Остаться въ Смоленскѣ

      Ольге Анваровне отнюдь не подобает терять sang-froid и предаваться нелепым аффектациям. В Петербурге, под холодным взором заснеженных колонн Казанского собора, или здесь, в тенистых аллеях Смоленского имения, графиня Воронцова обязана хранить le secret du cœur. Ей дозволена лишь едва уловимая усмешка; её долг — скрывать истинные чувства под непроницаемой вуалью светского приличия.       Немыслимо обнаружить перед обществом, что ей mortellement ennuyeux или до крайности смешно. Единственно верный путь — взирать на мир с ледяным бесстрастием, сохраняя visage serein и одаривая каждого любезной улыбкой, даже если жестокие шнуры корсета стесняют дыхание до дурноты.       Его сиятельство Александр Анастазьевич, всегда безупречно затянутый в сюртук, являл собою образец politesse. Крупные солитеры на его груди ослепляли своим блеском, составляя достойную пару драгоценностям, коими была усыпана его супруга. В этом блеске камней и фальшивых улыбок проходила их жизнь — блестящая, холодная и неизменно comme il faut       Огни в канделябрах дрожали и плыли в жарком мареве, а белоснежные перчатки — неизменное требование étiquette — приходилось менять едва ли не после каждой мазурки. Зной стоял нестерпимый; в душной зале, переполненной разгоряченным beau monde, музыка неумолимо увлекала за собой: то в задорную кадриль, то в головокружительный вальс в два па, то в бесконечный, легкомысленный котильон.       Графиня Воронцова давно устала от бесконечных кружений по зале, находя в этой суматохе хоть какую-то пользу. Лишь в движении легкое souffle — дуновение ветерка — охлаждало её обнаженные плечи. Ледяное шампанское на мгновение возвращало силы, прежде чем всё вокруг начинало тонуть в золотистом, зыбком тумане. Ольга Анваровна ловко подхватила тяжелый кринолин, мечтая лишь об одном: присесть в тени колонн и перевести дух. Но вместо желанного repos ей суждено было выслушивать ворчание супруга. — Mais qu'est-ce que vous chantez там? Что это вы выдумали? — процедил граф Воронцов, обнаружив жену в тихом уголке. — Граф N изволил осведомляться, отчего вы более не танцуете?       На челе молодой женщины выступила испарина. О, какое счастье, что при мерцании свечей лица дам и кавалеров кажутся лишь туманными видениями! До века электричества еще бесконечно далеко. А когда безжалостные лампы в тысячи свечей озарят эти залы, танцевать здесь будет уже некому. Но нынешним гостям, кружащимся в вихре середины столетия, нет дела до грядущего — их мир ограничен стенами бальной залы. — Ваше сиятельство, je suis si fatiguée, — едва слышно произнесла графиня, принуждая себя к улыбке.       Никто, решительно никто не должен заметить её недомогания. На балах надлежит являть лишь joie de vivre — радость жизни. В её лета матроны почтенных семейств, эти строгие блюстительницы нравов, не преминут обвинить её во всех грехах, а любая тень на репутации графини неизбежно падет на самого графа. — И чтобы более подобного désordre не повторялось. Мы еще объяснимся дома, — безжалостно бросил муж и, поправив орденскую ленту, скрылся в толпе. Ольга не знала, чего более страшиться: лишиться ли чувств на глазах у всего monde, или же провести остаток ночи tête-à-tête с супругом.       Всякий раз, когда его сиятельство изволил выказывать неудовольствие, он приглашал её в свой кабинет. Там, среди тяжелых фолиантов и запаха дорогого табака, он с ледяным терпением перечислял правила bon ton, которые графиня обязана была соблюдать неукоснительно.       Оленьке было невыносимо стоять; ноги ныли от долгого бала, но каждое слово графа обрушивалось на неё, точно пощечина. Его сиятельство не потерпит, чтобы Ольга порочила его имя. Графиня Воронцова не смеет, не может, ей воспрещено… она должна навеки забыть о собственной воле.       