Там, где всему этому конец

      В затенённых закоулках города жизнь кипела, однако не тривиально, возбуждённо и неприлично, а сдержанно, совсем осторожно и искусно, подобно тому, что наполнялась неизменно блеклой протоплазмой событий. Все они, точно адская вереница, настигали одно другое, торопили, прерывали и упрекали, однако это совсем не останавливало размеренное течение жизни, разорвавшееся где-то там: на заполненных улицах, отдалённых в своём явлении, в безлюдных заведениях и охлаждающих фонтанов, исторгающих настоящее золото, когда лучи богатого зенитного солнца утопали в воде. Они мелькали бликами, игривым блеском и нескончаемой тирадой закономерности, заканчивающейся, впрочем, предвиденным исходом. Всё вокруг наполнилось звуками, неистовым звоном птичьей нескончаемой песни, шорохом покрышек там — на заполненной магистрали, плавящейся под обстрелом горячих лучей полуденного солнца.       Для Сонхуна мир вокруг непременно окрашивался в голубо-серые, а после и розовато-жёлтые только в некоторых местах краски сентябрьских дней. В этом Паку удавалось находить скрытое очарование: ту красоту, передать которую, заметить и возродить мог только художник, поистине романтичная натура, однако Сонхун всё ещё приземлённо считал, что был прост душой. Круг его счастья описывался скупым списком простых вещей, из которых отчёт возглавляла лёгкая нежность, учтивая романтика и меланхолия Джейка, которые вызывали в нём ответные чувства, всё ещё казавшиеся полнейшим безумством. Так уж повелось, что теперь он совсем не мог располагать собственной судьбой: та оказалась в заложниках призрачной романтики и чувственности, охватившей его, что каждый раз, испытывая перед ней беспомощность, Сонхун млел и обмякал. А после всегда рядом находился Джейк — он, впрочем, и был причиной этим чувствам, — всегда манящий несколько на себя, прижимающий ближе и всегда находящий верное слово, чтобы отыскать отклик в сонхуновой душе, уже поддающейся излечению.       Теперь, смотря на всё, их связавшее, Сонхуну всё только больше прежнего удавалось соглашаться с собственными мыслями, а те — укоренились в собственной правоте, очерчивая для Пака простую жизненную истину. Более не оставалось других, вместе с тем Сонхун точно знал, что иных и не будет. Шим Джейк, чувств к которому он более не стыдился и не скрывал, являл для него неизмеримую величину: ему хватало одного взгляда, движения, лёгкой улыбки или сверка масляного блеска в глазах, и Сонхун ощущал, как всё в нём стягивалось в ответ, мыли тогда наполнялись непроглядным туманом безрассудного, и Пак не отказывал себе в желаниях, осторожно падая в раскрытые объятия, тянулся к бледной коже и растворялся в его запахе, отныне сполна наполняющем сонхунову квартиру.       События последнего месяца всё ещё семенили перед ним, подобно выгоревшим кадрам на плёнке. Сознание тогда нещадно тянуло Сонхуна к воспоминаниям, и пока те то вспыхивали, то гасли яркими картинками, разнообразными сюжетами и болезненными напоминаниями, Пак неосознанно вновь пытался найти рациональное объяснение. Он звал это анализом, не больше, чем статистическим интересом, однако в глубине души всё же знал, что подобным образом глубоко задетые чувства пытались восстановиться. В конце, Сонхун ещё долго не мог оправиться от чувства собственной вины. И вина эта, казалось, была совсем тривиальна и иллюзорна, однако она продолжала отягощать душу, травить сонхуново существование и непременно напоминанием подводить к тому, кем он в самом деле стал. Другим совсем не верилось, однако же тогда Сонхун уже знал, что в те долгие недели, бессонные обличающие ночи, стиравшие краски с его лица и души, он непременно был худшим, что собою мог являть человек.       Он не мог говорить, что всё это было в прошлом — безрассудная, неостановимая тень самопознания всё ещё преследовала его, и она была разрушимая, гнетущая и совсем обличившая. Только намного позже, проведя с этими мыслями долгие часы в одиночестве, всё боясь снова окунуться в тот мрак, из которого ему только удалось выбраться, Сонхун осознал, что это было его исцеление, забравшее собственную цену — благословение и проклятие, как бы всё это в самом деле не называлось. Теперь же ему оставалось малое, и он мог только заключить, что прошедшие дни оставили в душе вязкий осадок, подобно тому, как оставляет терпкое послевкусие качественны бренди, закуренный дешёвым табаком, завёрнутым в папиросу третьесортной сигареты, просьбой найденной у такого же несчастного в кармане. И это самое послевкусие минувших дней оставляло в его душе долгожданное спокойствие, каким бы мнимым или хрупким, то в самом деле бы ни было, и Сонхун справедливо считал это достаточным.       Лишь только после всё становилось рациональным и предвиденным, и события, выстраиваясь в цепочку взаимосвязанных и взаимозависимых, точно подталкивающих одно другое, заключили собой ряд неоспоримых вещей, описавших бытие и судьбу, избежать которую более не было ни шанса. Судьба эта, впрочем, более не была настолько противна, неприглядна и опротивившая; она являла собой нечто неоспоримое, и Сонхуну, чувствующему, как затянувшаяся, удручающая его кульминация и скоропостижный конец оставили в его душе тлеющий мрак, это казалось справедливым и несколько правильным в своём роде. Приговор, свидетелем которого Паку удалось стать, пришёл в действие незамедлительно; Сонхуну справедливо казалось, что он всё ещё мог слышать гул голоса Юнджин, срывающийся на крик того дня, а перед взглядом ясным воспоминанием, ярким миражом застывал отрешённый, совсем покинутый и обречённый вид Джея. Они более не виделись с того дня, и Пак совсем не знал тому причины, все его прошения о свидании отклонялись, и учреждение списывало всё это на внутреннюю политику, Сонхун же в самом деле не мог досконально знать, было ли в этом хоть несколько крупиц правды, однако соглашался, ощущая собственную беспомощность маленького человека в бюрократическом мире.       По истечению месячной отметки с того дня, Пак узнал из новостных заголовков, что Хо Юнджин, сумев отыскать в себе достаточно наглости, воспользовалась собственным правом на апелляцию. По прогнозам Джейка, посмотревшего на ситуацию с высоты опыта собственной практики, дело Хо будет отложено в долгий ящик, из-за чего все забудут о ней раньше, чем она выйдет на свободу, даже в случае уменьшения срока апелляционным решением. Джей оспаривать вердикт не стал, и в этом Сонхуну удалось увидеть неимзенную черту лучшего друга; в конце, они оба знали, что Джей слишком хорошо знал собственную вину, и всё это, причиной чего он стал, оставалось на его совести. Сонхун только переживал, как бы всё это не погубило его, и в этом Пак находил собственную преданность давним отношениям, связавших их ещё в университете.       Всё, что было после, сперва казалось Сонхуну совсем малообъяснимым, однако именно это он вскоре стал звать размеренной жизнью. В его сознании всё неизменно ярко мелькал водоворот витража — ничто иное, как стёклышки калейдоскопа событий, в который он оказался втянут: заявление об увольнении, написанное собственноручно одной из бессонных ночей, удивлённый взгляд директора Кима и диалог, которого совсем не должно было состояться. Тогда Сонхун отчётливо помнил, как округлились глаза мужчины, и морщины вокруг них натянулись, что сперва углубились, а после будто вовсе разгладились; как сперва на лице директора проблеском играло недопонимание, и только после — осознание. А потом были слова разочарования, попытки переубедить, однако Сонхун пожелал остаться непреклонен. Продолжать практику в клинике, безнравственно втянувшей его во всю эту ситуацию, едва не растоптавшую и испепелившую карьеру, о которой ему удавалось мечтать так долго, оставаться подле директора-лицемера, тщеславного начальника — не более, — для самого Пака непременно бы значило потворствовать простой системе собственных принципов. Его нескладная философия, несколько залатавшая зияющие дыры развороченной души, заключалась теперь вкруг осознания того, что никто бы не пришёл на помощь, пока Пак не попытался бы спасти самого себя. «Живи так, будто всё это время не жил совсем» — мысль стала его маяком, помогающим находить путь в тёмной бухте собственных заблуждений к тому, что для самого Сонхуна описывало круг верных вещей, и это не требовало доказательств.       Он взял перерыв от работы, совсем ещё не зная, что станет делать дальше, и в этом решении не было страха; Сонхуну здраво и, вместе с тем, резво удавалось убеждать себя, что это было верным, и Пак не сомневался. Последующие дни он проводил томимый чувством сладостной романтики, его окружающей. Свидания с Джейком, где они более не прятались от чужих взглядов, бессонные ночи, делимые в чужом присутствии, и ранние подъёмы в лучах сентябрьского солнца — всё ещё неизменно яркого и тёплого, будто бы этого перехода совсем не существовало; делимые сигареты, выкуриваемые на балконе сонхуновой квартиры, когда пепел осторожно рассыпался по воздуху, исчезая и растворяясь, прежде чем они оба решили бросить эту пагубную привычку, однако так и не сумев отказаться от неё до конца и только заперев пачку синего Парламента и красного Мальборо в бездонно-тёмных закоулках ящика на сонхуновой кухне.       Сонхун не знал, что станет делать дальше, медицинское искусство теперь вызывало в нём приступ лёгкой неуверенности, и Пак слишком хорошо знал, что врачебная практика станет для него совсем невозможна, если он не станет этому противиться. Он справедливо считал, что заслуживал отдых, даже если бы тот значило провести безликие дни в заточении собственной квартиры. Сонхуну всё это казалось вполне рациональным, и Паку верилось, что более думать о будущем он сможет тогда, как непременно избавится от прошлого, связывающего его оковами и тяжёлыми кандалами былых привязанностей. Прошлое это, впрочем, заключалось в одной уже совсем незначительной детали, давившей на Сонхуна осознанием дрожащей незаверщённости, отчего-то теперь только сильнее отравляющей его жизнь.       Однако всё это, как и суждено случиться вещам, достигло своего апогея, задрожало на кульминации и было готово рассыпаться в необходимый момент. Случилось это тогда, как Пак получил известие от Ли Хисына; адвокат тогда связался с ним, настаивая о встречи, и Сонхун, заведомо знающий, к чему всё это подводило, испытал дрожь облегчения, точно снизошедшего на него откуда-то сверху. Тем похмурым днём Пак скоро выскользнул из квартиры, не нужно было даже и говорить Джейку, что стало причиной, — Шим и без того знал. От собственных чувств, отчего-то сознанием наречёнными приподнятыми, Сонхун очнулся только тогда, как автомобиль остановился на подъездной дорожке у величаво возвышавшегося здания, бросающего на блеклый серый асфальт глубокие тени, и фигура Хисына мелькнула в проходе. Тогда же они поднялись в офис Ли, и обстановка Паку показалась совсем неизменной; для них вытянулись мгновения, скрашенный одной только ноткой формальности, связавшей их отношения, и Хисын, не позволяя эмоциям играть на собственном лице, однако только изредка и аристократическим лоском выпрямляя лацкан собственного пиджака, сообщил Паку, что окончательное слушание по делу его развода было назначено неделей позже. Хисын поддерживающе пожал Сонхуну руку тогда, как они прощались. За момент их недолгого разговора, им удалось обсудить все необходимые детали и, хоть Ли всё же настаивал на том, что это было совсем не необходимо, для формальности обговорили позиции собственной защиты.       Оставшись в приподнятом настроении, Сонхун покинул контору, в которой работал Ли, и только после волна осознания окатила его. Когда он ехал обратно к собственному дому, он размышлял, и мысли его занимали разного рода вещи, они совсем не отдавались в противоречиях, однако всё ещё разнились, непременно подводя Пака к гипотезе о том, что не важно, чем будет итог приближающегося суда, требующим внимания оставалось лишь только то, что он станет свободным — поистине свободным от призраков собственного прошлого и юности, для него давно уже ушедшей, — а с Чан Вонён будет покончено. Тогда, как размышлял Пак, останется только он и Джейк, и этого непременно станет достаточно.       