, о сострадании, о законах, о морали. Я забуду даже о собственном ребенке, растущем под моим сердцем. Я превращусь в фурию, в ангела мести, с огнем в глазах и льдом в сердце, и обрушу на них всю свою ярость, весь свой гнев, всю свою боль. Я заставлю их кричать от боли, умолять о пощаде, проклинать тот день, когда они перешли мне дорогу. Я буду преследовать их до конца своих дней, безжалостно и неумолимо, словно сама судьба, пока не увижу их сломленными, униженными, уничтоженными. И ничто не сможет меня остановить. Ни закон, ни мораль, ни даже материнский инстинкт. Только месть. Только возмездие. Только смерть. — Ева, прошу, остановись. Останься здесь. Тебе нельзя волноваться, — голос Игоря, хриплый от беспокойства, проникал сквозь пелену гнева и отчаяния, резал по натянутым нервам, словно лезвие по обнаженной коже. Его руки, сильные и теплые, легли на мои плечи, пытаясь удержать меня на краю пропасти, защитить от бушующего урагана эмоций, от надвигающейся бури. Но я стояла, словно скала, непоколебимая в своей решимости, с ледяным огнем в глазах, готовая к схватке. После моего признания, после откровения о ребенке, о священной тайне, трепетно хранимой в глубине моего существа, между нами словно рухнула стена, годами возводимая из кирпичиков недоверия, обид и боли. Осколки прошлого, острые и колючие, перестали ранить, растворились в теплом свете зарождающейся надежды. Его забота, нежная и трогательная, словно целебный бальзам, заживляла раны на моей израненной душе, согревала изнутри теплом давно забытого, почти утраченного чувства. Но сейчас, стоя на пороге этого проклятого казино, на грани между прошлым и будущим, между тьмой и светом, я не могла позволить себе роскошь слабости, не могла спрятаться за его спиной, искать защиты в его объятиях. — Нет, Игорь. Я должна идти с тобой, — мой голос, несмотря на всю мою решимость, дрогнул, словно крыло раненной птицы, вырвавшейся из клетки. — Я тоже пешка в этой игре. Эта мысль, горькая и холодная, словно яд, отравляла каждую клеточку моего существа, превращая кровь в лед, сердце — в камень. Я, Ева, всегда сильная и независимая, привыкшая полагаться только на себя, оказалась марионеткой в руках Волкова и Самойловой, игрушкой в их жестокой и бесчеловечной игре, расписанной по дьявольским нотам. И я до сих пор не понимала, что такого я сделала, чем заслужила эту участь, этот бесконечный бег по лезвию бритвы, этот вихрь страха, боли и отчаяния. Вопросы, словно рой разъяренных ос, жалили мое сознание, не давая ни минуты покоя, терзая душу, изматывая тело. Что им нужно от меня? Какую роль они мне отвели в своем дьявольском спектакле, в этом театре абсурда, где реальность переплеталась с кошмаром? Я старалась изо всех сил отвлечься от навязчивых мыслей, которые, как тени, преследовали меня в каждом мгновении. Но, увы, волнение не покидало меня, и это было особенно опасно, ведь я носила под сердцем крошечное чудо. Мысли о том, что каждое мое переживание может отразиться на его хрупком существовании, терзали меня. Я знала, что стресс и тревога могут стать причиной того, чего я больше всего боялась — потери. Но, несмотря на все мои старания, мысли о возможных опасностях и страхах продолжали сжимать мою грудь в железных тисках. Я пыталась найти покой, но как можно не думать о том, что так дорого мне? Это было невозможно. Я словно оказалась в водовороте эмоций, где каждое колебание могло повлечь за собой нечто необратимое. В тот момент, когда мы переступили порог заброшенного казино, все мои мысли, словно стая испуганных птиц, разлетелись в разные стороны. Воздух здесь был пропитан запахом пыли, сырости и чего-то ещё, зловещего и пугающего. Я ожидала увидеть Волкова, эту скользкую змею, или Самойлову, эту ледяную королеву. Но их здесь не было. Зато был тот, кого я, и не только я, искала все эти долгие, мучительные дни. Моя мама. Вероника. Но то, в каком виде я её увидела, стало для меня сокрушительным ударом, от которого, казалось, остановилось сердце, и в лёгкие перестал поступать воздух. Время словно замерло, а вокруг воцарилась звенящая тишина. Вероника сидела на старом, расшатанном стуле, словно пленница в театре абсурда. Её