Граф отнюдь не отличался un cœur tendre. Его дети от первого брака воспитывались в заграничных пансионах, и от Ольги Анваровны требовалось лишь одно: служить изысканным украшением его дома. Александр Анастазьевич был не только знатен, но и баснословно богат. И хотя по натуре своей он был склонен искать привязанностей среди своего же пола, он не без гордости принял в жены одну из первых красавиц Петербурга.       Вскоре графиня осознала, что её супруг — англоман не только по своим привычкам, но и по симпатиям к мужчинам. Посему граф Воронцов не заводил maîtresses и не докучал Ольге визитами в её chambre à coucher. Ольга не слишком сокрушалась об этом; роль матери еще не манила её. К тому же, её самое постоянно третировали, точно неразумное дитя, беспрестанно напоминая о манерах. — C'est inacceptable, madame, — монотонно чеканил граф, меряя кабинет шагами. — Это решительно недопустимо.       Ольга часами, в немом оцепенении, выслушивала эти нелепые претензии. Лишь позже, добравшись до своих покоев, она в изнеможении падала на постель. Слез не было — лишь мертвенная усталость. Ей хотелось только одного: забыться сном. Но наступало утро, и ей вновь надлежало принимать bain, облачаться в шелка и нести свой титул, точно тяжелые оковы.       По глубокому убеждению графа, холодная вода была лучшим средством, дабы умерить les nerfs и закалить плоть. После подобных экзекуций графиня ощущала едва ли не вульгарный аппетит, однако всякий лишний кусочек лишь умножал её страдания в тот час, когда горничная безжалостно затягивала корсет на её талии. — В ваши лета, ma chère, надобно с великим тщанием печься о грации стана, — со снисходительной усмешкой проронил граф за утренним чаем, едва лишь Ольга Анваровна потянулась за румяным кренделем       На столе, в лучах утреннего солнца, торжественно сиял серебряный самовар, а от свежей выпечки исходило поистине пленительное благоухание. Ольга, покорно вздохнув, отломила лишь крохотную часть и отодвинула лакомство.       Его сиятельство удостоил её одобрительным кивком. — Полагаю, вам всенепременно следует отправиться на воды в Спа. В прошлый раз вы возвратились оттуда весьма fraîche. Это путешествие явно пошло вам на пользу. — Но ведь в Кисловодске нынче соберется всё наше société, — робко попыталась возразить графиня, надеясь на более оживленное общество. — Вы вновь изволите спорить, точно капризная petite fille, — холодно оборвал её муж. — Подобное упрямство совершенно не к лицу вашему званию, ваше сиятельство.       Ольга горько усмехнулась про себя. Она прекрасно помнила, что ей миновало тридцать. По меркам света — почти старуха. Юные дебютантки, едва вступившие в пору первого выезда, со своими свежими ланитами и задорным блеском в глазах, казались созданиями из иного, недосягаемого мира. Но дамам и господам, живущим по строгому ранжиру, не было дела до её тоски.       В местном société было принято считать, что графиня Воронцова прибыла в Смоленск единственно ради поправления своего пошатнувшегося здоровья. Рассудив, что петербургские туманы пагубны для её constitution, граф Воронцов нанял уютный дом и распорядился о скорейшей постройке загородного палаццо в графском имении.       По правде сказать, для Ольги оставалось глубокой énigme, отчего граф, столь рьяно предававшийся светским раутам, внезапно впал в меланхолию и возжелал уединиться в провинциальной глуши. Для старческих капризов было еще далеко, хоть Александру Анастазьевичу и исполнилось недавно сорок лет.       