С того часа протянулись тягостные дни ожидания, скрашиваемые только скорыми встречами, прогулками в компании Джейка и разделённых мгновений вместе, в которых на губах таяли поцелуи и призрачная тень романтики укрывала их обоих, завлекая и привлекая, окрашивая щёки в блеклые цвета румянца. В моменты, подобные этим, между ними звучали слова, плавящиеся в напряжении полушёпотом, а тела только сильнее прижимались один к другому. Сонхун пьянился подобными чувствами, но те вскоре оказывались совсем скоротечны: незаконченная работа Джейка разделяла их, давая момент для того, чтобы перевести дыхание, прежде чем с жадностью влюблённых вновь накинуться на мгновения близости как душевной, так и физической. Всё это непременно подталкивало их к концу — к сладостному, однако всё ещё угнетающе тяжёлому завершению, найти которое можно только после ярких аккордов кульминации: спокойное, размеренное и закономерное, оно описывало итог всего того, что было раньше, и вердикт этот звучал, подобно приговору.       Сентябрьским днём, в собственной натуре совсем неотличимым от летнего удушающего августовского, утром Сонхун обнаружил себя в одиночестве. От этого, однако, он совсем не испытал разочарования — знал: так было необходимо, и Джейк, прозрачной ночью под зной укрывших их сумерек засыпавший рядом, ранним утром растворился, точно следуя ранее заключённой договорённости. Пак только знал, что так было положено, потому совсем не испытал гнетущего чувства разочарования, что-то внутри него тем утром сжималось от предвкушения предстоящего, и чувство это едва ли норовило раствориться до самого конца — когда ситуация дошла своего апогея и подстёгивающее время, которое замерло на часах, окольцевавших запястье, обозначило для Пака неизбежность грядущего. Он не испытал перед этим страха, чувства, его окутавшие, совсем не были подобным; они не удручали, однако Сонхун мало мог знать им описания. Та ирреальная смесь экстаза и облегчения тянулась сквозь всё его естество, и тогда он ещё не знал, что вскоре она воздействует на него обличающе, стоит только упасть оковам условностей.       Его голова мало занималась мыслями, когда яркое солнце ползло вверх по небесному полотну, норовя занять позицию в зените, оставляло дороги, безлюдные улочки наполненные кварталы под обстрелом жгучих лучей. Они приятным тепом упали Сонхуну на лицо, скользнули по коже, точно согревая, и растворились, когда достигли воротника рубашки и лацкана пиджака, теперь несколько свободно сидевшего на сонхуновых плечах. Мысленные терзания к Паку не вернулись и тогда, как он, переступив порог семейного суда, вновь оказавшись в обстановке своей обыденностью более не освобождающей от условностей поведения, взглядом встретился с Хисыном. Вытянулся миг, прежде чем, раскачивая строгим кожаным дипломатом в руке и поправляя съехавшие на переносице очки, Ли возрос рядом с ним, приветственно мотнув головой и получив лёгкий кивок в ответ.       Тогда, стоя в холле семейного суда, Сонхун ненароком оглядывался. Делал он это совсем машинально — впрочем, прежде, нежели появлялась подобная мысль, Пак точно знал природу подобного поведения. Взгляд скользил по голым стенам, непременно отражающим лившийся из окон солнечный свет; Сонхун неосознанно прислушивался, считал частоту чужих шагов и оборачивался туда — к выходу, к которому замер спиной, — всё лелея надежду встретиться взглядом с Джейком, собственной красотой и изяществом застывшему в проходе. Какой бы сладкой не была эта мысль, случиться ей оказалось совсем не суждено. Прежде, чем Сонхун снова попытался обернуться, периферией замечая, как скользнула чужая мантия, голос Хисына — бодрый, однако спокойный, точно впитавший в себя лучшие достоинства представителя его положения — ворвался в сознание простым «нам стоит идти», и Пак бросил взгляд на собственное запястье, осознавая, что время в самом деле пришло.       Они встретились с Джейком позже — тогда, как его фигура, изяществом и сдержанностью застыла в проходе в зал судебного заседания. Шим не остановился, однако Сонхуну справедливо показалось, что Джейк несколько замедлил шаг, и тогда, как это произошло, они оба посмотрели друг на друга: Сонхун — снизу вверх, сидя рядом с Хисыном, молчаливым и занятым собственным делом; Джейк — с высоты собственного роста, не надменно — совсем осторожно, и масляный блеск скользнул в чужих глазах. Только позже, как сменилось мгновение, Пак ощутил на себе другой взгляд: тот совсем не шёл в сравнение со всем тем, что было раньше, однако не селил в груди гнетущее чувство. Вонён смотрела на него так, точно презирала, и Сонхун был уверен, что это было верное слово для описания. Что-то во взгляде Чан менялось каждую секунду: отвращение, снисхождение, омерзение, порицание и неприязнь. Всё лилось здесь и сейчас, однако совсем не смешивалось, заставляя Пака рассудить, что в этом Вонён была искусна. Водрузив на себя облик актрисы, сыгравшей свою самую фееричную роль, она отвела взгляд так же скоро, как и положила его на Сонхуна, и когда это произошло, Пак заметил, как губы Вонён несколько поджались, однако этого было совсем недостаточно для того, чтобы они превратились в тонкую линию у неё на лице, а после с изданным лёгким хмыканьем вздёрнулся её подбородок. Джейк шёл впереди, Вонён несколько подостала, однако Паку точно верилось, что было это не для того, чтобы насладиться той неописуемой красотой, которой сиял для него Шим; причина крылась в тривиальной обиде и отвращении, подобно тому, что она испытывала к Сонхуну самому, и тогда Пак осознавал: Чан знала, какие отношения их связывали. От этого, однако, чувств в груди не разродилось.       Только тогда, как Джейк сел за стоявший рядом стол, отделивший две стороны спора, Сонхун осознал, что более не мог смотреть: бросать взгляд в сторону Шима и дальше переходило ту мелкую черту, когда подобное в ситуациях, совсем не освобождающий от условностей поведения, звалось моветоном. Впрочем, этому находилась и другая причина, скрывающаяся в самой бывшей жене, несуразно упавшей на стул под ней, а после выравнивающей плечи, всё пытаясь вернуть себе надлежащий элегантный вид — Вонён совсем закрывала собой для Пака Шима, и уж от этого у Сонхуна пока что не было противоядий.       Всё, что было позже, показалось Сонхуну полузнакомой вереницей событий: они закружили вокруг него тогда, как в зал вошёл ведущий судья, женщина не остановилась до тех пор, пока не заняла собственное место и не дала разрешение тем самым сесть и присутствовавшим, а позже всё завертелось, подобно привычному: обвинения и суть разбирательства, новые выступления адвокатов и всего два судейских вопроса, звучавшие к супругом, эхом, отдающиеся в помещении. «Сторона истца, подтверждаете ли, что претензий к остальному имуществу не заявляете?» и скорый положительный ответ Джейка на это — тогда его голос совсем не дрогнул. И «Вы изменили собственное решение и не просите ровную часть от того, что было нажито в браке, есть ли этому причина?», на что Чан ответила совсем односложно и холодно «Мне больше ничего не нужно от этого человека» — тогда Вонён даже не осмелилась назвать Сонхуна по имени, и Джейк, определённо отчего-то ощутив дискомфорт от подобного поведения, твёрдо заявил: «Ваша честь, с учётом того, что моя доверительница отказывается от всех других претензий, мы не готовы уступить право собственности на данное помещение».       Для Пака всё это не оставило смешивающихся или гнетущих чувств, теперь, полностью её отпустив, Сонхун знал, что Чан должна была поступить именно так, как поступила, и этому не было оправданий. Вся суть крылась в девичьей натуре эгоистки, никогда не сумевшей бы посмотреть дальше собственной выгоды и эго, и сейчас Сонхуна это совсем отвратило.       Тогда же Пак ненарочно концентрировался на Джейке: на том, как он уверенно держался, как ровен был его голос, когда зачитывал просьбу к суду об рассмотрении, а после осторожно садился, несколько невозмутимо мотая головой, когда его плечи случайно соприкасались с девичьими и Чан шикала что-то невнятное и раздражённое. Сонхун только сейчас заметил: она совсем разучилась держать лицо.       Все оставшиеся события протянулись перед Сонхуном неясной пеленой, описывая только собственную природу формальности, и тогда, как Пак посмотрел в сторону судьи, бросающей взгляды то на него, то на Вонён, он заметил в её лице перемену. Как и ожидалось, доводы Джейка её тронули и показались весомыми аргументами; Паку осталось только согласиться. Он более не держался за формальности, в груди переливом играло яркое желание покончить со всем этим как можно скорее, и чувство это было настолько сильно, что в первые часы Пак совсем не мог сдержать восторга. Окончательно расторгнуть этот брак непременно значило безапелляционно избавиться от всех тех отношений, которые когда-либо связывали его с Чан, и это непременно ложило плотный фундамент для его отношений с Джейком. И Сонхун знал: он хотел этого — отношений, чужой любви, давая собственную, и теперь всё это не казалось безумством; он был влюблён, чувства его оказались задеты слишком сильно, и Пак знал, что тут уж совсем ничего не поделаешь. Впрочем, как-либо влиять Сонхун более не желал. Это казалось правильным, и те чувства, отношения и привязанность, которая связала их, — тоже.       Всему пришёл конец тогда, как Хисын, закончив собственную речь, осторожно сел рядом с Сонхуном. Ли поправил очки, а после ненадолго спрятал взгляд в собственных бумагах. Пак подытожил, что во время судебного заседания сам почти не говорил, и присутствие его здесь было совсем символично, однако это было верным. Всё случилось тогда, как женщина, позволив своему голосу литься, заявила, что суд был готов вынести вердикт. Тогда словом Хисына Сонхун приподнялся с места, и судья не стала говорить, пока Вонён — всё такая же надменная и не поддаваемая чувствам — не встала вместе с ними, на мгновение наполнив комнату цокотом высокой шпильки её туфель. Банты на тех неизменно блестели.       — Суд рассмотрел обстоятельства дела о расторжении брака между сторонами: Пак Сонхуном и Чан Вонён, — а также требования по вопросу имущественного раздела, — судья начала говорить, обводя взглядом истца и ответчика. В этот раз Пак совсем не испытал дискомфорт. — Несмотря на то, что объект не входит в перечень совместно нажитого имущества, суд учитывает значимость помещения для истицы, а также добровольный отказ от иных активов и имущественных прав.       Слова женщины звенели в воздухе, однако не порождали в груди тревогу. Уже тогда Сонхун знал, чем всё это было, и исход казался ему безразличен. Значимым было только то, что всё это: ошибки юности, как как-то выразилась сама Чан, подходили к своему трагическому концу. Сейчас же Паку совсем не верилось, что иной конец был для них возможен: только бедственный, другого было не дано.       — Судом принято во внимание, что данный объект, несмотря на правовую принадлежность, носил особый характер использования и представлял для истицы значимую личную и профессиональную ценность, являясь её постоянным рабочим пространством, созданным и поддерживаемым её силами в течение всего периода брака.       Слова судьи звучали спокойно, безэмоционально, но в зале повисло напряжение, будто воздух стал тяжелее. Сонхун не смотрела ни на Чан, ни на судью — взгляд был застывшим, устремлённый куда-то в пол, ведь приговор давно был известен. Вонён, напротив, слегка дёрнула плечом, но ничего не сказала. Пак хрипло втянул воздух, и в этом движении не было страха или осечки. Судья не отрывала взгляда от текста, будто именно в бумаге искала истину, способную быть выше эмоций. Только позже Сонхун заметил, как пальцы бывшей жены чуть дрогнули, стиснутые в замок — слишком сильно, слишком долго. Тогда же женщина продолжила:       — Суд считает целесообразным отступить от формального принципа долевого деления…       В это мгновение Сонхун поднял глаза. Его взгляд метнулся к ней — быстрый, острый, почти недоверчивый. А она — не ответила. Только ровно, почти незаметно выдохнула, будто в груди впервые за долгое время появилось хоть немного воздуха, а после так же надменно, подобно отдавая право привычке, вздёрнула подбородок и выпрямила спину. Джейк не позволил чувствам взять верх над адвокатской этикой, и тогда, как продолжал звучать приговор, Шим совсем не смотрел в сонхунову сторону. В груди Пака от этого не разрасталась обида и недоверие, они оба осознавали, что так было верно.       — …и, исходя из справедливости, а также отсутствия иных имущественных споров между сторонами, постановляет: закрепить право собственности на указанный объект за истицей, — а голос судьи всё продолжал дрожать в воздухе, изрекая слова. — Стороны уведомлены, что решение может быть обжаловано в установленный срок.       Судья слегка приподняла подбородок, окинула взглядом зал, словно давая время словам осесть в воздухе. Потом тихо и, как показалось Паку самому, с усталой окончательностью добавила:       — На этом рассмотрение дела объявляется завершённым.       Судья приподняла молоток, а после глухой звук наполнил зал. Секунда — и каждый из них будто остался наедине с собой. Только позже, чувствуя на своём плече похлопывание хисыновой ладони и замечая, как удалился силуэт судьи, Сонхун почувствовал, как чувство, искать описание которому удавалось совсем мало, наполнило его грудь теплом. Теперь же он осознавал, что резким рывком спали кандалы обязательств, ранее связывавшие его с бывшей женой, и в краткий миг Паку всё это показалось до невообразимого прекрасно. Он, наконец, был свободен; и свобода эта, в первую очередь, была от неё.       — Мы ещё можем обжаловать решение в апелляционном порядке, — голос Хисына кружил рядом с Сонхуном, и в краткий миг Пак совсем растерялся, едва осознав, откуда тот исходил.       Он застыл в полуобороте, поддавая движению корпус, и остановился только тогда, как сумел заглянуть в глаза собственного адвоката. В карей радужке Ли не играло разочарование, в конце, Хисын держался слишком профессионально для того, чтобы это позволить, однако вскоре проскользнуло недоумение, стоило только Паку одарить его лёгкой, блаженной улыбкой.       — Не стоит, — Сонхун протянул ладонь для рукопожатия, и Ли принял её. Тогда же он осознал, что Чан, удовлетворённая результатом, удалилась — цокот её каблука разносился эхом. — Мы сделали достаточно. Я не думаю, что больше хочу препираться из-за этого.       — Как пожелаете, — только и бросил Хисын и в понимание закивал.       — Теперь, я думаю, мы заслужили отдых, — Сонхун несколько склонил голову набок, и Ли с этим только немо согласился. Тогда, будто поддавшись некой меланхолии и раскаянию, Пак нашёл в себе силы сказать: — Спасибо за вашу работу, — слова растянулись в воздухе, а после Сонхун сделал полушаг назад, описав для себя пространство для того, чтобы склониться в поклоне.       Они распрощались секундой погодя, и когда это произошло, когда заблестела оправа хисыновых очков, стянутая с переносицы, Сонхун вежливо уточнил, что ему пора. Когда же он, расслабив узел галстука на шее, обернулся, к собственному удивлению, не заметил Джейка. Тогда же его голову заняла мысль, что Чан могла утащить Шима с собой, всё надеясь выяснить, на чьей стороне он останется — это было бы совсем в стиле бывшей жены, и Сонхун не мог этого отрицать.       Подтверждение собственным догадкам найти Паку удалось мгновением погодя — тогда, как его силуэт скользнул через дверной проём и дальше — в пустынный коридор, непременно ведущий к выходу, Сонхун несколько повременил и замер. Уже покинув помещение суда, однако остановившись точно напротив прозрачных разъезжающихся дверей, Вонён, растеряв былое нарочитое спокойствие, взвинченно махала руками в воздухе, волосы её несколько трепались, а после она раскачивалась с ноги на ногу, балансируя на тонкой шпильке. Только Джейк, замерший на месте, сложивший руки на груди, был олицетворением спокойствия и уравновешенности. Сонхун не мог знать, какой диалог имел между ними место, однако это показалось совсем неважным; Пак знал, на что была способна Чан, и теперь справедливо заявлял, что его это совсем не касалось.       Сонхуну не удавалось знать, как скоро бы это закончилось, когда бы стихли обвинения Чан, однако не стал ждать. Вытянулся миг, и его шаг разрезал помещение, и Вонён, уже тогда вернувшая себе самоконтроль, в последний раз сказала Джейку что-то, кидая слова через плечо. Только позже её силуэт растворился во множестве других, ничем не выделяющихся, и Вонён смешалась с другими в протоплазме существования, более не представляя собой нечто значимое. Сонхун подошёл к дверям, и те разъехались в сторону прямо перед ним; горячий воздух с улицы окутал его и переливом запаха вбился в лёгкие. Сентябрьские дни всё ещё были неизменно тёплые.       Джейк всё так же стоял там — рядом с вытягивающейся колонной, и совсем не давал себе спуску для того, чтобы, обмякнув, облокотиться на неё. Всё произошло тогда, как их взгляды встретились, слились и породнились. Тогда же они оба осознали, что их более не связывали прочные цепи условностей, и как это произошло, Джейк раскинул руки в сторону, подобно тому, что попытался объять необъятное, а Сонхун прильнул ближе.       Джейк склонился перед ним, Сонхун несколько выровнялся, и их лица мелькнули друг перед другом. Животрепещущая близость, здесь и сейчас казавшаяся верной, заставила всё на нескладный миг поплыть перед сонхуновым взглядом: детали исчезали или теряли чёткость, но после вновь возвращались к существованию. Он собственной грудью плотно жался к груди Джейка, и пока руки Пака цеплялись за чужую спину, Шим осторожно давил ладонью на поясницу, другой сжимая талию.       Сонхун придвинулся ближе, Джейк притянулся, и впервые за долгое время Пак позволил губам коснуться чужих, сливаясь в лёгком касании. Он прикрыл глаза, и дрожащие ресницы будто бы точно на миг защекотали кожу. Джейк приоткрыл губы, Сонхун не сдержался порыву и завторил чужим движениям, и тогда, как это произошло они углубили поцелуй. Пак целовал нежно, проявляя инициативу, и Джейк только льнул ближе.       Для них всё это огородило собственную бесконечность, однако закончилось так же скоро, как и началось, и когда они отстранились один от одного, всё ещё ощущая послевкусие освобождающего поцелуя, долго не сводили друг с друга взгляд. Сонхун упивался этим чувством, поистине наслаждаясь.       — Всё это время я думал о чём угодно, но не о том, что буду чувствовать себя вот так, — Сонхун интонацией выделял слова, и в том, как звучал его голос было что-то для него отдалённо незнакомое, однако родное. Только позже он узнавал, что всё это было потому, что он более не скрывал собственных чувств, в первую очередь оставаясь честным с собой.       — И что же ты чувствуешь сейчас? — Джейк остановился чтобы взглянуть на него, и вытянулся миг, прежде чем его ладонь упала на сонхунову щеку.       — Смятение — в основном, — признался Пак, несколько прикрыв глаза и прильнув к касанию. Пальцы Шима у него на коже ощущались обжигающе горячо, однако Сонхун совсем не желал этому противиться. — Освобождение — где-то совсем косвенно.       — Но ты ведь его чувствуешь? — голос Джейка не был требовательным. Напротив, он звучал почти ласково, как вопрос, заданный не ради ответа, а чтобы позволить другому самому в нём утвердиться. Его пальцы скользнули ближе к виску, и Сонхун открыл глаза — не резко, скорее, с лёгкой усталостью человека, который всё ещё учился смотреть вперёд, а не вниз.       — Наверное, да, — выдохнул он. — Но пока это слишком похоже на тишину. Я не жалею и не стал бы, но в этом что-то есть, — Сонхун раскачал головой, в самом деле едва ли только зная, что заставляло его говорить всё это. Возможно, присутствие Джейка действовало на него гипнотически, и сейчас, оказавшись совсем свободным, он не стал сдерживать собственные слова, разразившиеся в воздухе откровением.       — Может, в этом оно и есть, — осторожно ответил Джейк, и Паку хватило этого, чтобы в самом деле осознать: всё то, что было раньше, теперь в прошлом, и эта тишина, которую он ранее называл, была не тем уютным проявлением спокойствия, а фундаментом грядущей перемены, встретить которую Сонхун желал без страха и с достоинством.       Пак усмехнулся — устало, но по-настоящему. Лоб его на мгновение скользнул ближе к плечу Джейка, однако он не прятался, в груди играло невзыскательное желание просто быть вблизи, чувствовать его тепло, наслаждаться неизменным запахом его одеколона, зная, что тем давно пропиталось всё его постельное в месте, которое он более не боялся называть домом.       — Я совсем не знаю, что будет дальше, — признался Сонхун, не сумев найти в себе силы оторвать головы. Тогда за него говорило не привычное удручение, а те светлые чувства собственной привязанности, и Пак осознавал, что мог позволить себе этот момент собственной слабости.       — Тогда начни с того, где ты есть сейчас, — едва только поддавая собственный ответ раздумьям, промолвил Джейк, и в Паке это вызвало лёгкое, окутывающее теплом чувство дежавю. Он помнил: что-то подобное Шим сказал ему в тот миг, когда он принял решение покончить с клиникой.       — Я просто хочу, чтобы это было, — сильнее прижимаясь к Джейку, промолвил Сонхун, и голос его непривычно смягчился.       — Было что? — поглаживая его затылок, промолвил Шим. Сонхуну справдеиво показалось, что Джейк знал, что именно тогда Пак хотел сказать, однако вместе с тем тогда они оба рассудили, что это должно было быть озвучено.       — Мы, — полушепотом бросил Сонхун, и слово растаяло у Джейка прямо у уха.       Пак несколько отстранился, и всё только для того, чтобы иметь возможность снова посмотреть Джейку в глаза. Когда они встретились, когда Пак заметил, как заблестела медовым блеском каряя радужка Шима, отражая ровно упавший солнечный свет, что-то в глубине его души ёкнуло — Джейк всё продолжал вызывать у него эти неизменные чувства, и Сонхун совсем ничего не мог с собой поделать. Он легко улыбнулся, и случилось это так непринуждённо, что тотчас вызвало ответную улыбку, застывшую на лице напротив. Смущённый сонхуновой прямотой, ссиливаться на которую у него всё больше и больше хватало мужества и безрассудства, Джейк тихо усмехнулся, протянул что-то невнятное, а после спрятал свой взгляд, несколько склонив голову. Тогда ладони Шима нашли сонхуновы руки и обвились вокруг них, и Джейк, смирив это молчаливым взглядом, осторожно облизал губы, будто точно ощущая на них не только послевкусие растаявшего поцелуя, а и растворившихся слов, и только после он всё же заговорил:       — Даже после всего того, что произошло? — вопрос звучал в воздухе, совсем не обязывающий к ответу. Между ними и без того была уже сильная связь, чтобы оба знали, что всё их прошлое, всё теми, кем они были более не имело значения.       Однако Сонхун, всё же найдя в этом необходимость, несколько склонив голову на бок, вновь одарив Шима немигающим взглядом, остался предан той романтике, его захватившей, когда ответил:       — Особенно после того, что случилось.       Джейк не ответил, однако Сонхуну это показалось совсем не необходимым. Бегающий взгляд, застывшие несколько приоткрытыми пухлые губы Шима, и лёгкая улыбка, непременно дающая и блеск в глазах — всего этого Паку было достаточно для того, чтобы рассудить, что всё, что было между ними, было настоящим и не требовало подтверждений. Их чувства теперь казались Сонхуну настоящей аксиомой любви, разобраться в которой ему наконец удалось, не оставив дополнительных вопросов и сомнений.       Тогда между ними больше не звучали слова, они только молчаливо обменивались взглядами, подобно тому, что выжидали, как сменится мгновение — и то сладостное послевкусие от того, что было сейчас, растает между ними теплом и трепетной романтикой. А после, совсем не сговариваясь, они отшатнулись. Тогда правая ладонь Джейка отпустила сонхунову левую, и тогда, как чужая тень, облачённая в неприглядно тёмную мантию скользнула рядом с ними, Шим возрос по правую сторону от Сонхуна. Они осторожно ступили на лестницы и скорым шагом отсчитали каждую из них.       