руки и ноги были крепко связаны толстой верёвкой, лишая её всякой возможности двигаться. Но самым ужасным было то, что я увидела на её животе. Там, прикреплённая скотчем, зловеще поблескивала взрывчатка. Провода тянулись к маленькому цифровому таймеру, отсчитывающему последние минуты её жизни. Меня словно окатили ледяной водой. Я почувствовала, как по спине пробегает дрожь, а в голове всплывают жуткие воспоминания. Дежавю. Точно такая же ситуация, год назад, когда я сама сидела в таком же положении, а безумный Серёжа собирался взорвать меня. История повторялась, только теперь жертвой стала моя мама. — Мама… — вырвалось у меня из груди хриплым, надтреснутым шёпотом. Я хотела броситься к ней, освободить её, сорвать с неё эту смертоносную конструкцию. Но сильная рука Игоря, словно стальной капкан, сжала моё запястье, остановив меня. Игорь тоже увидел Веронику. И его шок был, пожалуй, даже сильнее моего. Вероника была для него не просто моей матерью. Она стала для него родным человеком, близким другом. Она поддерживала его в трудные моменты, говорила ему тёплые и искренние слова, когда мы с ним ссорились. Она была для него, как вторая мама, мудрая и любящая. Взгляд Игоря метнулся к Веронике, и в тот же миг по его лицу пробежала тень ужаса, куда более глубокого и пронзительного, чем мой собственный. Для него она была не просто матерью женщины, которую он любил. Вероника стала для него родственной душой, тихой гаванью в бушующем море наших с ним отношений. Она поддерживала его в трудные минуты, шептала слова утешения и надежды, когда между нами, словно черная кошка, пробегала ссора, оставляя после себя шлейф обид и горечи. Она была для него как мать, мудрая и добрая, всегда готовая выслушать, понять и простить. И видеть ее сейчас, связанную, беспомощную, с адской машиной, прикрепленной к ее телу, — это было для него невыносимо, словно удар под дых, выбивающий весь воздух из легких. В его глазах, обычно таких теплых и любящих, плескался океан боли и отчаяния, отражая мой собственный ужас, умноженный стократ. Время словно застыло. Каждая секунда тянулась бесконечно, превращаясь в пытку, каждый удар сердца отдавался в висках глухим набатом, предвещая неминуемую катастрофу. Собрав волю в кулак, подавив крик, рвущийся из горла, Игорь, с лицом, бледным, словно полотно, отдал приказ. Его голос, обычно такой твердый и уверенный, дрогнул, предательски выдавая бушующую внутри бурю. «Всем выйти! Прислать саперов! Немедленно!» Слова прозвучали резко, словно выстрелы, разрезая тишину заброшенного казино. Жизнь Вероники, драгоценная и хрупкая, висела на волоске. — Игореша, Евочка… — прошептала Вероника, и этот шепот, слабый и хриплый, словно дуновение ветра, пронесся по заброшенному казино, эхом отражаясь от холодных стен. На ее лице, бледном и изможденном, расцвела слабая, призрачная улыбка, от которой мое сердце сжалось от боли. — Я так рада вас видеть, особенно тебя, доченька… Я так скучала… Каждое слово, словно капля раскаленного металла, прожигало мою душу, оставляя после себя глубокие, незаживающие раны. Слезы, горячие и соленые, хлынули из моих глаз, обжигая кожу, застилая пеленой мир вокруг. Я чувствовала — каждой клеточкой своего существа, каждой фиброй своей души, — что эти слова — не просто приветствие. В них звучало прощание, тихая, полная любви и нежности, реквием по еще не угасшей жизни. Мое чутье, обостренное беременностью, словно натянутая струна, вибрировало от тревоги, от предчувствия надвигающейся катастрофы. Оно никогда меня не подводило. И сейчас, в этом царстве теней и страха, оно кричало, вопило, предупреждая об опасности. — Вероника, не волнуйся, сейчас мы тебя спасем, все будет хорошо, — произнес Игорь, и его голос, обычно такой твердый и уверенный, дрогнул, предательски выдав бурю, бушующую в его душе. Но в его глазах, широко распахнутых от ужаса, застыл лед, лед бессилия и отчаяния. Это была та самая страшная, невыносимая ситуация, когда ты стоишь напротив человека, ставшего тебе родным, близким, почти частью тебя самого, видишь, как он балансирует на грани жизни и смерти, и не можешь ничего сделать. Ты хочешь броситься вперед, разорвать этот порочный круг, защитить его своим телом, но невидимая стена удерживает тебя, сковывает по рукам и ногам, превращая в безмолвного наблюдателя собственного кошмара, разыгрывающегося перед твоими глазами, словно в замедленной съемке. Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда — словно вечность, каждая секунда — словно удар молота по натянутым нервам, каждый вдох — словно глоток раскаленного воздуха. А в тишине заброшенного казино мерно тикали часы, отсчитывая последние мгновения… — У меня так спина затекла… — прошептала мама, и этот шепот, слабый и хриплый, потерялся в гулкой тишине заброшенного казино. Она даже не могла пошевелиться, размять затекшие мышцы, настолько туго были связаны ее руки и ноги, настолько плотно прилегала к ее телу адская машина, тикающая бомба, отсчитывающая последние мгновения ее жизни. — Знаете, я так хотела погулять на вашей свадьбе, так хотела увидеть вашего ребенка, своего внука или внучку… но сейчас я понимаю, что это уже невозможно. Эти слова, простые и горькие, словно острый нож, вонзились в мое сердце. Мир вокруг померк, краски потускнели, звуки стали приглушенными, словно доносились из далекого, недосягаемого мира. Слезы, горячие и жгучие, ручьями текли по моим щекам, оставляя после себя соленые дорожки. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как воздух становится густым и вязким, словно я тону в море отчаяния. Мама… моя мама… Мысль о том, что я могу потерять ее, была невыносима, словно раскаленный уголь, прожигающий мою душу. — Мам, не говори так, пожалуйста… Всё обязательно будет хорошо, сейчас придут саперы, и… ты сможешь… И ты сможешь увидеть внука или… внучку… — мой голос дрожал, срывался на хрип, выдавая бушующую внутри бурю. Я пыталась убедить ее, убедить себя в том, что все будет хорошо, но мои слова звучали неуверенно, фальшиво, словно я сама не верила в то, что говорю. Я понимала, каждой клеточкой своего существа ощущала, что исход этой ситуации может быть только один. И это понимание, ледяное и беспощадное, словно яд, растекалось по моим венам, сковывая тело, парализуя волю. Время тянулось бесконечно, каждая секунда — словно вечность, каждая секунда — словно удар молота по натянутым нервам. В тишине заброшенного казино мерно тикали часы, отсчитывая последние мгновения… И в этом тиканье я слышала не просто ход времени, я слышала приближение смерти. Внезапно, словно удар молнии, раздался резкий звонок моего телефона. Дрожащими руками, словно в замедленной съемке, я вытащила его из кармана джинсов, нажала на кнопку ответа и поднесла к уху. Но в тот же миг сильная рука Игоря вырвала телефон из моих рук. Он, словно защищая меня от очередного удара судьбы, решил сам поговорить с тем, кто посмел нарушить этот тягучий, полный ужаса момент. — Ну что, Гром, как тебе? Нравится потихоньку терять близких людей, хоть и не родных? Бедная, конечно, Ева, потеряет маму, хоть и не родную. Ну, пусть она скажет спасибо, что мы брата оставили в живых, — раздался из динамика искаженный, полный злорадства голос, до боли знакомый голос… мой собственный голос. Мир вокруг рухнул, словно карточный домик. Этот голос, мой голос, произносящий эти ужасные слова, был словно удар под дых, выбивающий весь воздух из легких. Я замерла, словно статуя, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни слова. — Слушай, пожалуйста, послушай… — начал Игорь, и его голос, обычно такой твердый и уверенный, дрожал, выдавая бушующую внутри бурю. — Не трогай Еву и ее родственников, я прошу. Я уволюсь сегодня же, только, пожалуйста, отпусти ее. В его словах звучала мольба, отчаянная мольба человека, готового на все, чтобы спасти любимую девушку и ее близких. Он бросил на меня встревоженный взгляд, полный боли и беспокойства. Я стояла перед ним, словно осиновый лист, трепещущий на ветру, не в силах справиться с нахлынувшим ужасом. Мир вокруг сузился до размеров этого заброшенного казино, до размеров этой тикающей бомбы, до размеров этого искаженного, полного злобы голоса, доносящегося из телефонной трубки. Время остановилось. Каждая секунда тянулась бесконечно, превращаясь в пытку, каждый удар сердца отдавался в висках глухим набатом, предвещая