Сия цифра внушала Ольге суеверный ужас; она страшилась даже помыслить о себе как о сорокалетней развалине. Однако для мужчины сей возраст почитался порой самого пышного расцвета. Дела дома Воронцовых пребывали в совершенном порядке: граф не имел пагубного пристрастия к картам и не расточал состояние на актрис или танцовщиц. Его сиятельство слыл человеком без пороков, однако в свете шепотом поговаривали о его связях с тайными обществами и масонскими ложами.       Случалось, что в их петербургский особняк являлись странные гости, коих тайком проводили по темной лестнице прямо в кабинет хозяина. Ольга приучила себя не входить в дела, её не касающиеся.       Но однажды, когда она по чистой случайности нарушила сие негласное табу, Александр Анастазьевич явил свою истинную натуру. Он не поленился лично подвергнуть её сиятельство телесному наказанию, обойдясь с ней, точно с простой девкой на конюшне. Свои холодные тирады о долге и чести рода граф находил возможным подкреплять мерами весьма cruel — жестокими и унизительными.       В Смоленске граф и графиня Воронцовы провели всё лето и встретили пору увядания. — В ноябре мне надлежит отбыть, ma chère, — ровным голосом объявил граф за утренним кофе. — Куда же мы направляемся, Александр? — с надеждой спросила Ольга. — Я еду один.       Его сиятельство поставил пустую чашку на тонкий фарфор и тотчас потянулся к сигаре. — Вы же останетесь здесь. Иное решение было бы imprudent, ибо ваше внезапное появление в столице породило бы массу ненужных толков.       Ольга едва сдержала слезы досады. Неужто ей суждено безвыездно томиться в этой глуши всю зиму? — Пойдут слухи, on dira, что я пребываю в «интересном положении» и потому скрываюсь от глаз общества, — робко попыталась возразить она. — Ох уж этот свет! — надменно усмехнулся граф, выпуская облако сизого дыма. — Это всего лишь papillons d'un jour. Нас с вами не должны занимать их праздные суждения.       Ольга с глубокой тоской взирала на осенний пейзаж за окном. Солнце всё реже проглядывало сквозь свинцовый саван туч; поблекшие листья, тронутые первым заморозком, окончательно покинули ветви.       «Ну что же, — подумала она с горечью, — должно принять свой fatum».       Вскоре снега укроют окрестные поля, дни станут коротки и серы, а ночи — бесконечны. Ей суждено похоронить себя заживо в этой провинциальной тишине, в кругу скудоумных местных кумушек, неизбежно превращаясь в одну из них. А ведь это её последние вёсны, её уходящая молодость. Впереди лишь холодная осень жизни.       «Верно, пора уже заказывать чепцы и упражняться в вязании чулок, — мелькнула в голове ядовитая мысль. — Боже, какая vulgarité! Неужели я обречена на столь жалкую участь?» — Я счел благоразумным пригласить медика, дабы он имел надзор за вашим здоровьем, — голос графа Воронцова вывел Ольгу из меланхолического оцепенения. — Поговаривают, некий monsieur Дешам пользуется в здешних краях изрядной репутацией. Порядочного немца в этой глуши, разумеется, не сыскать, но сей господин хотя бы француз. — Наверняка какой-нибудь выкрест из поляков, выдающий себя за иностранца, — Ольга пренебрежительно повела плечом, выказывая истинно петербургский скепсис.       Его сиятельство удостоил жену одобрительным кивком; эти провинциальные docteurs и впрямь подчас были слишком высокого мнения о своей персоне. — Завтра в доме губернатора назначен bal-masqué, — с затаенной надеждой произнесла Ольга.       Она вовсе не была намерена безропотно прозябать в смоленском затворе. Сердце её отчаянно алкало блеска огней, и она замерла, ожидая вердикта супруга. — Определенно, сельский воздух пошел вам на пользу, — Воронцов с холодным удивлением воззрил на жену, — с каких же пор вы столь пылко полюбили танцы? — В провинции сии забавы имеют свое особенное очарование, — осторожно молвила Ольга.       