Метель

Красный свет фонаря выхватил из темноты страшную картину. Безвольное окровавленное тело, очертания крепких мускулов которого Берн узнал бы из тысячи, было подвешено за руки на подпирающем верхний ярус столбе в середине сарая. Услышав оклик, Кьер шевельнулся, неловко скользя полусогнутыми ногами по лужице крови, и застонал. Его спина была посечена плетьми с такой жестокостью, что Берн сам не мог поверить в свои слова: — Это отец? Он сделал это с тобой? — спросил он, не ожидая ответа, и разрезал кинжалом веревку, связывающую запястья. Кьер рухнул ему на руки и приоткрыл пересохший рот, силясь что-то сказать. Кожа его горела — должно быть, в ранах, нанесенных в грязном сеннике, начиналось воспаление. Берн в полном смятении смотрел на него, не зная, чем помочь, когда в сером квадрате распахнутых ворот внезапно появилась тонкая фигурка Мари с кувшином в руках — любовь к брату оказалась сильнее страха перед родителем. — Он узнал, — прошептал Кьер. Утолив жажду, он окончательно пришел в себя и сделал неловкую попытку приподняться и натянуть выше сдернутые с истерзанных ягодиц портки. — Про нас с тобой. Кто-то сказал ему, не знаю… От его наивной неосведомленности ком встал в горле. — Отец наказал тебя из-за меня, — Берн сокрушенно покачал головой и провел ладонью по его грязной, в испарине, щеке. — Прости, Кьер. Мари коснулась его плеча и, заглянув в лицо, сказала: — Они идут! Я слышу собак, — она округлила глаза и задрожала так, что вода из кувшина в ее руке стала расплескиваться. — Надо промыть раны. Берн торопливо выхватил кувшин и смыл со спины кричащего от боли Кьера кровь, сено и песок. Сквозняк из распахнутых ворот выстудил прежде согретый теплом от преющей соломы сарай, и Кьера стал бить озноб. — Сними свой плащ, — сказал Берн Мари. Он собирался закутать Кьера, но в нерешительности сжал в руках колкую шерсть плаща, затем открыл мешок и вытащил чистую рубашку Томаса. Не мешкая, под отдаленный лай собак, помог Кьеру одеться и подхватил под руку, но зашипел сквозь зубы, потревожив собственную рану. — Есть телега? — с трудом спросил он. Мари набрала воздуха в рот и указала на улицу, когда из сгустившейся снаружи тьмы раздался напряженный женский голос: — Мари, ты там? Та пискнула и, округлив глаза, опрометью бросилась к лестнице, ведущей на верхний ярус. В то же время в сарай вбежала Инга. Она молча замерла посередине, но отстранилась благоразумно в последний момент, лишив повода оттолкнуть ее плечом на кучу сена. Сопя под нос, Берн прошел мимо, не оборачиваясь. Но, сделав несколько уверенных шагов, пошатнулся и готов был рухнуть от усталости под тяжестью повисшего на нем Кьера. Рана, больная нога, голод и бесконечный день истощили, перед глазами поплыл туман. Берн ухватился за створку ворот, поехавшую под рукой, и осмотрелся в отчаянии. В углу подворья под навесом он увидел телегу с грузом, накрытую большими шкурами. Насилу оторвавшись от опоры, рванулся к телеге, волоча что-то бормочущего Кьера, бросил его на тюки и захромал со стоном к конюшне. Собачий лай и выкрики людей неподалеку стегали Берна похлеще плети, но не могли уже поторопить. У конюшни он остановился переждать головокружение и унять боль в ноге, и уловил движение через плечо. Каким же было изумление, когда он увидел, что Инга молча открыла ворота заднего двора перед телегой. А после, когда Берн запряг и, с трудом взобравшись на козлы, рванул вперед, — так же бесшумно закрыла их. И в то же время Тремс с несколькими спутниками затарабанил в калитку усадьбы, не замечая ускользающую в белое облако повозку с