Они уже отошли от здания суда, медленно направляясь к размашистому пространству парковки, в самом деле не обозначая для себя определённой точки — они просто шли вперёд, упиваясь тем чувством, что были рядом. В воздухе чувствовалась плотная усталость, как после ливня, и каждый шаг был переливом полузвуком — таким явным, что тишина между ними звенела, однако она не казалась гнетущей.       Сонхун не говорил — не из-за того, что не знал, что сказать, а потому, что в этом молчании было странное облегчение. Быть рядом и не оправдываться. Просто быть. Он ощущал, как пальцы Шима всё ещё сжимали его ладонь — совсем не крепко, не намеренно, но определённо без явного желания отпустить, и Сонхун знал: Джейк долго ждал того момента, когда сможет сделать это так явно. Всё это было, скорее, как напоминание, что связь существовала даже в отсутствии слов, и Паку удавалось в это верить. Тогда он ощущал это, однако совсем не знал, именно в этом молчании и родилось нечто зыбкое — то, что не дало пройти Сонхуну покинуть его.       Они медленным шагом меряли пространство парковки, и впервые Сонхун не считал шаги, привычка эта, подобно призраку прошлого, иссякала и теряла свою необходимость, и Пак мысленно лелеял подобную перемену. Сонхун смотрел перед собой, замечая, как там — поодаль, блестел капот его машины, а после и то, как дальше, точно совсем в другом конце, темнел силуэт автомобиля Джейка. Он не знал, куда точно они направлялись, однако в этих знаниях совсем не было нужды, пока момент существовал таким, каким он был.       — А ты ведь знаешь, Вонён интересовалась, — Джейк стал говорить, и голос его звучал совсем отдалённо. Не так, будто он пытался скрыть правду, а так, точно Шим был задет случившимся. Что бы Чан в самом деле не говорила тогда Джейку, Сонхун был верен, что той удалось подобрать отвратные слова, чтобы донести собственную мысль.       — Чем же? — он поднял на него взгляд и только тогда заметил, что их шаг был размеренный и точный. Шаги разливались по парковке в унисон.       — Кто мы друг другу, я полагаю, — Шим разменял мгновение, прежде чем осмелился заговорить, и тогда, как это произошло, он опустил свой взгляд. Секундой погодя Джейк смотрел на Сонхуна и усмехался собственным воспоминаниям. — В её речи было сложно понять, что именно она имела в виду.       — Это похоже на неё, — размеренно протянул Пак, раскачивая головой в такт собственным словам.       — Ты не спросишь, что я ответил?       — Я не могу не интересоваться, — Сонхун несколько выждал перед ответом, однако в этом не было скрыто страха или подтекста. Пак выдохнул слова, и те вскоре растаяли в нагретом воздухе, прежде чем осели, подобно пыли, исторгаемой ярким солнцем с их костюмов. — Но мне показалось, спрашивать было бы совсем неправильно. Что бы ты не ответил, Джейк, я уверен, ты был честен.       Сонхун посмотрел на него, совсем не норовя отводить взгляд, и пока чужое имя таяло на губах, Пак только наслаждался этим послевкусием. Джейк обернулся к его словам, и тогда их взгляды вновь встретились. Шим легко улыбнулся в ответ, и так уж случилось, что Сонхун совсем ничего не мог с собой поделать — улыбка материализовалась на лице тотчас, уголки губ потянуло вверх.       — Ты слишком хорошо судишь о людях, — голос Шима прозвучал совсем мягко, и в краткий миг Паку показалось это непривычно. Вскоре он не стал возвращаться к этой мысли, скоро вещая на ту ярлык неправдоподобной. Чувства всё ещё казались несколько смешанными, однако Сонхун точно знал то, что любил. Сильнее, чем прежде, и точно сильнее, чем мог.       — Только о некоторых, — прислушиваясь к цокоту собственного шага, промолвил Сонхун. Он мотнул головой, и несколько прядей рассыпалось по лбу. — Чаще всего я ошибаюсь в них.       — Ты не ошибся во мне, — заметил Джейк, и Сонхун тотчас подхватил:       — И это была моя самая большая удача.       Слова растаяли в воздухе откровением, и Сонхун неторопливо позволил собственному взгляду опуститься. Тогда Джейк не ответил, однако Паку это и не понадобилось. Когда сменился миг, Шим только сильнее прижал его ближе, рука его скользнула по сонхуновому запястью, а там — и по предплечью другой руки. Джейк приобнял его, однако совсем не замедлил шаг; Сонхун и без того рассудил, что шли они достаточно неспешно, однако было в этом что-то, искать название чему Пак и не собирался: таинственность этого чувства влекла так же, как и оно само.       Всему непременно оказалось суждено закончиться тогда, как Пак осознал, что ему более некуда было податься: капот собственной машины тёмным блеском мелькал перед взглядом, а здание семейного суда непременно растворялось где-то там, у него за спиной, отсюда казавшееся кощунственно маленьким и незначимым. Впрочем, Пак не отрицал, что дело ещё крылось и в том, что всё это утратило собственной значимости сразу после того, как он услышал вердикт и судебным решением, наконец, оказался официально разведён. Сонхун запустил руку в карман, ему совсем не желалось выбиваться из объятий Джейка, однако совсем не осталось выбора. Когда Пак зашевелился, рука Шима скользнула по предплечью, упала на талию, а после касание растворилось послевкусием, когда Джейк убрал руку. Секундой погодя, нащупывая пальцами в глубине нагрудного кармана пиджака брелок от автомобиля, Пак заметил, как, застыв с удовлетворённым видом, лёгкшим на лицо, Джейк неторопливо опустил обе руки в карманы брюк.       Пак скоро окинул Шима взглядом, неторопливо оценивая его красоту и едва ли только зная, как блестела во взгляде страсть и обожание. Он только осторожно усмехнулся собственным мыслям, своей природой ставшими только откликом влюблённого, и Пак не стал этому противиться. Когда он выудил брелок из темноты нагрудного кармана, и когда после уронил палец на верную кнопку, фары автомобиля подмигнули, бросая блеклый свет.       Они остановились точно напротив дверей с водительской стороны, и Пак протянул руку, секундой погодя дёргая за ручку и пуская в салон свежий воздух с улицы. Тогда же в сознании вспыхнул факел давно разгоревшейся мысли, и Сонхун осознал, что ему было совсем некуда податься: она застала его врасплох, забилась напоминанием о заранее данном обещании, и Пак испытал беспомощность перед судьбой, его всё ещё связывающей. Он рвано втянул носом кислород, а после сглотнул слюну, надеясь подобным смочить пересохшее горло; то зудело, но не из-за слов, которые он должен был произнести, а из-за правды, всё ещё казавшейся неминуемой и настолько ирреальной в собственном явлении. Не проходило и дня, когда он не думал о лучшем друге. Джей занимал его мысли, и Сонхун, слишком склонный к анализу, пытался понять чужие поступки. Рационального в этом ему ничего находить так и не удавалось, и потому Пак считал, что должен был предпринять хоть что-то.       Когда он обернулся к Джеку, сперва кидая осторожный взгляд через плечо, и замер вполоборота, он мало знал, как ярко тогда ясный огонёк решимости заиграл в его взгляде. Джейк всё так же, как и прежде, стоял неподалёку, и его фигура — точно совершенство — пускала по безжизненно серому асфальту, купающемуся в сентябрьских солнечных лучах, тёмную тень; она скользила точно к сонхуновым ногам и неосторожно заставляла его усмехаться глупой мысли. И мысль эта была настолько несуразна, что озвучивать её он совсем не торопился, однако это всё же несколько забавляло его.       Он несколько изменился в лице, когда его губы раскрылись для того, чтобы секундой погодя исторгнуть неоднородное мычание. Пак поджимал губы в неуверенности, однако мысль, которая ранее его остановила, звенела в сознании только громче и громче. Вероятно, заметив перемены в сонхуновом лице, Джейк осторожно сделал шаг вперёд, и тогда, как это произошло, его голос снова завитал рядом:       — Тебе стоит говорить, если ты уже о чём-то думаешь, Сонхун, — Шим тихо усмехнулся, а Пак только остепенился. Он выровнялся, чувствуя себя последним глупцом, однако не виня себя за это. В конце, рядом с Джейком он мог позволить себе быть самим собой, открывая те стороны, которые ранее люди в нём совсем не замечали.       Он не ответил сразу, всё же осознавая, что ему было необходимо некоторое время для того, чтобы собраться с мыслями. Озвучить то, что, он точно знал, должно было быть озвучено в пользу всеобщего блага, отчего-то вызывало у Пака отторжение, и он знал объяснение этим чувствам: они являлись точно в ответ звонким мыслям об непринятии реальности, хотя и реальность эта была совсем очевидна.       — Мне не удобно просить, — начал Сонхун, совсем не зная, куда деть взгляд. Секундой после он всё же нашёл верное решение, когда остановил глаза точно на лице Джейка, всё опасаясь, что на то ляжет гримаса порицания.       Однако ничего подобного не произошло, и они оба знали, что произойти не могло. Заинтересованный и оживлённый, Джейк только подошёл несколько ближе, рассекая разделяющее расстояние, а после остановился рядом, мгновением погодя принимая расслабленную позу.       — В чём дело? — его губы зашевелились, и Сонхун вновь не нарочно вспомнил, как совсем недавно целовал их. Он осознал, что ситуация совсем не располагала подобным мыслям только позже, а когда одёрнул себя, то из груди выбились слова:       — Ты можешь сделать мне одолжение?       — Пока это не требует ничего противозаконного, — усмехнулся Шим, и Сонхун ощутил, как в груди что-то ёкнуло; не от обиды, а от того, насколько прекрасен в самом деле был Джейк.       — Я серьёзно, — вернув собственным мыслям верный порядок, протянул Пак, несколько склонив голову на бок. Тогда в его голосе не звучало упрёка.       Тогда же Шим несколько переменился в лице, однако та тень улыбки, ложащаяся на его лицо не исчезла. Шим выровнялся, расправляя плечи, и тогда Пак заметил, как весомо больше стала тень Джейка, падавшая точно у его ног.       — Знаю, знаю, — протянул Шим, а после сделал шаг ближе, его ладони упали на сонхуновы предплечья, и Пак ощутил, что ему было совсем некуда податься. — В чём же дело? — меняя голос на несколько более серьёзный, тем самым пытаясь показать Сонхуну, что он слушал, промолвил Джейк.       Сонхун не двинулся. Его тело будто заклинило в точке соприкосновения с чужими ладонями — слишком живыми, слишком настоящими, слишком уязвимыми. Он чувствовал, как тепло Джейка проникало сквозь ткань и кожу, подбиралось ближе, будто память о боли, которая не отпускает, а просто замирает где-то на границе рёбер.       Воздух между ними сгустился. Всё вокруг замедлилось: гул улицы стал далёким, как будто пришёл из другого времени, из другого города, где всё ещё было «до». А здесь — только их тени, растянутые на сером асфальте, только пульс, что бился где-то у шеи, и только чужое присутствие, от которого не хотелось отступать. Глаза Сонхуна чуть прищурились, однако в этом не было жеста оценки. Мгновение тянулось, как нить, слишком натянутая, готовая лопнуть — но не рвалась. Он заметил, как чуть дрогнули плечи Шима — не от холода, а, скорее, от уязвимости, которую тот не успел скрыть. Это не был порыв, не всплеск эмоции. Это была честность, с которой тяжело быть рядом, особенно, как осознавал Пак, тем, кто слишком долго прятался.       — Всё дело в Джее, — гулко протянул Сонхун, и в краткий миг ему в самом деле показалось, будто силуэт лучшего друга застыл перед взглядом ярким воспоминанием.       Он всё ещё помнил Джея в тот день, когда оказался вынесен приговор, и его молчаливое спокойствие, непременно вызывало в Сонхуне противоречивые чувства. Он знал, что друг не станет действовать опрометчиво, однако сознание продолжало рисовать гнусные картинки, непременно подводящие Пака к мысли о том, что Джей, определённо, должен был знать, что всё это: судебный приговор, попытка привлечь и Юнджин к ответственности, разлука с Чонвоном — для него конец, оправиться после которого будет непосильной задачей.       — Он… — протянул Шим, а Сонхун не дал ему закончить:       — Я не могу не переживать за него, — опуская взгляд, Сонхун мотнул головой. — Он отвергает все запросы на свидание и совсем не ищет встречи, — он продолжал говорить, замечая, как несколько понижался в звучании голос. — Я был бы в порядке, если бы он не хотел видеть меня, но он не соглашается и на встречи с Чонвоном. На него это совсем не похоже, он раньше не вёл себя так.       — Думаешь, что-то случилось? — осторожно промолвил Джейк.       — Нет, — на выдохе кинул Сонхун, раскачав головой, и волосы рассыпались, несколько падая на глаза. — Не в этом дело. Мне кажется, это всё потому, что он чувствует перед Чонвоном вину, но я всё равно не могу смотреть, как он не знает, куда деваться от неведения, — он говорил, всё вспоминая растерянность на юном лице, когда ему удалось в последний раз разговаривать с Яном. Чонвон терялся, и в этом Пак в краткий миг видел себя: угнетённый и сломленный. — Я знаю, что не должен об этом просить, но могу я искать твоей помощи, Джейк? Мне более не к кому обращаться с такими вопросами.       — Я посмотрю, с чем могу помочь, — Шим не стал менять мгновения на размышления, и голос его окутал сонхуново естество умиротворением, заставив тихо и совсем нескладно протянуть благодарность в ответ:       — Это будет неоценимо.       Они более не говорили, Джейк только согласно кивнул, и тогда, как в воздухе поочерёдно растаяли два гулких вздоха, они осознали, что им стоило возвращаться к тому, кем они были на самом деле. Сладостное послевкусие романтики, в которую им удалось окунуться растаяло, однако не иссякло — своё продолжение оно непременно найдёт после, когда ночь осторожно пододвигает закат, сотрёт краски с их лица и укроет в собственной интимности. Сонхун не давал этому проявления, однако всё в его груди сжималось в ответ этим мыслям. Для себя же он только заключал: он влюблён и терялся в этом чувстве до беспамятства.       — Мне кажется, нам стоит вернуться, — усмехаясь, промолвил Сонхун, в самом деле осознав, что всё это время они только с жадностью влюблённых накидывались на время, совсем не замечая его ход. Джейк только немо согласился.       Пак заозирался по сторонам, и взгляд скользнул на всё ещё приоткрытую дверь в салон машины. Всё это мелькнуло перед Сонхуном неопровержимым доказательством того, что им было необходимо двигаться дальше, и когда Сонхун сделал шаг назад, руки Шима соскользнули. Вытянулся миг, и секундой погодя Пак проскользнул внутрь салона, и ткань его пиджака захрустела и зашуршала, наполняя воздух переливом звука.       Сонхун устроился в кресле, однако совсем не поспешил втягивать ноги, мало зная тому причину. Он сидел вполоборота, будто всё ещё не решался окончательно уехать, как если бы в этом коротком прощании с Джейком оставалось нечто недосказанное. Он смотрел на Шима снизу вверх, понемногу вновь и вновь оценивая его красоту и не находя изъянов.       Вытянулся миг, и они вновь поддались давлению собственных чувств. Случилось это тогда, как два взгляда встретились, слились и заблестели в дневном солнце. Пак несколько выровнял спину, приподняв подбородок, а Джейк только сделал шаг навстречу. Всё в сонхуновом естестве затрепетало, когда Шим, одной рукой придерживаясь за крышу автомобиля, склонился перед ним в открывшемся проходе.       Пак перевёл взгляд на ярко выписанные губы Джейка, и ощутил, как подобный — чувственный и совсем обличающий — скользнул на собственные. Сонхун притянулся к нему, Джейк придвинулся ближе, и они вновь слились в поцелуе. Касание вышло лёгким, почти прозаичным, и оттого не менее скрывающее в себе всё то, что переливом заходилось в душе. Их чувства друг к другу оставались неизменно сильны, и Сонхун едва ли испытывал перед этим беспомощность.       Прощальный поцелуй застывал на сонхуновых губах, и тогда Джейк отстранился, несколько неровным дыханием полоснув кожу. Поцелуй этот, как казалось самому Сонхуну, стал для них не просто обещание вернуться, а признанием того, что они оба знали, что должно было начаться нечто важное. Важное для них обоих.       — Мне нужно быть на работе до вечера, — отстраняясь, протянул Джейк, совсем не скрывая горькой досады в голосе. Сейчас тяжесть разлуки для них казалась неоспорима. — И я правда посмотрю, что можно сделать, — тихо изрёк Джейк, когда их лбы соприкоснулись.       А после он отстранился, оставив на лбу Пака таять последний прощальный поцелуй, в этот раз их вправду разделивший. В ответ сказанным словам, Сонхун только кивнул. Не сказал ни «спасибо», ни «до встречи» — слова им обоим казались излишними. Он только впервые позволил себе задержаться, всматриваясь в лицо, в котором впервые за долгое время видел нечто большее, чем просто поддержку. Джейк был здесь для него, и это останется неизменным.       Когда Джейк исчез за поворотом, а Пак наконец захлопнул дверь, в салоне стало глухо. Ни звук двигателя, ни движение за окном не отвлекали от собственного сердца, которое теперь билось тише, но не ровнее.       Он выдохнул и включил зажигание.       Сонхун замер на месте, однако не оттого, что не знал, что должен был делать далее; здесь и сейчас перед Паком открывалось множество возможностей, однако мысли тянули к той, что удерживала его обещанием. Он снова вспомнил о Джее, испытывая от этого едва ли не болезненное огорчение, роящееся в сознании мыслями.       Новый гул в сознании всплыл спонтанно, однако самому Паку резонно показался рациональным завершением. Перед взглядом мелькнули яркие кадры воспоминаний: мутный свет у стойки, нервные пальцы, зажатый голос юноши, и своё собственное обещание помочь, звоном и эхом отдававшееся в сознании, а после — благодарность, застывшая на губах.       Когда Сонхун резко вырулил с парковки — быстрее, чем следовало бы, и уж точно быстрее, нежели он ожидал; его пальцы сжали руль, и в этом движении была не спешка, а внутренняя решимость, описать которую Паку удавалось только чувством долга. Он ехал к Чонвону в бар, совсем не зная, что скажет, когда окажется там, однако точно придерживаясь собственному обещанию помочь. Сонхун знал: оставаться в стороне, непременно значило бы остаться безучастным наблюдателем и принять собственную неспособность повлиять, и это его ранило. Он более не мог слепо игнорировать то, что тревожило его душу, и в этом Пак видел нерушимое мужество, отыскать в себе которое ему удалось всего недавно.

* * *

      Вечерний закат ласкал небесный свод переливом краски, она смешивалась в некоторых местах, и совсем иссякла в других. Сонхун озирался вокруг, не испытывая ни страха, ни влечения, и бездонная пустошь вокруг медленно вбирала в себя что-то живое; в краткие, переменчивые мгновения это казалось совсем ирреальным — чуждым и неспособным на существование в тех реалиях, в которых всё это искало собственное материальное, однако оттого оно и было прекрасным. Пространство, открывающееся перед ним, разило беспристрастным безразличием, покинутое, неприглядное — здесь и сейчас оно являло собой что-то совсем тривиальное, и Пак осознавал к собственному разочарованию, что именно этим всё это и было.       Он стоял на безлюдной парковке, ища опору в капоте автомобиля. Пак закладывал ногу на ногу, перекрещивал их и облокачивался на тёмную поверхность, отражавшую в себе закатное небо; там, в отражении, оно было совсем мутным — мешалось с тёмным покрытием и искусственным блеском и напоминало дальний отголосок наближающейся ночи. Та упадёт на город намного позже, Сонхуну справедливо казалось, что сентябрськие дни были настолько же длинными, насколько и июньские, а ночь — такая же прозрачная, как и прежде.       Вокруг него с разных сторон подступали клубы пыли, подобно тому, что пытались окружить и огородить пространство мутным занавесом. Поднялась она вследствии того, что оказалась неминуема, и исторгалась блекнувшим закатным солнцем ровно в тех местах, где грубели на песчаной дороге глубокие вмятины протектора, оставленные автомобилем. Сонхун смотрел перед собой, то складывая руки на груди, то распуская их, сцепляя в крепкий замок, бренно падавший к коленям. Он отстукивал стопой ритм какой-то песни, он точно был уверен, что слышал её у Джейка в машине, когда они оказались на половине пути в место, собственной сутью представляющее собой унылое отродье человеческого быта, и Сонхун совсем не мог выкинуть это из головы. Тогда он мало знал, в чём была причина, однако всё же догадывался, что момент скрашивался тенью романтики, тогда скользнувшей между ними, и Паку казалось, будто он всё ещё чувствовал лёгкое касание ладони Шима у себя на колене. В тот миг, он ясно помнил, он впервые осознал преимущество того, что Джейк совсем не позволял ему водить, когда они были вместе. Впрочем, заходиться протестом этому Пак совсем не желал.       Разморенный ожиданием, Сонхун не отсчитывал секунды, тогда его голову мало занимали мысли, однако Пак совсем не знал, предвестием чего это было: приближавшейся тревоги или уверенности в том, что он делал и что должен был сделать. Чем бы это в самом деле ни было, Сонхун предпочёл назвать всё это тривиальным и фривольным, а оттого совсем не думал об этом более. Он менял секунды ожидания, едва ли только до конца осознавая, чего же ждал в самом деле. Здесь они оказались вместе с Джейком, однако Шим удалился так же скоро, как заглох мотор. Он пообещал Сонхуну, что вернётся совсем скоро, и Пак не ставил это под сомнение, однако мало тогда ему удавалось знать, для чего же именно исчеж Джейк. Впрочем, Сонхун оставался до последнего ему благодарным, ведь собственными усилиями он бы никак не смог оказаться здесь, в месте, слишком гнетущем и неблагоприятном, что едва ли ищущем описания. Потом, он всё равно продолжал поглядывать на окольцовывающие запястья часы, и чужим голосом в голове звучало обещание вскоре быть в назначенном месте.       На мгновение Пак омертвело замер, а после обернулся через правое плечо. Шуршание покрышки коснулось его слуха, и только вскоре Пак заметил, как белый автомобиль подпрыгнул на холме. Тот выкатил на подъездную дорожку и сбавил скорость, и пыль снова завитала в воздухе, исторагемая закатным солнцем, на нескладный миг совсем дезориентируя и сбивая с толку. Она оградила для Сонхуна пространство, а после иссякла, совсем не приспособленная к существованию. Когда этому удалось произойти, Пак уже отметил, что чонвонов автомобиль замер неподалёку, фары погасли, и гул мотора стих. Щёлкнул замок. прежде чем фигура Яна скользнула у Сонхуна на периферии.       Пак выровнялся, сперва расшатавшиеся на ногах их стороны в сторону, а после недвижимо замерев. Чонвон возрос рядом, в пустынном пейзаже белея воротником своего безрукавого поло и кремовых брюк. Сонхун поднял на него взгляд, и от того, насколько ярко на лицо Яна ложилась тень сметения, казалось Паку обессиливающим. Он неосознанно поджал губы — теперь Сонхун делал так совсем редко, не зная точно, воспринимали ли другие это так же, как воспринимал он сам, однако в этом молчаливом жесте крылась только немая замаскированная поддержка. Чонвон пробубнил что-то в приветствие, Сонхун только размеренно кивнул. Ян замер рядом с ним, растерянный и изнурённый, и тогда, как вязкое молчание пробилось между ними, Пак посчитал верным прервать это. Он знал: подойдёт что угодно, лишь бы только не молчать.       — Джейк скоро должен вернуться, — неторопливо разделил Сонхун, совсем не тянув слова, однако голос его наполнялся той осторожностью, о которой он ранее сам знал мало. Вероятно, ему удавалось рассуждать, всё крылось в осознании чонвонового возраста, всё же он был намного младше его самого, и то, насколько сейчас разлукой была ранена чужая душа, заставляло Пака смягчаться.       Чонвон не ответил, он только протянул что-то нескладное и размеренно кивнул. Ян поджал губы, и руки его сцепились за спиной. Только позже, как звенящее молчание вновь стало густым и вязким, Чонвон заговорил:       — То, что мы делаем… — он протянул, будто был не в силах закончить, однако мгновением погодя всё же ссилился: — Это правильно?       — Во всяком случае, это лучше бездействия, — откликнулся Сонхун, всё надеясь, что собственные слова успокоили чужую душу.       Растянулось мгновение, точно Пака сковавшее, и тогда Сонхун сделал шаг вперёд. Он оказался рядом с Яном, и секундой погодя его ладонь сделала финт в воздухе. Он уронил руку Чонвону на плечо, осторожно сжимая то и постукивая, когда продолжил:       — Мы должны попробовать, а то, что будет дальше — принять с честью, я полагаю.       — И всё же, — неуверенно и нескладно промолвил Ян.       — Что именно? — осторожно уточнил Сонхун, и его ладонь соскользнула с чонвонового плеча.       — Не думаю, что не могу, — Ян поддел нижнюю губу, несколько прикусывая чувствительную кожу. — Я боюсь, что он не желает меня видеть, потому что всё то, что было раньше, ему опротивело. И я знаю, что это не так, но не могу перестать возвращаться к этому.       — Ты и без того знаешь ответы на все свои вопросы, Чонвон. Разница только в том, хочешь ли ты их принять.       Ян не успел сказать ничего в ответ, и Сонхун в этом нашёл собственную удачу. Хуже всего ему казалось то, что Чонвон продолжал жить в неведении, и Пак знал, насколько сильно это в самом деле ранит. Он не желал играть рыцаря, точно зная, что таким никогда не был, однако бездействовать тоже не мог.       Момент прервался тогда, как Джейк скорым шагом разрезал пространство. Он замер точно напротив Сонхуна, а после лёгкая улыбка тронула его губы. Шим промолвил только торжественное «идёмте, нас ждут», и Сонхун, подобно родителю, наблюдающему за младшим ребёнком, обернулся в чонвонову сторону, лёгким «идём», подзывая к себе.       Они прошли вдоль пустынного пространства, слишком заброшенного и безлюдного, и остановились только тогда, как бездушные, совсем унылые ворота тюрьмы замерли перед взглядом, блестя в закатном солнце витиеватыми узорами колючей проволоки. Всё, что было дальше, наполнило Сонхуну нзмеренный водоворот: досмотр, разрешение, угловатые тёмные коридоры, а после — отделённое пространство, отведённое специально для случаев, подобно тому, что привёл их сюда.       — В журнале визитов записали только твоё имя, и Джей согласился, — Джейк осторожно объяснял, обращаясь к Сонхуну, а Пак только кивал. — Директор говорил с ним, но даже у него не удалось узнать, почему он продолжал вести себя так. Он смог только малое — уговорить его на встречу с тобой.       — Этого уже кажется достаточно, — рассудил Пак, и Чонвон, идущий несколько позади, нагнал их.       Их шаг смерк, когда они остановились у двери, и в сонхуновом сознании та стала ориентиром и явила собой совсем неизвестную величину: за ней непременно начиналось то, что не было возможности предсказать, и недосказанность, вязкостью ложившаяся в груди, казалась Сонхуну совсем обличающей. Над головой мигнула блеклая лампа, обнажившая глубокие трещины на потолки, и тишина сгустилась, разносясь по вытянутому коридору, точно норовила подчинить себе дхание каждого. Сонхун задержался на месте, словно ступал на край чего-то, откуда уже нельзя будет отступить, и, заметив это, сопровождающий их сотрудник, придержал ещё на распахнувшуюся дверь.       Он повернулся — сначала медленно, как будто внутри ещё не до конца решился. Его взгляд упал на Чонвона: тот стоял немного поодаль, с руками, сцепленными у себя за спиной, и в его взгляде была не тревога — нечто тоньше, самому Паку точно похожее на детскую просьбу не отпускать руку в темноте, и здесь и сейчас Сонхун был готов протянуть её.       — Я немного поговорю с ним, — сказал Сонхун, и голос его прозвучал чуть ниже обычного, как будто опасался потревожить воздух. — Всё остальное время будет в вашем распоряжении.       Чонвон молчал, но через секунду тихо шагнул ближе, выныривая из тени Джейка, за которой находил собственное укрытие. Свет лёг на его лицо, и теперь то показалось Сонхуну белее белого, словно искушение и тревога окончательно стёрли все краски с его лица.       — Я могу просить тебя о просьбе? — Чонвон поднял на него взгляд, и Сонхун в краткий миг совсем растерялся.       — Конечно, — его голос снова смягчился; Паку справедливо казалось, что происходило это совсем машинально. Он уже чувствовал: всё, что тогда происходило, держалось не на действиях — а на том, что никто не говорил вслух.       — Не говори ему, что я здесь, ладно? — взгляд Яна блестел в приглушенном свете, и Сонхун видел, как тень сомнения ложилась на его лицо. — Я боюсь, что если он узнает — сбежит.       — Он не станет, — раскачивая головой, протянул Сонхун. — Что бы не случилось, он не станет, — Пак не осознал это сразу, однако вскоре ему стало зябко. Он взглянул на Чонвона внимательнее, и на краткий миг всё, что он видел в Яне — это затянувшуюся вину и запрет на надежду. В этом Сонхуну удавалось находить Чонвона слишком похожим на Джея: ни оба были склонны думать о немыслимом количестве сценариев, отдавая предпочтение только худшим. Впрочем, Пак знал, что мало отличался.       — И всё же… — неуверенно протянул Ян, и подобно прежнему зацепил руки у себя за спиной. Взгляд его снова опустел.       Сонхун не стал спорить. Он только снова положил ладонь на чонвоново плечо и сжал. Отпуская ткань поло Яна, Пак сказал:       — Я не скажу, — он раскачал головой в согласии. — Джей узнает сам, когда придёт время.       — Спасибо.       Чонвон молча кивнул. Он снова отступил в тень, будто растворяясь в ней, и тогда тюремный сопровождающий сделал едва слышный жест. Сонхун шагнул вперёд. За дверью начинался холодный свет.       Сонхун вошёл, не испытывая при этом ни тревоги, ни сомнения, однако чувства плотно сжались в груди.       За его спиной снова сомкнулась дверь, издав тяжёлый металлический звук, словно отсекла мир, в котором ещё возможны были дыхание и движение. Воздух в помещении стоял вязкий и серый, будто здесь давно никто не дышал по-настоящему. Он не обернулся сразу — только тогда, когда металлический скрежет сдвинувшейся двери глухо отозвался в стенах, отрезая путь назад. Пространство для свиданий было крошечным: блеклые стены, металлический стол, два стула, прикрученные к полу, и тусклая лампа, под которой воздух казался густым и пыльным. Из окон решётчатыми тенями лился солнечный свет, он скользил по полу бликами розового и ярко-оранжевого.       Сонхун подошёл неторопливо, стараясь не смотреть прямо, пока не стал ближе. Он увидел Джея сразу, и тот — как будто всё ещё не до конца поверил, что его на самом деле навестили — не поднял головы. Серо-синяя тюремная форма смирно лежала на плечах, делая его чужим, заботам и совсем непривычным. Она бросала на кожу блики, ложащиеся тёмными пятнами, и лицо друга мелькало перед сонхуновым взглядом несколько поникшим, однако Пак не нашёл доказательства собственным догадкам, ранее терзающих его сознани: здоровый румянец покрывал лицо Джея, и Сонхуну этого было достаточно, чтобы заключить, что физически друг был в порядке. Только руки, сцепленные в замок перед собой, выдали, как напряжённо тот держался.       Сонхун замер в полушаге, всё не имея возможности сдвинуться с места. Пак только рассматривал друга, и здесь, в незнакомой обстановке, точно обличившей и вогрузивше условностями поведения, всё казалось совсем сюрреаелистичным и нереальным. Впрочем, подобные ярлыки Пак вешал только потому, что где-то в глубине души всё ещё теплилось недоверие ко всему тому, свидетелем чего он стал.       Джей сидел, не двигаясь, совсем не поднимал головы. Его плечи были опущены, взгляд — прикован к линии между плитками на полу. Казалось, он слышал шаги, но не хотел верить, что они реальные. Или не хотел, чтобы оказались именно этими.       Сонхун подошёл медленно, будто шаги его становились весомее с каждым метром, и только после заметил, как ладони друга соскользнули по поверхности стола и упали на колени, плотно сжимая ткань штанов.       Пак отодвинул стул, движение вышло громче, чем он рассчитывал, и стальной скрип, будто прорезавший всё это застывшее пространство, заставил Джея вздрогнуть. Он сел напротив, на мгновение так и не находя, за что бы зацепиться взглядом: за лицо, за руки, за голос, которого не слышал столько времени. Всё это вдруг стало слишком реальным и ирреальным одновременно, окончательно сбивая Сонхуна с току. Он не знал, кем был сейчас, переступая порог комнаты, собственным пространством теснящей и уродовавшей движения, но всё ещё верил, что Джей, замерший, точно тряпичная кукла, оставался его лучшим другом, защитившим от того, что считал несправедливым.       Когда Пак сел, молчание легло между ними. Оно не было пустым — в нём клубилась тяжесть, накопленная за месяцы, и она напоминала Сонхуну боль, которой не хватило слов, чтобы отвести её удар.       — Короткая стрижка тебе совсем не идёт, — заметил Сонхун, мысленно разрываясь от негодования. Ранее его голову наполняло множество вопросов, а теперь, оказавшись точно напротив Джея — в чужой форме, несколько исхудавшего и до безобразного подстриженного, но всё ещё знакомого, — Пак совсем не знал, что должен был сказать.       — Ты всё же пришёл, — промолвил Джей, совсем игнорируя сонхуново замечание. В его голосе тогда не было упрёка, вместе с тем отражения не находила и издёвка; друг говорил всё так же мягко и сдержано, как всегда, только часто продолжал отводить взгляд.       — Конечно, — выдохнул Пак. — К каким уловкам ты бы не прибегал, я бы всё равно был здесь.       — Вот оно что, — вторя интонациям выдохнул Джей, а после спрятал взгляд.       Джей безучастно мотнул головой, ив краткий миг что-то в этом движении ранило Сонхуна. Он не знал точно описания собственным чувствам, но те вдруг резко ожили, будто пробудились от долгого сна, и густой пеленой снизошли откуда-то сверху. Пак опустил голову, и шумный вздох покинул его губы, когда взгляд затерялся в ткани собственных брюк. Только тогда Сонхун и заметил, как под столом Джей сильно сжал ткань своей одежды в кулак, натягивая ту точно на коленях. Когда их взгляды снова встретились, Пак заметил, что в Джее что-то изменилось.       Наигранная раздосадованность, которой, как понимал Сонхун, друг пытался его отпугнуть, изменилась. На лице Джея выступили желваки и он сильне прежнего сжал челюсти, подобно тому, что определённо пытался противостоять собственным мыслям, и Сонхун, знавший друга слишком долго, чтобы это не заметить, находил этому доказательства, не требуя подтверждений. Всё изменилось только позже, когда Джей, снова мотнув головой, поднял на Сонхуна взгляд, и в том в краткий мог смешалось всё то, что терзало раненую душу.       — Мне жаль, что всё это коснулось тебя, — голос Джея разнёс откровение, и Сонхун ненарочно вздрогнул, оказавшись тронутым.       Пак вздрогнул — не от интонации, а от того, что услышал в ней всё: боль, раскаяние, и почти нежелание, чтобы его прощали.       Он чуть склонил голову, ответ прозвучал с запозданием, будто через усилие:              — Я знаю, — согласно Сонхун только кивнул, и его грудь сдавило от чувств.       И только теперь, после этих двух слов, до него докатилась волна воспоминаний. Она обрушилась, точно ледяной прибой — скорая, жгучая, и такая реальная, что Сонхун едва не подался назад. Он вспоминал, как это было — тот день, суд, молчание, осознание. Воспоминания того дня вернулись водоворотом в сонхуново сознание, и Пак не мог противостоять.       — Ты помог мне, — в продолжение сказал Пак.       — Это было правильно, — Джей снова отвёл взгляд. Он всё время смотрел мимо — на край стола, на линию пола, куда угодно, только не на Пака. Лишь на мгновение его плечи дрогнули. — Ты не должен был нести ответственность за мои действия и неправильные решения.       Слова Джея померкли в комнате, подобно тому, что разбились об безжизненные стены замкнутого пространство, и тень от решётки скользнула по полу, вновь заставив Пака вспомнить, при каких обстоятельствах они оказались в этом месте. Тюрьма для Сонхуна теперь представляла собой неизвестную величину; она была одновременно и символом самопожертвования, и жгучему рвению к правде. Эта мысль родилась в сонхуновой голове совсем спонтанно, однако оказалась настолько натуральной, что Паку показалось, будто он всё время знал это, разница была лишь только в том, желал ли он это принимать. И, мало знающий ответов, Сонхун всё ещё несколько терялся в собственных суждениях на этот счёт.       Растянулось мгновение, которое позже собственным явлением захватила тишина — вязкая и мерзкая, однако она показалась Сонхуну необходимой для того, чтобы перевести дыхание. Он прислушался, сделав это совсем не специально. В эту тишину вплёлся едва слышный шум — где-то в коридоре загремели ключи, но здесь, в этой комнате, всё оставалось недвижимым.       