Смоленские кавалеры и дамы, хоть и не поспевали за столичным ton, всё же казались ей живыми людьми, а не бездушными automates, населявшими петербургские залы. К тому же, маскарад сулил ту драгоценную свободу и мистификации, к коим Ольга всегда питала тайную слабость. — Мне надобно привести в порядок дела, — отозвался Воронцов после краткого раздумья. — Вы же, ваше сиятельство, вольны развлекаться по своему усмотрению. — Je вам remercie, граф.       Ольга приложила все силы, дабы не выдать своего ликования. В её лета не подобало столь бурно радоваться обыкновенному выходу в свет. — Отчего же у вас столь недовольное visage? — соизволил заметить граф, — Быть может, мне следует призвать к ответу повара? — Вовсе нет. Я лишь размышляла о поездке на воды.       Ольга давно грезила о Кавказе, воспетом лучшими поэтами нашего времени, однако граф питал неодолимое презрение ко всему отечественному, отдавая предпочтение заграничным курортам. Воронцовы не единожды посещали Баден-Баден и Спа, а свой lune de miel провели среди каналов Венеции. — В мае вы будете вольны поступать так, как вам взбредет в голову. Ныне же мне пора заняться делами.       Граф сухо откланялся и скрылся за тяжелыми дверями своего кабинета.       Ольга Анваровна милостиво склонила голову, принимая представленного ей доктора. Жан Арнольдович Дешам, дипломированный медик с безукоризненной столичной выправкой — ответил поклоном едва ли не более глубоким, чем того требовал этикет. Доктор медицины со столичным аттестатом, а в призрачном прошлом маркиз и старший полковой врач Великой армии — маркиз Жан-Клод Дешам, — взирал на Ольгу глазами существа, чей человеческий век оборвался диким и варварским образом. Смерть от рук древнего монстра настигла маркиза в смоленских снегах во время кровавого исхода французов в двенадцатом году. С тех пор минуло много десятков лет, не оставивших на бессмертном лице вурдалака никаких следов.       Его нынешний облик был совершенным творением петербургского портного и парикмахера. Тщательно напомаженные усики, острые, как стрелы амура, придавали его лицу выражение светской скуки и легкого франтовства. Крахмальный воротничок подпирал подбородок с такой решительностью, что в этом господине невозможно было угадать того скромного дохтура, что пять лет назад врачевал её в глухом смоленском имении.        В те годы она была лишь Оленькой, впечатлительной девушкой с неокрепшей душой, для которой приезд лекаря становился целым событием. Иоганн Лукич, несмотря на свою запущенную бороду и потертый сюртук, всегда казался ей выходцем из иного, лучшего мира. В его движениях, когда он подавал ей стакан воды или поправлял подушки, сквозило то врожденное изящество, которое не могла скрыть даже крайняя нужда. Он был беден — это она понимала по его покрасневшим на холоде рукам без перчаток, — но он был и безгранично заботлив.       Ольга помнила, как в минуты болезни её утешал его голос, звучавший с мягким иностранным акцентом. Ей казалось тогда, что этот печальный швейцарец — герой одного из тех романов, что она тайно читала по ночам.       И вот теперь, спустя десятилетия, тот образ окончательно растворился в ослепительном блеске Жана-Клода Дешама. Нынешний Жан не был заботлив — он был властен. В его изяществе больше не было робости бедного лекаря; оно стало хищным, триумфальным. Для графини прежний лекарь давно истлел в могиле вместе с её юношескими мечтами, и она ни на миг не допускала мысли, что этот лощеный господин и тот печальный заросший бородою лекарь — одно и то же лицо. — Вы так пристально изучаете мой профиль, мадам, — Жан-Клод позволил себе легкую, почти непочтительную улыбку. — Неужели в моем лице вам видится кто-то из ваших петербургских знакомых?       