беглецами. Берн думал о поступке Инги все время, что гнал через метель в ночную мглу, не сразу осознав его мотивы. Должно быть, фермер Тремс, сорвавши зло, простил бы единственного сына. Теперь же, сгинет ли Кьер в заснеженных полях, погибнет от лихорадки или спасется — после побега с колдуном возврата в отчий дом ему уже не будет. И, отвлекая преследователей, Инга надежно разрывала связь между отцом и сыном навсегда. И тем же спасала от собак и плети самого Берна — не потому ли, что знала, какую милость он оказал ей своим кинжалом. Как двойственны и переплетены бывают судьбы. Что до ворот, закрытых изнутри, — можно списать то на девчонку, чья рыжая головка мелькнула в чердачном окне сенника в последний сумеречный миг, прощаясь. Лошадь встала. Устав бороться с разбушевавшейся стихией, светлая кобыла мотала головой, отбрасывая снег. Берн мог бы попробовать уговорить ее пойти, вот только сам едва держался на козлах. Да и куда идти? Талльстат был в нескольких часах пути, но в такую погоду добираться можно было и сутки, откапывая колеса и пробивая колею. Погони не было — только безумец выйдет в круговерть метели. Берн сдался, стер снег с горящих от холода щек и нырнул под шкуру к Кьеру. Тот отогрелся и пришел в себя — Берн понял это по прикосновениям горячих рук и слабому: «Берн…» — Прости меня, — шепнул он, отыскивая на ощупь лицо, и поцеловал сухими губами в щеку. — За что? Тебе я благодарен за спасение. — О Кьер! — воскликнул Берн, и уж не мог сдержаться — горькая исповедь сама сорвалась с губ: — Одним своим появлением я умудрился разрушить твою жизнь! И каждый шаг мой оказывался неверным! — он пожалел уже стократно, что не оставил Кьера в сеннике, а поддался порыву. — Сейчас бы спал ты в теплой постели, а не на мешках с зерном под слоем снега, израненный. Любимец отца, ты стал бы фермером и унаследовал Фазаний холм, и… — Я не хочу быть фермером, — отрезал Кьер, дыша горячей влагой в распахнутую грудь. — Хочу совсем другого, ты знаешь… — Чего другого? Что я могу тебе дать, сам не имея ничего, кроме обгоревшей книги? — Доброе сердце и любовь. Лишь ты мне можешь это дать, а больше ничего не нужно. Кьер затих, и стало слышно жуткое завывание ветра снаружи и плач его на спицах трясущейся в порывах телеги. Любовь… А может, это она сначала ухватилась за Кьера собственнической рукой: спасти, забрать и не отдать, а позже, опомнившись, взялась терзать сомнениями, что следовало бы расстаться ему на благо, оторвать от сердца? Берн никогда не думал о том, что мог бы полюбить Кьера по-настоящему, как Томаса, — не позволял себе. Но Томас мертв, а Кьер — горячий и живой — он здесь, в объятиях. Красивый, ласковый, до одури родной. Любимый. Берн выдохнул и притянул его поближе, ухватившись за воротник рубашки Тома. Прижался губами к влажным волосам, осыпал лицо поцелуями. Любимый. Он вытащит его, спасет, подарит счастье — все сделает, себя погубит, но Кьера сохранит. Вот только веки закрывались, сил больше не было — ни двигаться, ни думать. Что он наделал, что…

***

Берн дернулся, выныривая из черноты удушливого сна, и ухватился спросонья за горло, а другой рукой закрылся от света над головой. В глаза полилась слепящая лазурь — до ломоты, до крика яркая. Берн застонал, пытаясь двинуться затекшим телом, и посмотрел сквозь пальцы на склоненную над ним фигуру на фоне неба, смутно узнавая. Старый голос заскрипел: — Все повторяется: метель и ты с рыжим отродьем Тремсовым у моего двора. Ну что тут? Старуха сварливо прикрикнула, отдернула сильнее шкуру, раскидывая комья снега, и протянула руку к Кьеру