Пак перевёл взгляд, руки его скользнули к столу и упали отяжелённым бременем. Он несколько повернул голову в сторону, теряя взгляд в закатном солнце и раскрашенном в переливчатые цвета небе, когда спросил:       — Почему ты позволил Юнджин делать это? — он говорил, и голос его несколько сорвался, однако стал не громче, не злее, но глубже.       — Она была настойчива, — наконец сказал Джей, и губы его подтянулись в тонкую линию. Он разменял секунды, точно зная, что менял ничто на ничто, и только позже, позволяя собственному голосу терять былое напряжение и дрогнуть, закончил: — Я совсем не знаю, что на меня нашло, но тогда мне показалось это возможностью. Я точно знал, что делал, и должен понести наказание за это.       — Чонвон не знал?       Голос Пака содрогнул всё в естестве Джея, и даже если лучший друг не заметил это для себя, Сонхун отметил, как дрогнули чужие плечи. Джей поднял на него взгляд, но всё ещё не смотрел на Сонхуна, и в том, насколько несчастен оказался его вид, Пак нашёл знакомые чувства. Взгляд Джея потемнел, секундой погодя опустился, и его плечи опустились. Слышать о Чонвоне Джею всё ещё было больно, и Сонхуну знал причину подобным чувствам. В конце, двоих связывали чувства намного сильнее, чем Пак мог бы знать, и Джей, всё склонный к глубокому анализу, осознавал, что собственными решениями совсем не способствовал их будущему. Пак знал, что тогла лучший друг уже считал, что потерял Чонвона, Сонхун же только хотел доказать, что это было не так.       Однако, когда вопрос растаял в воздухе, Пак не ожидал ответа. Его голову занимало множество вариантов развития событий, и Сонхун отдавал предпочтение тем, в которых лучший друг заговорит за Яна только несколько позже. Но сломленный собственной скорбью, Джей шумно вздохнул, словно подготавливая место для манёвра, а после его губы приоткрылись и зашевелились, роняя слова:       — Ничего, — Джей ответил глухо. — Я не хотел его вмешивать… возможно, потому что знал, чем всё это закончится. Мне казалось, так будет лучше, а потом сам отдалился от него.       — Ты жалеешь об этом?       В этот момент Джей действительно посмотрел на него. Не вскользь, не мимо — прямо. И в этом взгляде был один ответ, ещё до того, как он прозвучал вслух.       — Если бы не жалел, — прошептал он, — я бы не сдался.       Молчание вновь завладело пространством между ними — не оглушительное, а почти осторожное. Оно сидело рядом, будто третий собеседник, не сказавший ещё своего слова, и угнетало собственным явлением. Сонхун чувствовал, как оно давит в грудь, как тонко дрожит в пальцах, сжимающих край стула. Он ждал — не вопроса, не прощения, но хотя бы намёка, что Джей захочет знать больше.       Но Джей молчал. Его глаза опустились, словно он всё ещё оставался в том мгновении, где из слов вытекало больше, чем он был готов вынести. И тогда, чтобы не погрузиться в это снова, Сонхун отвёл взгляд.       Он повернулся к окну, и там, за стеклом, нашёл то, что было ближе и понятнее: холодный свет, закат, колючие силуэты стен. Там, за проволокой, — другой мир, и именно к нему он потянулся голосом:       — Жизнь там стала совсем неузнаваемой, — сказал он, и в тоне его слышалась не тоска, а тихая, почти бесстрастная констатация. Будто слова сами выскользнули наружу, не спросив разрешения.       Закат плавился за проволокой, и в том небе было что-то тревожно знакомое — как будто он уже видел его однажды, но в другом времени, когда всё было иначе. Он думал о том, что станет делать дальше — Джей всё молчал, но только выравнивался на месте, словно ожидал, что Пак продолжить. Но продолжать, казалось, было не чем. Он знал: это не совсем подходящий момент, но всё же решился, зная, как тяжело неведение жгло того, кто сидел напротив. Сонхун заговорил, едва ли только думая, как рвано тогда звучала его мысль:       — Я думаю, ты должен знать, — выдохнул Пак, и Джей резко поднял на него взгляд; взгляд этот был пристальным, и в краткий миг Сонхуну показалось, будто друг уже знал, о чём пойдёт речь. Несмотря на это, Пак закончил: — Джейк помог Чонвону решить проблему с баром. Теперь всё официально, без лазеек и нарушений.       Слова растворились в воздухе пеленой, и напряжение, дойдя своего апогея, сорвалось. На этот раз Джей не сразу выдохнул — не сразу моргнул. Пальцы его дрогнули на поверхности стола, и будто только в этот момент он позволил себе принять услышанное. Сменился миг, прежде чем Джей откинулся назад, и железный стул от этого движения несколько пискнул. Его взгляд не стал легче, но в нём появилась зыбкая тень облегчения. Что-то, похожее на первую трещину в ледяной оболочке, которую он носил все эти месяцы.       — Я благодарен, — сказал он мгновениями погодя, и это было искренне. Сонхун только кивнул.       Молчание протянулось снова, но теперь в нём не было былой глухоты — оно стало мягче. Почти выносимым. Джей не заговорил сразу, и Сонхун только ощутил на себе его изучающий взгляд. Друг только наблюдал, как сонхуновы губы поджались, а кончики пальцев вжались в край стола. Всё это растворилось тогда, как Пак шумно вздохнул и снова нашёл в себе силы смотреть на Джея.       — Ты скучаешь по ней? — протянул Джей, а после, словно остепенившь, для уточнения добавил: — По той жизни.       — Не думаю, — едва поддавая ответ рассуждению, на выдохе сказал Сонхун.       — Вещам свойственно меняться, — голос Джея стал спокойным и ровным, и Сонхун заметил, как друг изменился в лице. Принесённое ранними словами облегчение теперь искало своё материальное и сглаживало черты его лица.       — Это правда, — согласился Сонхун, и угол его рта дрогнул, не определившись, что именно хочет выразить. — Я теперь разведён и безработен, — добавил он с едва уловимой горечью, точно бросая это в воздух, чтобы просто услышать, как звучит.       Джей поднял взгляд, изучающе и недоверчиво оценивая обстановку. А после лучший друг неторопливо заговорил, исторгая молчание, желавшее втиснуться между ними; крошечное пространство комнаты для свиданий, кажется, теснило даже и его.       — Ты уволился из клиники? — произнёс Джей, и вопрос прозвучал более как утверждение. Они оба знали ответ.       — Это было правильно, — кивнул Пак. — В первую очередь мне нужно было думать о себе. Я слишком долго считал, что должен всем, и в итоге совсем потерял себя.       Сонхун позволил словам зазвенеть в воздухе, и только озвученными они звучали правильными. Джей в ответ размеренно кивнул, точно так, будто пытался поддать всё это рассуждению, и это находило верные ответы. Ещё не спрашивая, они оба знали истину, и это казалось аксиомой, совсем не требующих доказательств. В конце, они оба не были дураками, чтобы не видеть очевидного и не знать верного хода вещей. Теперь всё это просто казалось рациональным завершением, и Сонхун с этим беспрепятственно соглашался.       Тогда, как мгновение вытянулось и на скорости вбилось в другое, Пак взглядом нашёл фигуру Джея перед собой, снова скользнул по лицу, пытаясь запомнить делали, и горечь осознания больно уколола грудь. Сонхун более не мог знать, когда им удастся снова увидеться, и что-то в этом факте действовало на него слишком губительно. Джей же, насколько удалось Паку замечать, расслабился только сейчас. Он несколько вытянулся на стуле, а после, потягиваясь и отстраняясь, запрокинул голову. подставляя лицо закатному солнцу. То скользило по белой коже и возвращало некоторые краски жизни, однако в краткое мгновение всё это показалось безвозвратно тривиальным, и Сонхун осознал: сменится миг — они обратно вернутся к тем ролям, которые играли.       — И что же будет дальше? — голос Джея разразился в комнате для Сонхуна совсем неожиданно. В краткий миг ему показалось, будто он даже вздрогнул, однако подобного не произошло.       Вопрос растаял в воздухе, а после гулко вбился в сознание. Пак уже знал ответ: он готовил его на протяжении всей дороги от пентхауса Джейка к тюрьме, и долгие ночи подводили его к этому, однако сейчас, когда ему давалась возможность произнести это вслух, всё показалось нереальным и сюрреалистичным. В конце, Сонхун всё ещё не верил, что сможет вернуться к былой, нормальной в собственном явлении, жизни.       — Ещё не знаю, — на выдохе протянул он, а после разменял мгновения, задумавшись. В сознании взыграли картинки воспоминаний — яркие стёклыши калейдоскопа событий, в которые он оказался втянут, и слова Шима, застывшие тогда между ними обещанием. — Мы хотим уехать на время, — тихо, однако уверенно сказал Пак, и прежде, чем Джей успел задать вопрос, закончил: — У друга Джейка есть небольшие владения на Ривьере, вероятно, какое-то время мы пробудем там.       — Вот как, — протягивая гласные, сказал друг, и Сонхун заметил, как пелена удивления легла на его лицо. — Вы не станете возвращаться? — опасливо и несколько боязливо мгновением после спросил Джей, и Паку казалось, он видел, что друг боялся знать ответ. Впрочем, подобные чувства казались Сонхуну знакомыми.       — Я не могу не вернуться, — наконец произнёс Сонхун, медленно поднимая взгляд. — Я всё ещё не знаю, что буду делать после. Безрассудная жизнь мне совсем не по карману, Джей, — он невольно усмехнулся, но в этом смехе не было лёгкости — только самозащита, замаскированная под долю невежества.       — И всё же, тебе стоит дать себе спуску, — Джей мягко и почти виновато улыбнулся, раскачивая головой. Сонхун видел, как в жесте испытанного облегчения дрогнули плечи лучшего друга. — Даже ты не можешь вечно держать всё в узде.       — Приму это как хороший дружеский совет, — отозвался Сонхун, и их взгляды на мгновение встретились — так, будто снова что-то понимали друг о друге без слов.       — Будь добр, — отозвался Джей, почти игриво, и оба знали: за этой улыбкой — слишком много неотпущенного.       Сонхун слегка опустил глаза. Воздух между ними вдруг стал гуще, будто потемнел. Ему казалось, что он слышал, как глухо гудит воздух за окном, как отсчитывает минуты крошечный механизм в стене. Он не ответил, совсем не зная, что мог бы ответить в самом деле.       Когда Пак вновь поднял взгляд, Джей всё ещё смотрел на него — не с подозрением, нет, а с той пронзительной, почти мучительной искренностью, от которой невозможно было спрятаться. А после все эти чувства оживились, они заскребли по костям, находя своё материально во вновь звучащем голосе лучшего друга.       — Ты и Джейк… — Джей произнёс это совсем осторожно, и задумчивый вид лёг на его лицо, неторопливо толкая брови к переносице и истончая губы. — Что же вас на самом деле связывает?       Он ответил не сразу, однако не потому что задумался, поддавая факты рассуждению, а оттого, что выжидал момент, всё надеясь, что найд’т правильный, а когда голос зазвучал, в нём теплилась нерушимая уверенность. Сонхун более не кривил душой, и в этом находил собственное счастье.       — Думаю, то же, что и тебя с Чонвоном, — тихо сказал Пак, и голос гулко отдался в конце. Он умышленно снова говорил о Яне, и видел, как от этого Джей поник: имя вонзилось в грудь чем-то тяжёлым и знакомым, и уже тогда Сонхун знал, что имя этому была «вина».       — Я рад, — с трудом выдавил Джей, и это звучало как признание, вырванное с боем.       Лучший друг отвёл взгляд, а после гортанно прорычал, подобным пытаясь скрыть боль за маской. За окном клубилась пыль, лениво подсвеченная вечерним светом, а над куполом внутреннего двора мерцала одинокая птица, казавшаяся слишком чужой в этом отрезанном от жизни месте.       Внутри всё было иначе: воздух стоял тяжёлый, точно застыл — и не из-за жары, а от слов, что так долго не находили выхода. Стены, облупленные и выцветшие, как будто тоже впитывали в себя молчание, накапливая его годами.       Джей сидел неестественно прямо, но руки его — мелко вздрагивали. Плечи дёрнулись, когда он в очередной раз отвёл взгляд, будто не выдержал веса воспоминания. Он выдохнул — коротко и неровно — и, словно по привычке, провёл пальцами по внутренней стороне запястья, точно проверяя, не дрожит ли ещё кожа.       — Ты продолжаешь отклонять все его просьбы о встрече, — констатировал Пак, и голос ненарочно понизился, когда он задал вопрос: — Почему же? Чонвон слишком задет этим.       — Я боюсь расстроить его ещё больше, — голос Джея стал тише, и вывернулся миг, когда его ладони раскрылись точно перед лицом, а после ратёрли кожу, в результате придав той только живого румянца, однако совсем не успокоив внутренних терзаний. Тогда, несколько прогнувшись в спине, лучший друг посмотрел на Сонхуна исподлобья и, роняя слова совсем отрешённо и безнадёжно, заговорил снова: — Я имею в виду, посмотри на меня. Разве я могу рассчитывать на то, что он заслуживает хоть кого-то, подобно мне, рядом?       — Ты слишком много думаешь.       — И в этом моя проблема, — на выдохе согласился Джей, с грохотом роняя ладони на стол. — Я хотел уберечь его от всего этого, и мне кажется, должен и сейчас.       — Он справится, — полушёпотом отозвался Пак.       — Я знаю, — прошептал Джей. — Знаю, но совсем не могу это отпустить, — голос друга снова защёлся надрывом, однако, не позволив себе затеряться в чувствах, Джей изрёк откровение: — Мне стыдно смотреть ему в глаза, потому что я знаю, что Чонвон не заслужил ничего из этого. Это не та жизнь, которую я обещал ему и хотел дать.       — И всё же…       — Я не думаю, что заслуживаю его прощение. Ни за одно из своих решений.       Ответ не приходил сразу, но Пак и не ждал его. В воздухе снова зависло то самое, еле уловимое напряжение, от которого всё казалось острее: и мягкое гудение лампы за стеклом, и приглушенный шум далёких шагов в коридоре, и даже стук собственных мыслей, тяжёлых, как свинец.       Джей ссутулился, будто под весом этой тишины, и взгляд его опустился в пустоту, невидяще скользнув по столешнице, словно он искал на ней что-то, что могло бы отвлечь. Но там не было ничего — ни спасения, ни оправдания.       Сонхун, не торопя момент, позволил тишине дожить до конца, а потом, когда понял, что дальше молчать — значит позволить другу окончательно отступить в себя, всё же нарушил её.       — Тебе не узнать, пока не спросишь самостоятельно, — Сонхун говорил спокойно и размеренно качал головой в такт собственным мыслям.       — Разве я могу?       — Не ставь собственные чувства жертвой обстоятельств, Джей, — Пак заговорил твёрже. — Иногда стоит просто попытаться.       Молчание оборвалось внезапно, и если Джею всё же было, что сказать, ему совсем не оставили возможности сделать это. Сонхун несколько хмыкнул, стоило только собственным словам пропитать воздух, а после размеренно качнул головой в такт своим словам. Это было верно, он более не сомневался.       Секундой погодя Сонхун чуть повёл плечом и встал, движение это было сдержанно и осторожно, и Пак искусно избежал резкости. Только снова скрипнул железный стул, заскрежетавший по безжизненно бледному полу и исторгнувший пыль. Поднимаясь и возрастая тенью напротив лучшего друга, Пак заметил, как Джей едва заметно напрягся. Его глаза расширились, и Сонхун не мог не заметить, как недоверчиво и словно испытывая Джей вскоре повёл бровью.       Джей всё ещё сидел напротив, будто не зная, что всё, что должно было быть сказано — уже прозвучало. Он не поднимал глаз, и Сонхун, наблюдая за ним, внезапно понял: то, что раньше было тишиной, сейчас стало ожиданием. Джей чувствовал что-то, ещё не понимал, что именно, но ощущал перемену в воздухе, и искал ответы в сонхуновых глазах. Тогда на миг Пак осознал, что стал хорошо претворяться.       Всё изменилось тогда, как гулкая мысль нашла своё материальное в чужом сознании, и понять это Паку удалось по тому, как переменился взгляд лучшего друга. Джей виновато взглянул на Сонхуна, а Пак только осторожно улыбнулся в ответ, убеждаясь в том, что их время истекло. Дверь за спиной Джея скрипнула, поддавшись давлению извне, и приоткрылась. Звук не был громким — почти невесомым, но осознаваемым, и в том, какую тайну он в себе таил, было, казалось, нечто совсем волшебное.       Сонхун не шевелился, зная, что подобным попросту выкрал для себя место для манёвра, и точно знал, что должен был остаться здесь сейчас; стать последним свидетелем, прежде чем уйдёт, оставляя единство душ. Джей поднял на него взгляд — совсем рассеянный и неверящий, и тогда Пак осознал, как скоро нашли своё оправдание все те чувства, ранее роящиеся в чужой душе. Всё боясь признавать, Джей уже тогда осознавал, к чему всё могло вести.       Джей неосторожно обернулся, будто что-то почуял. Сперва он просто смотрел в сторону двери, однако в этом взгляде не было ожидания, там теплилась лёгкая настороженность, привита людям его достоинства. И только потом, как сменилось мгновение, резко встал. Металл заскрежетал по полу, и стул вот-вот норовил перевернуться.       Воздух вокруг словно замер, и в нём сгустилась тишина. Тогда Пак слышал только собственное дыхание, но ему точно казалось, будто лёгкие Джея замерли, а губы, так и приоткрывшиеся на полувздохе, задержали тот в груди.       Свет снаружи был тусклый, вечерний, но достаточно резкий, чтобы очертить силуэт, сначала неясный и почти призрачный. Тот, кто стоял на пороге, был слишком тонок, слишком неподвижен. Джей не узнал сразу, но внутри что-то оборвалось.       Чонвон стоял на пороге, точно застыв на границе между коридором, в который мог сбежать, так и не собравшись с чувствами, и крошечной комнатой для свиданий, отгородивший для него пространство. Он не шагал, не бросался вперёд — он просто стоял, и в этом стоянии было всё: растерянность, боязнь, сломанная нежность. Он выглядел моложе, чем был на самом деле, но в глазах его лежала усталость, которую нельзя было спутать ни с чем.       Джей отшатнулся, но не телом — дыханием. А после осознал, что совсем не мог вздохнуть. Сверху на него снизошла тёмная пелена отчаяния и грусти, и Пак заметил, как подогнулись колени лучшего друга, будто тот был всего в мгновении от того, чтобы пасть перед Чонвоном ниц.       — Чонвон… — имя слетело с его губ, и голос Джея задрожал, совсем срываясь.       В этот момент Сонхун всё ещё был рядом. Он стоял сбоку, слегка в полутени, наблюдая, как в Джее происходит что-то необратимое. Он видел, как напряжение уходило с его плеч, как пальцы задрожали. Он знал, что внутри этого человека что-то ломается — но не с болью, а с освобождением.       Чонвон не говорил, но неторопливо сделал шаг, ступив вперёд. Осторожный, точно боялся, что приближением разрушит весь этот хрупкий, почти невозможный миг. А потом — ещё один, уже более уверенно в том, что хотел отдаться моменту.       И Джей пошёл ему навстречу.       Они не коснулись друг друга сразу. Между ними оставалась пауза — такая густая, что в ней, казалось, можно было утонуть. А после Джей поднял руку — медленно, точно касался света — и ладонью провёл по чонвоновому плечу, а затем и щеке. Лицо Чонвона исказилось. Слёзы не текли, но глаза предательски блестели, и в этом всплеском находила своё отражение тоска. Они оба были ею сражены.       Тогда же Сонхун осознал: это был тот момент, когда ему наконец стоило уйти, и совсем не стал противостоять. Он молча отошёл; отпрянул тихо, без лишних слов, выныривая из той тени, которую сам себе создал, а после направился точно к двери, всё ещё поддерживаемой работником.       Он не обернулся, не отвёл взгляд до самого последнего мгновения, пока Джей не наклонился ближе к Чонвону, и в их силуэтах не исчезло всего постороннего. И только тогда — когда всё вокруг будто растворилось в тишине и светлом полумраке комнаты, — Сонхун развернулся и ушёл: не в спешке, не с болью, а только с чувством, что сделал всё, что должен был.       Дверь за сонхуновой спиной тихо захлопнулась, и Пак, встретившись с другим сопровождающим, не озираясь проследовал за ним. Джейка нигде рядом не было, однако Сонхун не испытал горечи расставания. Поспевая за молодым человеком, сопровождавшим его до того самого момента, пока тяжёлые ворота тюрьмы, обвитые колючей проволокой не разъехались точно перед лицом, Сонхун скользнул на улицу, тотчас находя себя всё в том же пустынном пространстве за территорией. Тогда в его груди забилось гулкое чувство, и он мало искал этому объяснения, в голове только проскользнула переменчивая мысль, что, вероятно, выйдя из этого места на законных началах, Джей непременно испытает то же самое. Освобождение это будет не только физическое, а и глубоко душевное.       Сонхун замер, когда с мычанием за его спиной захлопнулись ворота, и воздух вокруг показался совсем другим. Густой, как после грозы, и совсем глухой, подобно лишённый жизни. Пак не сразу осмелился выдохнуть, как будто произошедшее всё же оставило в его лёгких пустоту, однако тогда, находя утешение собственным мыслям он не позволил себе обернуться. Сонхун поднял взгляд перед собой, пустынная дорога вокруг всё оставалась такой же пыльной, как и прежде, а солнце уже едва скрылось за горизонтом. Остатки его света отражались в холодном металле машин на стоянке, в стекле и блеклой краске, в затенённой проволоке. Всё казалось чужим, и в то же время до боли знакомым. Сонхун не знал этим чувствам названия, не искал и описания, зная, что всё это останется мимолётным.       Только позже, несколько мотнув головой, тем самым прогоняя мысли, он заметил фигуру Джейка, темнеющую в тени неподалёку. Парковка была наполовину пуста. Свет фонарей резал темноту на квадраты — острые, но усталые, как и сам вечер. Шим стоял у машины, и руки его неизменно прятались в карманы. Облокотившись на дверцу водительского сиденья, пальцами придерживая телефон в руке, он едва уловил сонхуновы шаги, пронёсшие его через пространство, разделяющее их, но поднял голову, когда Сонхун оказался рядом.       Джейк понял всё без слов, он знал; и всё же, когда их взгляды встретились, Сонхун только осторожно кивнул.       — Всё прошло? — тихо спросил Шим, и голос заласкал Сонхунов слух. Только тогда Пак осознал, что истосковался; глубокое чувство собственной симпатии он всё ещё не мог держать под доскональным контролем.       Пак не сразу ответил, только подошёл ближе, почти впритык, желая ощутить чужое касание, и Джейк, убирая устройство, протянул ладонь. Сонхун принял её, и Шим поманил его на себя. Только оказавшись рядом, чувствуя размеренное дыхание у уха, Пак, не глядя, выдохнул:       — Да. Как и должно быть.       Он остановился рядом, и на какое-то время оба просто стояли. Молчали. Их не сковывала неловкость, и не гнала спешка — за этим молчанием стояло что-то прочное. Что-то, что больше не требовало доказательств.       — Ты долго, — раскачиваясь на месте, тем самым поворачивая Пака к автомобилю, говорил Джейк.       — Он был не готов.       — Думаешь, они справятся? — спустя минуту спросил Джейк, не глядя на него. Сонхун кивнул. Его голос прозвучал почти беззвучно, но в нём было всё:       — Они уже справляются.       Пак отстранился, а после, как Джейк несколько отшатнулся в сторону, открыл дверцу автомобиля. Сонхун не спешил садиться. Он стоял с открытой дверцей, уперевшись руками в крышу машины, позволяя прохладному воздуху коснуться лица. Дыхание постепенно выравнивалось. Напряжение, казалось, стекало с плеч вместе с последним солнечным светом, растворяясь в тишине этой стоянки, где не было ничего, кроме Джейка и вечернего, чернеющего неба.       — Тогда справимся и мы.       Сонхун перевёл на него взгляд. В этих словах не было высокого пафоса. Только спокойное, как вечерняя вода, утверждение. Джейк не спрашивал и не торопил — просто был. Как тогда, когда всё рушилось. Как теперь, когда всё становилось по местам.       И это, вероятно, было важнее всего.       Сонхун смотрел перед собой, позволяя взгляду скользить сперва по лицу Шима, неизменно прекрасному, а после и пустынному пейзажу, раскинувшемуся перед ним. Дорога впереди терялась в синеве наступающей ночи. Где-то далеко начинались города, огни, жизнь, которая больше не казалась чужой. Но здесь и сейчас — в объятиях Джейка, среди тишины и двух равных сердец — уже не было ни сожалений, ни страха. Только дрожащая романтика и меланхолия. Только человек рядом.       И, может быть, впервые — ощущение, что всё, что было прожито, не было напрасно.