Ольга вздрогнула, выходя из оцепенения. На мгновение ей почудилось, что из-за этих холеных усиков на неё глянул тот самый Иоганн — с его бесконечной, тихой грустью в глазах. Но видение исчезло. — Нет, доктор, — ответила она, поправляя тяжелое жемчужное ожерелье, которое вдруг показалось ей удавкой. — Просто... у вас удивительно знакомая манера склонять голову. Впрочем, это лишь игра воображения. Мой прежний врач был глубоким стариком, он давно скончался в своей провинциальной глуши.       Пальцы Жан-Клода, порхавшие по её плечам, были лишены тепла, но обладали магнетизмом, заставлявшим кровь графини замирать. Он видел в ней драгоценный сосуд, чье содержимое было для него желаннее всех вин Бургундии. — Vous êtes délicieuse, madame, — едва слышно прошептал он, и в его голосе проскользнула вибрирующая нота, похожая на рокот зверя. — Я не нахожу признаков чахотки, — громче произнес доктор, возвращая себе маску бесстрастного медика. — Ваша бледность — лишь следствие недостатка... жизненных сил.       Ольга была великолепна в своем парижском платье, жемчуга на её шее казались тусклыми в сравнении с матовой белизной её кожи. В комнате повисло почти осязаемое напряжение.       На пальцах графини сверкали бриллианты, но Жан видел лишь одну драгоценность — пульсирующую жилку на её шее, бьющуюся в такт её тревожному сердцу. — Ваши легкие, madame, находят в превосходном состоянии, — учтиво проговорил Жан, ощущая, как против воли его ледяное сердце пленяет образ этой роскошной дамы, занесенной волею судеб из блестящего Петербурга в их суровый смоленский край. — Однако же, необходимо посещать целебные воды и следовать строгому régime. — Я не испытываю ни малейшего желания спешить обратно в столицу. Что же касается курорта, — Ольга на мгновение задумалась, — что бы вы изволили посоветовать, monsieur Дешам?       Доктор был заметно смущен столь прямым вопросом. — Право, я не великий знаток светских маршрутов. Но Минеральные воды Кавказа нынче заслуженно хвалят. Впрочем, — он на мгновение замялся, — вам, несомненно, пойдет на пользу и время, проведенное в тишине нашей средней полосы.       Ольга, повинуясь внезапному порыву, склонилась ближе к лицу доктора. Сие движение нарушало все мыслимые каноны bienséance, но Дешам не отстранился. В воздухе между ними задрожало невидимое электричество. — У вас чудесные, глубокие места. Порой так и хочется остаться здесь навеки, — произнесла Ольга, заглядывая в бездонные, странно холодные глаза француза.       Жан поспешно отступил на шаг, чувствуя, что еще секунда — и он окончательно позабудет о наложенной на него маске. — Adieu, ваше сиятельство… And if for ever, still for ever fare thee well. «И если навсегда, то навсегда прощай». Дивные строки, хоть и вышли из-под пера англичанина, — добавил он, пытаясь вернуть беседе легкий тон. — Вы не жалуете сынов Альбиона? — с легким удивлением приподняла бровь Ольга. — Как и всякий истинный француз, — ответил Жан с тонкой, едва заметной улыбкой. — О, мой вопрос был верхом бестактности! — неожиданно для самой себя смутилась графиня, ощутив, как жар приливает к её щекам. — Скорее мне надлежит молить о прощении за мою дерзость, — упоительно прошептал Жан, и голос его прозвучал подобно шелесту палой листвы.       Ольга, движимая неясным чувством, протянула ему свою руку. — Вы прощены.       Доктор Дешам склонился в изысканном поклоне и коснулся ледяными губами кончиков пальцев Ольги Анваровны. Это прикосновение обожгло её сильнее, чем если бы к её руке приложили раскаленное железо. — Merci, — выдохнул он, прежде чем исчезнуть в тени коридора.       