под боком. — О, сколько крови, — она поцокала и покачала головой. Берн понял, что речь о нем, когда Тиглит коснулась его насквозь промокшей куртки и боль ожгла, заставив вскрикнуть и распахнуть глаза навстречу солнцу. В следующий миг он осознал себя, когда игла со скрипом протащила нить через живую кожу и чей-то вопль лопнул в ушах. Берн осмотрелся туманным взором. Как он дошел до дома знахарки, он не помнил, теперь же лежал раздетый и связанный на окровавленной пеленке, кричал и дергался, пока Тиглит, сосредоточенно закусив язык, орудовала над раной стальной иглой. — Где Кьер? — спросил он слабо, когда боль стихла. — Спит. Я обмыла его и наложила повязку. Рубашку и зерно, пропитанные дурной кровью — сожгла. Так надо. Сколько времени прошло? Казалось, он лишь прикрыл глаза, а за окном уж темнело. А может, день уже сменился — Берн не понимал. — За нами не пришли? — спросил он встревоженно, едва успев поблагодарить всегда нахмуренную знахарку. — Сюда не явятся, — отрезала Тиглит, не уточняя кто. Она ворочала угли в очаге, лишь мельком оборачиваясь на полулежащего в подушках Берна. От жара огня и пропитавшего жилище аромата целебных трав его опять клонило в сон, по телу растекалась тяжесть, веки слипались, но разговор обеспокоил душу, и Берн боролся с сонливостью, внимая каждому слову. — Меня они боятся, — сказала Тиглит, подойдя ближе с горшком кипящего отвара в ухвате. — Знают, что я ведьма. Могу наслать на скот падеж и потравить колодцы, — Берн вздрогнул. — Боятся, но не слишком. Ненависть к тем, кто отличается, сильнее страха. А может, она и есть тот страх, что превращает толпу в стаю и пробуждает в них чудовищ. Кто не вписался в стаю — тому в Лассе не место, сожрут, — она перевела взгляд на вошедшего в комнату Кьера в длинной рубахе. — Куда вы теперь? Что делать собираетесь? — Отправимся в Кламиру, — откликнулся Берн. — Попробую заняться ремеслом. Кьер крепкий парень, — тот улыбнулся и присел на лавку рядом, — может работать в порту сначала, а потом… Не знаю дальше. Даст Бог, и все наладится. Берн сглотнул, смущенный тем, что голос его дрогнул. От искреннего интереса суровой ведьмы к его жизни и осторожным мечтам, от мудрого спокойствия в ее глазах без осуждения и гнева он вдруг растрогался и едва успел спрятать лицо на плече Кьера, как нечаянные слезы обожгли глаза. — Останьтесь здесь, — сказала Тиглит, вновь отворачиваясь к очагу. — Но не задерживайтесь долго. Телега Тремсов приметная, в ней груз с их печатями. Езжайте в Талльстат, там проще затеряться. А там уж и в Кламиру, как начнется судоходство. — Оставь зерно себе, Тиглит. Как плату, за то что помогла нам. Сорви печати, спрячь мешки в подпол — тебе надолго хватит… Она отмахнулась, не обернувшись, что Берн воспринял как согласие. Спустя несколько дней, окрепнув, они покинули знахаркин дом. Лошадь тащила пустую телегу легко, и через несколько часов на горизонте под сияющим лазурью почти весенним небом показались крыши Талльстата. Берну с трудом удалось уговорить торговца купить собранные в узелки пигменты за полцены. Но то ли измученный вид ремесленника разжалобил, то ли скидка была уж больно хороша, тот все же отсыпал мешочек серебра, которого хватило на пищу и кров в ожидании весны и плату за корабль. Они стояли у борта, смотря, как мимо проплывают деревянные настилы набережной Талльстата, когда Берну показалось, что на берегу он видит высокую фигуру Тремса-старшего с рыжеволосой девочкой. Он резко обернулся к Кьеру с вопросом — тот сделал вид, что смотрит в другую сторону, на гладь залива, раскинувшегося впереди.