неминуемую катастрофу. И в этой тягучей, невыносимой тишине я чувствовала, как приближается конец. Резкий, искаженный смех прорезал тишину, диссонируя с ужасом ситуации. Голос, обработанный модулятором, но все же узнаваемый — Аня Самойлова, мой личный демон, наслаждалась спектаклем. — Нет, родной, — протянула она с издевательской интонацией. — Ты нарушил наш договор, Гром. Поднял на уши весь участок. А мы ведь предлагали играть по правилам». Ее слова, как отравленные дротики, впивались в мое сознание. Не в силах больше выносить эту издевательскую игру, я вырвала телефон из рук Игоря. Прижала его к уху, словно пытаясь физически дотянуться до Самойловой сквозь пространство и время. — Слушай ты, мразь! , — взревела я, и мой голос, полный ярости и отчаяния, эхом отразился от стен заброшенного казино. — Если с моей матерью что-нибудь случится — я тебя разорву на куски! Клянусь, Самойлова, я вырву тебе глотку собственными руками! Это был не крик — это был первобытный вопль, вырвавшийся из самых глубин моей души, вопль раненого зверя, готового защищать свое потомство до последней капли крови. Слезы, горячие и обжигающие, текли по щекам, размывая реальность. Меня трясло, как в лихорадке, ноги подкашивались, и только крепкая рука Игоря не давала мне рухнуть на пол. — До встречи, Евочка, — прошептала Самойлова с ледяным спокойствием, и в этом шепоте слышалась не просто угроза, а обещание мучительной расправы. Короткие гудки резанули по нервам, как удар ножа. Мир вокруг погрузился в вату. В тишине заброшенного казино мерно тикали часы, отсчитывая секунды, каждая из которых казалась вечностью. Секунды до взрыва. Секунды до неминуемой катастрофы. И в этом тиканье я слышала не просто ход времени, а приближение смерти, неотвратимой и беспощадной. Время застыло, превратившись в тягучую, липкую массу. Каждый вдох — словно глоток кипящего масла, каждый удар сердца — словно удар молота по натянутым нервам. Я стояла, окаменевшая от ужаса, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни слова. — Мама… Мамочка, держись, умоляю! — прокричала я, мой голос дрожал и срывался, словно тонкая нить, оборванная резким порывом ветра. — Мы сейчас… мы сейчас поможем тебе, обещаю! Только держись, пожалуйста, держись! Сквозь пелену слез, застилавших глаза, я увидела ее. Моя прекрасная, сильная, непоколебимая мама… лежала на земле, окруженная обломками и густой, удушливой пылью. Ее лицо, обычно такое лучистое и живое, сейчас было бледным и осунувшимся, словно высеченным из мрамора. Но в глубине ее глаз, уставших и потускневших, еще мерцал слабый огонек — огонек любви, адресованный мне. Она с трудом приподняла руку, пальцы которой, испачканные кровью и копотью, судорожно сжались в кулак. С каждым вздохом, казалось, ей приходилось бороться, словно за последнюю капля воздуха в этом пропитанном гарью и смертью месте. И тогда она заговорила. Ее голос был едва слышен, лишь слабый шепот, словно тихий звон разбитого хрусталя, но каждое слово врезалось в мое сердце, словно раскаленным клеймом. — Я люблю тебя, Ева, — прошептала она, ее глаза смотрели на меня с такой любовью, что, казалось, могли исцелить все мои раны. — Прощайте… Игорь, словно выпущенная из лука стрела, сорвался с места. В его глазах пылала отчаянная надежда, что он сможет, что мы сможем вместе остановить неизбежное. Он бежал, спотыкаясь о обломки, его движения были полны отчаянной решимости, словно он пытался обогнать саму смерть. Я, не раздумывая ни секунды, бросилась следом за ним. Мои ноги словно приросли к земле, отяжелевшие от страха и отчаяния, но я бежала, подгоняемая нечеловеческой силой, рожденной из любви и боли. Я бежала, словно пытаясь впитать в себя всю боль и страдания, обрушившиеся на мою маму. Я бежала, надеясь на чудо, на то, что мы успеем, что мы сможем отвести беду. Но было слишком поздно. Судьба, неумолимая и жестокая, уже вынесла свой приговор. Взрыв. Оглушительный, всепоглощающий, адский взрыв, сотрясший землю и разорвавший небо. Вспышка ослепительного света, за которой последовала волна нестерпимого жара, пронзила меня насквозь, словно копье, вонзившееся в самое сердце. Мы оба — и я, и Игорь — были