Лицо Ольги скрывал холодный черный бархат маски — её надежный щит против условностей света. В залах губернаторского дома царило строгое incognito, и эта внезапная, почти пугающая свобода кружила голову графини сильнее, чем самое крепкое шампанское из погребов вдовы Клико. — Вы танцуете вальс, прекрасная незнакомка? — раздался над её ухом чей-то вкрадчивый голос. — К величайшему сожалению, я уже engagée, — холодно отозвалась она, едва удостоив кавалера коротким кивком.       Ольга лихорадочно искала взглядом его — своего загадочного француза. Она с ледяным бесстрастием отвергала одно предложение за другим, терзаемая тайным страхом: неужто вечер обратится в прах, а доктор Дешам так и не явится? Где он в сей час? Быть может, он несет свою вахту у смертного одра безвестного больного или, склонившись над старинными фолиантами в кожаных переплетах, ищет ответы на вопросы, непостижимые для смертных? А быть может, его холодный скальпель в этот миг рассекает плоть в анатомическом театре, обнажая тайны человеческого естества? — Позвольте иметь честь пригласить вас… — Благодарю, но я не танцую.       По осанке и тяжелому перстню она узнала тайного советника, главу местного дворянства. Его превосходительство, по-видимому, также возжелал вкусить запретных плодов анонимности. Казалось, всё почтенное общество Смоленска собралось здесь en cachette — втайне от своих законных половин. Ибо для того и созданы маскарады, чтобы предаваться легкому badinage и флирту, не опасаясь за незыблемость своей репутации. — Вы будете так любезны подарить мне кадриль?.. — С превеликим удовольствием, сударь, но в иной раз, — бросила она, едва сдерживая дрожь нетерпения.       Ей не нужны были ни чины, ни орденские ленты. Среди этого блестящего хаоса она жаждала лишь одного: увидеть черный силуэт того, чей поцелуй всё еще жег её пальцы сквозь тонкую лайку перчатки       Ольга скрывалась под чёрным бархатом маски. Все гости маскарада сохраняли инкогнито. И эта свобода кружила голову графини.       Осознав с горькой отчетливостью, что среди пестрой толпы гостей её доктора нет, графиня поспешила покинуть залу. Внезапный холод смоленской осени заставил её сиятельство содрогнуться всем телом. Лишь выпитое шампанское, придавшее ей несвойственное прежде témérité — безрассудство, удерживало Ольгу от того, чтобы тотчас бежать обратно, под защиту душных бальных стен. Но там её вновь ждали лишь назойливые adorateurs и пустота, которую не мог заполнить ни один кавалер, кроме того, кто владел искусством исцелять тоску единым взглядом.       Сия ночь оборачивалась сокрушительным désenchantement. Завтра его сиятельство изволит отбыть на охоту, и Ольге вновь будет суждено коротать часы в тягостном уединении, прислушиваясь к скрипу половиц в ожидании его возвращения.       С отчаянием утопающей графиня блуждала по саду, заглядывая в самые потаенные, заброшенные уголки, где тени казались гуще ночи. Озноб пробегал по её обнаженным плечам, а в горле возникло странное, царапающее чувство, точно невидимая рука сжала его в тисках. Ольга пыталась откашляться, судорожно вдыхая сырой воздух. Надлежало возвращаться в нетрезвый зной маскарада, но мысль о развязных остротах и пошлых ужиминах провинциального общества внушала ей лишь непреодолимое dégoût — отвращение.       «Где же мой милый француз? — билось в её сознании. — О, если бы вновь ощутить его ледяные объятия!» Она была уверена: Жан не станет хвастать перед приятелями своей победой над графиней Воронцовой. Да и водил ли он знакомство с кем-либо в этой глуши? Здешние эскулапы были отнюдь не того milieu, чтобы их суждения могли задеть её честь.       