***

Прошло пять лет. Берн сидел в тени навеса и растирал замесы охры с маслом. Теплый ветер трепал волосы и занавеску на двери его собственного домишки на окраине Кламиры. Калитка скрипнула, и Берн, улыбнувшись, хотел встречать, но не успел подняться, нерасторопный, когда Кьер уже вбежал во двор и сел на скамью, покрытую цветастым домотканым ковриком на южный манер. — Ты рано, — заметил Берн, принимая поцелуй в щеку. — Альмерто отпустил? — Альмерто в ярости, работа встала. Лазурный не подходит к оттенку на прошлогодней части фрески. Ни один лазурный из тех, что мы достали. Берн спрятал добрую усмешку в кулаке, наблюдая, как расцветает лицо Кьера и дрожит волнением голос, когда он говорит о фреске. Кьер не был набожным, и пафос кафедрального собора Кламиры не трогал его религиозных чувств. Но фреска, доверенная в исполнение великому Альмерто, — величественная картина, что несомненно останется в веках, — приводила его в трепетный восторг. А то, что своим упорством и талантом Кьер из подсобных рабочих в мастерской художника, где стирал ветошь и натягивал холсты на рамы, смог продвинуться в помощники Альмерто и теперь сам накладывал мазки на стену собора — было предметом особой гордости и счастьем, каким он щедро делился с Берном. — И что же Альмерто намерен делать? — Он в отчаянии, бросает краски, — Кьер нахмурился снисходительно, рассказывая о взбалмошном, но гениальном старике. — Я успокоил его, сказал, что знаю мастера, которому под силу любой оттенок, — он подмигнул и взял Берна за покрытую охряной пылью руку. — Да брось! — тот рассмеялся смущенно. — Чем я могу помочь?! Ты переоценил меня. В Кламире он был известен в кругу художников средней руки как опытный ремесленник с хорошим глазом, но уровень придворного живописца Альмерто был для него недосягаем. — Лазурь нельзя замешать, ты ведь знаешь, — добавил он. — Она такая, как создала ее природа, — каждый камень неповторим. Если в Кламире не найти нужного оттенка, чем я могу помочь? — Да, знаю. Но… Сходи со мной в собор — тебя пропустят. Мне нужен твой глаз и опыт, просто посмотреть на стену! — Ну хорошо. Завтра, при свете дня. Следующим днем Берн стоял под сводами огромного собора среди лесов и занавесей. Он никогда здесь не был — никто, кроме святейшеств и короля, не мог входить в строящуюся часть храма. Берн потерял дар речи, понимая трепет Кьера. Ему хотелось целовать изуродованные артритом руки старика, что взволнованно мерил шагами мозаичный пол, — за сочетание оттенков, от которых замирало сердце и душа парила. — Как красиво! — проговорил Берн самому себе и тотчас услышал оклик: — Ну что ты скажешь, мастер Берно? Видал ли ты такую синь? — художник вскинул с жаром руки и, не давая ответить, начал гневную речь, что многократным эхом отражалась от свода и огромных окон: — Проклятый Каро умер скоропостижно и утащил секрет в могилу! На каких рынках собирал он эти чертовы оттенки? Все началось с лазури, но дальше — больше! Охра, зелень — мне каждый пигмент теперь прикажете искать по свету?! Проклятье, Боже, сохрани мне разум — эта фреска сводит меня с ума! — Альмерто обхватил седую взлохмаченную голову. — Мне нужен надежный поставщик с хорошим глазом, что не помрет, когда его не просят! Разве я много требую у Бога, которого пишу уже десятый год?! — он топнул ногой. — Я узнаю эту лазурь, — тихо сказал Берн, не отрывая глаз от фрески. — Знаю, где ее достать. Ты потому позвал меня? — спросил он шепотом у Кьера. — Да. Мне показалось, это тот цвет, каким я рисовал небо на своей первой картине, помнишь? — Достань ее мне! — прервал их подбежавший художник. — Хоть с края света! Я оплачу тебе поездку. Вам обоим, — добавил, оглядев с трудом державшегося на ногах Берна. — И если цвет меня устроит — будешь моим мастером. Надеюсь, ты не мужеложец, как покойный Каро, и сифилис не сведет тебя в могилу раньше срока.