отброшены взрывной волной, словно пустые тростинки, подхваченные ураганом. Нас швырнуло в дальний угол здания, словно брошенных кукол, сломанных и никому не нужных. Мое тело пронзила острая, режущая боль, каждая косточка стонала от удара, но сквозь этот адский хаос я слышала лишь один звук — эхо маминого голоса, ее последние слова, полные любви и прощания, навеки запечатленные в моей памяти, как татуировка, которую невозможно свести. Мир вокруг меня, словно рассыпавшийся карточный домик, медленно и болезненно собирался вновь, при каждом движении отдаваясь тупой, пульсирующей болью в затылке. Чьи-то сильные руки трясли меня за плечи, настойчиво и отчаянно пытаясь вернуть меня в эту реальность, от которой хотелось убежать, спрятаться, забыть о её существовании навсегда. — Ева… Ева, ты меня слышишь?! Ева! — знакомый голос Игоря, полный тревоги и отчаяния, пробивался сквозь густой туман беспамятства, настойчиво вытягивая меня из этой зыбкой бездны. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мои плечи, словно пытаясь удержать меня от падения в пропасть. С огромным усилием, словно поднимая веки, залитые свинцом, я открыла глаза. Мир предстал передо мной размытым и исковерканным, словно отражение в кривом зеркале. Обломки, пыль, копоть и запах гари — всё это врывалось в мои чувства, заставляя сжаться от невыносимой боли. Я медленно поднялась на ноги, шатаясь и спотыкаясь, словно пьяная, и ухватилась за голову, пытаясь унять нарастающую головную боль. Но в этот момент мне было абсолютно наплевать на собственное состояние, на боль, на раны, на все физические страдания. В моём сознании пульсировало лишь одно имя. — Мама… — прошептала я, и это слово, словно выпущенная стрела, пронзило мою грудь, разрывая сердце на мелкие кусочки. Забыв о боли, о слабости, я резко рванулась вперёд, словно обезумевшая, к тому месту, где секунду назад сидела моя Вероника, моя мама, со взрывчаткой на животе. Но её там не было. Вместо неё — зияющая пустота, выжженная земля, обугленные обломки и зловещая тишина, которая давила на меня, словно бетонная плита. В этой тишине не было её смеха, её голоса, её тёплого взгляда. Осталась лишь пустота, которая кричала о её отсутствии. Мои глаза лихорадочно забегали по сторонам, пытаясь ухватиться хоть за какую-то надежду, за хоть какое-то свидетельство её присутствия. И тут я увидела его. На полу, среди обломков и копоти, лежал браслет. Тонкий, изящный серебряный браслет с маленькими, сверкающими кристаллами, который я подарила ей, когда мне было шестнадцать. Она носила его каждый день, словно талисман, словно символ нашей неразрывной связи. Опустившись на колени, словно подкошенная, я судорожно схватила этот браслет, прижала его к груди и разрыдалась. — МАМА! — закричала я, и этот крик вырвался из самой глубины моей души, как раненый зверь. Это был не просто крик — это был вопль отчаяния, боли, утраты и любви. Крик, который, казалось, разрывал само пространство, сотрясал землю и достигал небес. — Мама! Мама! Вероника! — повторяла я, словно в трансе, её имя, надеясь, что она услышит меня, что она отзовётся, что это всё — лишь страшный сон. Но в ответ — лишь тишина, лишь гулкий отзвук моего собственного голоса. Сидя на коленях, я рыдала, захлёбываясь слезами, мои плечи содрогались от рыданий, а тело била мелкая дрожь. Я не могла поверить, не хотела верить в то, что она ушла, что её больше нет, что я осталась одна в этом жестоком и несправедливом мире. В порыве истерики, обезумев от горя, я начала яростно водить ладонями по земле, словно пытаясь что-то найти, выкопать, вернуть её обратно. Я рылась в обломках, не обращая внимания на боль, на кровь, на порезы. Я знала, что ничего не найду, что её уже не вернуть, но не могла остановиться. В каждом кусочке обломка, в каждой пылинке мне казалось, что я могу найти её частичку, её след, её напоминание. И в этот момент, сквозь пелену слёз и боли, я поняла, что моя жизнь навсегда изменилась. Что теперь я должна жить за двоих, нести в своём сердце её любовь, её память, её веру. И что этот крик, крик моей души, будет преследовать меня до конца моих дней, напоминая о самой большой утрате в моей жизни.