Ольга увлекала себя всё дальше в лабиринт садовых аллей, где над головой, точно застывшее око, сияла бледная селена. Внезапный хруст ветвей и тонкий, захлебнувшийся вскрик, подобный стону раненой птицы, долетел до слуха графини. — Prenez garde, mon cher... осторожнее, — раздался в тишине знакомый голос с бархатным грассированием.       Вскоре из-за облетевших, скелетоподобных кустов явился сам мсье Дешам. Он шел прямо к ней, прижимая к губам белоснежный платистый платок, на котором в лунном свете проступало нечто темное. — Так вот причина вашего отсутствия среди приглашенных! — воскликнула Ольга, не в силах скрыть своего ликования.       На краткий миг лицо француза исказила маска растерянности, точно хищника застигли врасплох у самой добычи. Однако он мгновенно вернул себе самообладание, одарив графиню учтивой улыбкой и глубоким, истинно версальским поклоном. — Я как раз намеревался присоединиться к обществу в залах. Дозволите ли вы мне иметь честь сопровождать ваше сиятельство?       Ольга взирала на него с нескрываемым изумлением. На языке её теснилась тысяча вопросов, кои не подобало произносить вслух. Чей предсмертный крик разорвал ночное безмолвие? Отчего доктор столь судорожно сжимает платок? И какая нужда заставила его скрываться в сей час в зарослях парка? Однако строгое воспитание и незыблемые каноны bienséance удерживали её от праздного любопытства. — Лишь при условии, что вы ангажируете меня на тур вальса. Вы ведь танцуете, мсье Дешам?       Француз отчего-то вновь выказал смущение, нервно терзая губы. — Не уверен, что сие благоразумно... Но вы не оставляете мне выбора, — прошептал он. — Поспешим же, ваше сиятельство, вы совершенно иззябли.       С галантностью истинного шевалье Дешам снял свой плащ и укрыл им обнаженные плечи Ольги. Графиню окутало тепло и тонкий аромат дорогого одеколона, сквозь который пробивался едкий, незнакомый запах лекарственных снадобий. Ольга едва не поморщилась: так пахли старые анатомические атласы и подвалы госпиталей. — Милый доктор, — промолвила она, заглядывая под поля его цилиндра, — нынче все скрыты под масками. Вы вольны звать меня просто Ольгой.       Он вновь склонился в изящном поклоне, в коем сквозила грация существа, привыкшего к блеску королевских дворов. — Вальс ваш, милый Жан, — выдохнула она, отдавая свою судьбу в его ледяные руки. — …Ежели вы чувствуете недомогание, я распоряжусь призвать медика. Извольте тотчас отправиться в постель, — вынес сухой вердикт граф, брезгливо скользнув взглядом по супруге, — Пусть сие послужит вам уроком: впредь вы, верно, научитесь облекаться в наряды, подобающие климату, дабы не утомлять окружающих своим болезненным видом. Ольга Анваровна, я и без того задерживаюсь. Вам известно, что поутру назначена охота на зайца с нашим соседом по поместью.       Граф, облаченный в безупречный охотничий костюм, замер посреди залы в ожидании выезда. Ольга, сдерживая сухой кашель, прижала к губам кружевное облако платка. — Я и впрямь чувствую себя не вполне bien. Когда явится мсье Дешам, немедля препроводите его в мои покои, — распорядилась она, обращаясь к лакею и тщетно пытаясь скрыть лихорадочный блеск глаз. — Я вызову к вам доктора Бибикова, — ледяным тоном возразил супруг. — Сей муж почитается лучшим эскулапом в губернии. У моей жены должно быть всё самое достойное, даже в сей глуши.       Губы Ольги мелко задрожали, выдавая её смятение. — Но, ваше сиятельство… как же Дешам? — Вы же изволили собственнолично аттестовать сего господина как поляка цирюльника, претендующего на звание лекаря. — Он француз! И я настаиваю, я требую, дабы приглашен был именно он. Я решительно отказываюсь вверять свое здоровье иному врачу! — капризно, на грани истерики, вскричала графиня. — Вы… требуете? Я не ослышался?       Воронцов круто развернулся у самых дверей. Его тяжелые шаги гулко отозвались в тишине комнаты. Он подошел к жене вплотную, возвышаясь над ней, точно гранитный монумент.             