омут

Серёжа — зашуганный, асимметричный и угловатый, с острыми коленками и вечно бегающими глазами, с зудящими расчёсами от шерстяного свитера на шее и выжженными на бледной коже веснушками. Серёже шестнадцать и он сложный, как та самая задача со звёздочкой, которую Олег пропускает, не читая, просто от скуки. А в Серёже разобраться желание растёт в геометрической прогрессии с каждым днём. Волков далеко не дурак, поэтому быстро понимает откуда у этого самого желания ноги растут, отчего чистейший спортивный интерес в нём достигает своего пика. Нет, Волков не дурак, Волков — это костяшки в кровь, пугающе тихий голос, металлические значки и куртка, которая Серёже очевидно слишком велика. Волков — это аллергия на скуку и отчаянная уверенность в том, что всё будет охуенно. Он простой до безобразия — по крайней мере, не видит ничего концептуально интересного в том, чтобы быть дохуя сложным. А Серёжа таким получается сам по себе под влиянием бурлящего максимализма и какой-то собственной ебанцы, которую детдомовских мальчишки давным-давно пытались выжечь напалмом, таская того за волосы и толпой карауля у школы. Только Олегу уже тогда с ним было страсть как интересно — со всей темнотой, которая всегда смотрела на Разумовского первой, со всеми чудовищами под кроватью и пепельной пылью на пальцах после пожара на набережной. В свои шестнадцать же Олег выкуривает первую сигарету в открытую форточку заляпанного детдомовского окна и долго в полной тишине наблюдает, как Серёжа за письменным столом показательно морщится, подгибает под себя ноги, но упорно молчит. Он конфликты и замечания не любит, зато обожает смотреть искоса, закатывать глаза и поджимать губы. — В следующий раз постарайся меня хотя бы не травить, — просит он наконец слишком мягким тоном для саркастичного — Олег находит в этом что-то очаровательное. В свои шестнадцать Олег крадёт первый поцелуй у пары симпатичных девочек и мог бы посчитать это дурацким, бессмысленным занятием, если бы был совсем дураком. Просто с ними всё не то — ни нужной атмосферы, ни бабочек в животе, ни, на худой конец, какой другой живности. А в душной комнате детдома с, угрожающе нависающими над кроватью, отошедшими от стены цветастыми обоями, горячим прокуренным воздухом и огромной вероятностью быть застуканными всё кажется удивительно правильным и подходящим. Они целуются далеко не в первый раз — в первый же у Серёжи тряслись руки и завораживающе горели глаза. Теперь Серёжа позволяет себя целовать время от времени, иногда — в обнаженную шею, затылок или плечи, совсем редко — в сухие, потрескавшиеся губы. И Олег даже подумывает начать переживать о том, что вообще между ними происходит, а потом решает, что ему поебать — все условности, чёткие границы и обозначения существуют где угодно, но не между ними. Он-то, как никто другой, понимает, что их от всего остального мира отделяет глухая стена — и точно уверен, что, поделись он этой мыслью с Серёжей, тот бы рассказал ему красиво и складно, почему так. Сам Олег видит особую прелесть в более простой формулировке — они оба конченные. Он не знает, как иначе объяснить, что ничего там, где кончается Серёжа, не может его заинтересовать. Олег лишь изредка чувствует, как ебашит адреналин, когда под ударами трещит чьё-то лицо и под подошвой вместе со снегом хрустят раскрашенные зубы. А через пятнадцать минут врёт Серёже, что упал, что просто защищался или вообще в жизни никого пальцем не тронул. Серёжа позволяет ему эту ложь. Олега конкретно забавляет то, как Разумовский не верит ни единому слову и всё равно дослушивает до конца. Серёжа весь — парадоксальное и витиеватое. И Олегу ничего в жизни такого удовольствия не доставляет, как болезненное сочетание их неправильностей под одной крышей, где они вынуждены ютиться ещё пару лет вместе с перманентным «не поступлю — повешусь» и «ты там уже можешь преподавать, Серый, расслабься,» с посланным нахуй внешним миром и бесконечным запахом кофе. Кофе, который Серёжа пьёт вперемешку с энергетиками и двумя часами сна не подряд и один только аромат которого, пропитавший из обоих к концу десятого класса, начинает вызывать у Олега учащение пульса. Именно в шестнадцать Олег — раньше всех, между прочим — полностью умеет отличать того Серого, который сутулится и запинается во время разговором от тревоги, и того, который редко-редко бывает, душит его янтарём на дне радужки и мерзко скалится. Волков не дурак — скалится в ответ и отмечает всего за пару встреч, что с этим Разумовским у них есть что-то общее. Серёжа об этом не думает — знает только, что он всю жизнь подсознательно тянется к огню. И монстры пол кроватью, шепчущие ему страшные вещи сквозь ладошки, зажимающие уши, и сам Олег — пламя. Бурлящее, горячее, сдирающее кожу и невозможно ласковое. Им обоим по шестнадцать и всё просто до абсурда. Олег любит, когда просто, когда адреналин, когда сердце колотится и запаха железа повсюду. И так получается, что из всего мира в этот перечень просачивается Серёжа.