***

Первым делом, прибыв в окрестности Лассе, Берн пожелал навестить знахарку. Вот только дом ее на отдаленном холме встретил побитыми окнами и сорванной с петель дверью, за которой зияла мертвая чернота с переплетеньем паутин. Ведьма умерла — сказали незнакомые крестьяне в таверне. Еще в ту памятную зиму, когда была война под Кирке. Тиглит замерзла в поле, ее нашли окоченевшую после метели. Казалось, ведьма сама искала смерти — она ушла босая и полураздетая из дома в пустоту. Никто не плакал по старухе: ни семьи, ни детей она не нажила, и только с Сатаной одним водила дружбу. В доме потом нашли мешки с зерном с нетронутыми печатями фермера Тремса. Должно быть, ведьма украла зерно, а после пробудившаяся на старости лет совесть или страх перед расплатой заставили ее покончить с собой. В тот же год у Тремса забеременела жена, и он заставил старосту собрать налог и пригласить из города лекаря и повитуху. Их поселили в пустующем доме у ручья близ Фазаньего холма — там, где раньше жил хромой колдун. Услышав это, Берн спрятал клюку под плащом и больше не вставал, пока крестьяне, напившись, не ушли в обнимку. Наутро Кьер, собравшись с духом, решился идти к родному дому. Конечно, в дверь они не постучали — притаившись в густой листве у задних ворот, смотрели через частокол, когда были замечены хозяйкой. — Кьер… — пролепетала она и бросилась к забору, пугливо озираясь. В располневшей розовощекой девушке они с трудом узнали Мари. — Мари, ты ждешь ребенка? — изумленно спросил Кьер, протягивая руки через щели забора. — Да, второго. Я вышла замуж. И будто по зову ее на задний двор вышел долговязый молодой мужчина, в котором Берн узнал одного из детей Перов. — Мой муж — Тибольд, — тихо сказала Мари, искоса глядя на него. — Отец усыновил его и брата, сделал Тиба наследником Фазаньего холма и меня выдал замуж за него, а Марту — за младшего, чтобы быть спокойным за имущество. — А как отец? — Он плох. Много пьет и жалуется на сердце. — Мари, с кем ты говоришь? — встревоженно спросил Тибольд и двинулся к забору. В какой-то миг он встретился глазами с Берном и замер, приоткрыв рот. Что было в его взгляде: ненависть к убийце отца или благодарность человеку, что каждым шагом своим невольно способствовал его достатку? Берн не успел понять. Кьер дернул его за руку и потащил через кусты, шепча: — Скорее, уходим! Берн не смог отказать себе и не пройти мимо скромного подворья у ручья, что было когда-то домом ему и Томасу. Там все было по-прежнему: курятник, колодец, дым вился из трубы, и даже тот же конь — состарившийся — стоял понуро у забора. А рядом женщина с черной косой развешивала на веревке чужое белье, разрушая картину прошлого. — Пойдем за минералом, — тихо сказал Кьер и ласково коснулся спины. Берн с трудом передвигался сам — сустав совсем задеревенел с годами, и клюка не помогала. Но к голубым скалам, оплетенным ежевикой, где из пещеры с журчаньем вырывался чистейший ключ, он должен был дойти. Они пришли туда за полдень. Измучившийся и пропотевший Берн разделся догола, не таясь, и опустился по пояс в ледяное озеро, наполненное родником. Кьер поежился, потрогал воду носком, но не решился войти и лишь ополоснул лицо и мощную грудь в веснушках. А после они валялись на траве и, опустив ресницы, смотрели на небесную лазурь, греясь в лучах короткого северного лета. — Я обещал тебе, что покажу свои цветные скалы. Вот они! Берн, приподнявшись на локте, обвел рукой благоухающее великолепие вокруг, но Кьер не оглянулся. Будто завороженный, он смотрел в его глаза, ища в них красоту. — Потом, — не отрывая взгляда, выдохнул Кьер и притянул к себе, впиваясь в губы поцелуем и лаская мокрые волосы. — Люблю…