Ольга, объятая внезапным ужасом, невольно сделала шаг назад. — Помилуйте, Александр... — пресекающимся голосом молвила Ольга, — в городе повсеместно твердят, что никто не врачует простуду искуснее мсье Дешама. — Неужто суждения черни для вас весомее воли вашего супруга? Я решительно не узнаю вас, графиня. Вы изволите идти на поводу у вульгарных сплетен, точно какая-нибудь мещанка, — лицо графа исказила гримаса mépris — глубокого презрения. — К тому же, до меня дошли слухи, что сей иноземец стяжал себе сомнительную репутацию coureur de jupons. — И кто же из нас двоих ныне собирает досужие сплетни? — запальчиво, в минутном ослеплении, вскричала Ольга.       Граф Воронцов одарил супругу взглядом столь ледяным и суровым, что Ольгу мгновенно пронзило запоздалое раскаяние — то было предчувствие неминуемой грозы. — Вижу, я слишком долго и непростительно пренебрегал своими обязанностями наставника и супруга, — произнес он с пугающим спокойствием.       В то же мгновение Ольга, подхваченная железной хваткой, в бесчестии полетела на кушетку. Грубая рука графа бесцеремонно взметнула облака шелка и кружев её платья; из-за пояса был извлечен тяжелый охотничий арапник. Удары безжалостно, с мерным свистом, падали на лилейную кожу графини, оставляя по себе багровые, вздутые рубцы — позорные клейма его власти. Сия exécution свершалась в гробовом молчании, прерывемом лишь свистом плети.       Окончив сию расправу, граф небрежно вернул арапник за пояс и, невозмутимо насвистывая бравурный марш, вышел во двор к ожидавшим его псарям. Ольга еще содрогалась в рыданиях, распластанная на смятых атласных подушках, когда к ней, бледная от ужаса, подбежала верная горничная.              И всё же, вопреки всем преградам, графиня изыскала случай остаться с прекрасным французом наедине. В объятиях Жана Ольга окончательно предала забвению и суровый лик графа, и тяготы своего долга, и сами правила приличия, кои прежде почитала незыблемыми. Ольга прильнула к Жану, не чувствуя более ни боли от рубцов, оставленных арапником, ни холода грядущей зимы. Сия встреча, о коей она грезила в душных залах Петербурга и в тишине Смоленского имения, стала для неё подлинным carrefour — роковым перепутьем. Она еще не осознавала, что каждое биение её сердца, столь пылкое и живое в его объятиях, — лишь обратный отсчет до той минуты, когда земное бытие графини Воронцовой оборвется навсегда. Ей хотелось лишь одного: чтобы губы Жана-Клода бесконечно скользили по её трепещущей плоти, раня сердце невыносимой нежностью и увлекая её душу в сияющую бездну ада.        Никогда прежде Ольга не знала столь самозабвенного исступленного наслаждения. На её ресницах дрожали слезы — то было чувство столь сокрушительное, что ни один земной язык не в силах был облечь его в слова. — Je t'aime. Je t'aime tant. Merci... Я люблю тебя. Я так бесконечно люблю тебя. Благодарю, — шептала она, припадая к его плечу.       Жан-Клод усмехнулся, оставляя долгий, упоительно ласковый поцелуй на её белоснежной шее, прямо над биением сокровенной жилки. Но в этом прикосновении не было алчности хищника — лишь благоговение паломника перед святыней. — C’est moi qui devrais te remercier, ma chérie, — прошептал он с бархатными нотками в голосе. — Это я должен приносить тебе благодарности, ma mia, за то, что ты вернула мне право чувствовать... — Mon cœur, mon cœur, Jean... — выдыхала она в полузабытьи, предвосхищая участь прекрасной, холодной и вечно тоскующей тени подле своего Жана. — Mon ange, моя Оленька… — отозвался он, и в его голосе прозвучало нечто, подобное погребальному звону, который он тщетно пытался заглушить поцелуем.