до крови

      Главный порок Олега — преданность.       Он чувствует, как чужие руки опускаются, тянутся к брюкам; он молниеносно перехватывает движение, стискивает чужие запястья и толкает всем телом к стене, вжимает, тесно, почти до боли. Рваный выдох — значит, колкая неровная краска на стене больно ободрала лопатки и затылок.       — Ну нет, нужно хорошенько попросить, — вкрадчиво шепчет он. — Иначе никак.       Олег улыбается. Он замечает, как губы искусаны, как брови изломаны-приподняты в мольбе, но не обращает никакого внимания. Он ждёт другого — и сопротивление не заставляет себя ждать: подавить его не так сложно, но мимолётная борьба, боль от толчка в грудь разжигает приятное предвкушение, покалывающее под кожей тысячами иголочек.       — Так даже интереснее, — улыбается Олег.       Он сильнее. Он чувствует, как тело рядом с ним напрягается, как руки дрожат, пытаясь вывернуться из его захвата; бесполезно. Одичавшим, обезумевшим зверем он впивается хищным поцелуем в истерзанные губы, кусая их, углубляя поцелуй, переплетаясь языком; жадно метит своим вкусом. Увлекшись, он снова, ещё сильнее придавливает распростертое, почти безвольное от пьянящего удовольствия тело к стене, целуя глубоко, властно, до сбитого дыхания и ниточки слюны между губ. На языке — дурман-кровь; это его адреналин, словно своя кровь по жилам бежит лишь тогда, когда весь он испачкан в чужой.       Когда он отстраняется, на его испачканных в крови губах играет хищная усмешка, но если он и напоминает хищника — то не того, кто загнал добычу; он сражается за власть и упивается ею. Вплетя пальцы в перчатках в чужие волосы, Олег грубо тянет назад, заставляя запрокинуть голову и подставить уязвимую шею. Он едва удерживается от того, чтобы вгрызться в плоть, вцепившись клыками до приятной пульсации хлещущей толчками крови под языком — приходится перевести дыхание, вбирая расширившимися зрачками вид открытой кожи. Он постарается быть не слишком жестоким, хотя поклясться не сможет.       Не слыша себя, он тщательно проставляет свидетельства себя: расцветающие алым белые засосы, фиолетовые синяки, бордовые прокусы от зубов. Олег не богат, но не скупится на дорогие украшения. Ему нравится думать, что его почерк узнаваем. Ослабевший от боли голос заглушается собственным горячим дыханием, рокочущим где-то в горле рыком; увлекаясь, он сильнее сжимает пальцы на запястье, прекрасно отдавая себе отчёт, что после этого тоже останутся следы. Это — лучше наручников.       Он вжимается бедрами в чужие, чтобы даже так, не напрямую, под одеждой ощущалось напряжение. Даже так от его смуглой кожи чувствуется жар, и он щедро делится им, крепко держа, обездвиживая, связывая собой. Почти вся шея усыпана разноцветными драгоценностями-кровоподтёками; в груди дрожит сытое и довольное рычание. На ключицах зияют укусы. Вытянув шею и бесцеремонно развернув от себя спиной, он прикусил позвонок на загривке, как следует сжав зубы.       Повалить на пол, придавить собой, устраиваясь поверх. От желания укусить снова сводит челюсть. Он справляется. Держит себя в руках. Не забывает прочертить линию между своими и чужими. Голубые глаза должны быть не слишком безумными.       Глухой перестук оружейных ремней на груди склонившегося Олега перебивает чужой судорожный вздох.       Нехотя стянув перчатку, он почти бережно берет за подбородок и вглядывается в глаза напротив. Если бы он не научился выдержке, его руки дрожали бы.       — Споёшь для меня?       Он смеётся. Его голос — ровно посередине между издевательским и ласковым. Он нависает сверху, представляя со стороны, как почти полностью прячет свою жертву под собой, с головы до ног покрывает своим запахом, собой; он опьянен. В ушах стучит кровь.       Главная добродетель Олега — жадность.