Солярис Нового Поколения

      Тишину белой палаты закономерно сменила прогулка с санитаром. Сад земного санатория представал во сне как наяву. Шелест листвы, шумный и густой, как от водопада, а главное птичий щебет, которым не могла похвастаться ни одна из открытых человеком планет, баюкали Снаута словно дитя, уложенное в колыбель спустя сутки непокоя. Мечтать о такой отставке мог только тот исследователь космоса, который прекрасно понимал: в то, чего он в нем насмотрелся, в здравом уме на Земле бы не поверил никто.       Возгласы «Доктор!» и «Доктор Снаут!» доносились до него как будто бы откуда-то издалека, заботами прежней жизни вторгались в грезившуюся ему идиллию, норовясь ту нарушить. «Снаут! Доктор Снаут!» О, этой говорящей фамилией, точно сбежавшей из какой-нибудь карикатуры, подписано было уже столько статей, протоколов, сводок и рапортов, а им там, по ту сторону, кем бы они ни были, все мало! Лучше бы ей не было подписано ничего и никогда.       — Хорек!       Наконец, он разомкнул впалые веки. Под хруст собственных суставов, скрипучих, как несмазанные шарниры, приподнялся на локте. Обращавшийся к нему Сарториус стоял уже одетым, прожженные дыры на его халате прятались под заплатами. Во второй будившей его фигуре Снаут узнал Моддарда, из команды «Прометея». Весь остальной гибернатор еще спал, хотя температура, по ощущениям, порог гибернации давно превысила.       — Что такое? — спросонья вязался во рту язык, тряслись отмороженные губы и хрипело горло, не моченное неделями. — Будящий газ еще не подавался? Что за задержка?       — Никакой процедуры не объявлено и на посадку мы не заходим, — возразил «Хорьку» Моддард. — Зачем будить всех?       — Разве мы еще не дома?       Двое стоящих переглянулись.       — «Дома»? Очнитесь, коллега Снаут, «Прометей» взял нас на борт два месяца назад, мы не подошли еще даже к Альфе Водолея. До нашего солнца отсюда четыре сотни парсеков.       А иными словами, еще четырнадцать месяцев полной гибернации. Невысокий, худосочный мужчина, казавшийся таким еще больше в одном нательном трикотаже, поднялся до конца и сгорбленно уселся на краю койки. Обстоятельства космического перелета одно за другим вспоминались в его сонной, стриженной коротко голове.       За полгода до отлета тремя последними действующими соляристами был послан на Землю крайний из рапортов. С ответной радиограммой, однако, поступило срочное приказание покинуть Солярис и ретироваться на базу в туманности Ориона, к которой звездолет, видимо, сейчас уже подлетал. Решение это вызвано было каким-то внезапным открытием, потребовавшим задействовать исследовательские резервы со всех близлежащих областей галактики. Недостаток деталей не радовал, как и внезапность, с которой все это нахлынуло.       — Я, ты, — восстанавливал цепь событий кибернетик, глядя Сарториусу в его узкое, продолговатое лицо. — А Крис остался…       — Все верно. Поторопитесь, коллега, нам уже пора.       Наступившее в туннельном гибернаторе потепление делало передвижение по нему возможным. На смену глубокой спячке пришел короткий сон, и пять десятков тел, до этого бездвижных как лягушка в анабиозе, пошевеливались теперь каждое на своей койке, стонали и бормотали. Кто-то даже просыпался, вставал и ходил, но, убеждаясь, что перепад температуры временный, укладывался обратно.       — Сколько людей с нами? И каким тоннажом высаживаемся? «A», «B»?       — Только вы двое, — отвечал Моддард Снауту. — Долетите контейнерами, без корабля.       — Как это понимать? Крейсер дальнего плавания с полусотенной командой, половина которой — ученые всевозможных областей, а высаживают туда лишь двух седых соляристов? Астрогатор, при всем уважении, ничего не путает? Если верить сообщениям, ситуация там экстренная.       — Астрогатор тут ни при чем. Прямое распоряжение из Совета, доктор.       — Неладно тут что-то… — буркнул он, нахмуренно щурясь.       Окончание одного туннеля вывело тройку в другой. Искусственная гравитация на космическом корабле действовала под прямым углом к продольной оси. Проще говоря, если бы с фотонной тяги он перешел на статическую, чтобы куда-нибудь приземлиться, то естественное тяготение побороло бы искусственное, и все эти горизонтальные туннели превратились бы для них в вертикальные шахты. Заработали бы межпалубные подъемники, и не пришлось бы пересекать борт пешком, как сейчас. Но нигде приземляться «Прометей» не собирался еще долго. Как уже сказано, высаживал лишь двух единственных пассажиров.       — Когда отправлял его к вам, и подумать не мог, что Станция Солярис так приживется Кельвину. Вплоть до того, что он откажется ее покинуть, — скрасил молчание Моддард. — Что ему грозит теперь?       — В крайнем случае доктора Кельвина лишат ученой степени, — гнусаво предположил Сарториус.       — Летел он туда не сказать чтобы с большим энтузиазмом. Так подумать, Станция ведь доведена до автоматизма и в человеческом контроле не нуждается. Он, возможно, остался над чем-то работать?       — Ни над чем он не работает, — подключился к разговору ворчливый Снаут. — Только ждет. И не может позволить, чтобы то, чего он ждет, случилось там в его отсутствие.       — И чего же конкретно он ждет?       — Веди нас молча, Моддард, будь так добр.       Из центрального они свернули в один из отсеков кормы, к шлюпочной палубе. Та безлюдствовала; провожать их, по ясной причине, никого не собралось. Моддард помог Сарториусу натянуть скафандр прямо поверх халата, и солярист-физик, намотав вокруг больших, еще подмороженных ушей гарнитуру, спускался по скоб-трапу в колодец шлюза. Снаут было собирался последовать его примеру, но был остановлен:       — Передали, что в рабочем состоянии на базе лишь один ракетодром, доктор. Вас не смогут принять одновременно, придется лететь по очереди.       — Причину не уточняли?       — Ответный сигнал послали час назад по бортовому времени. С их конца до сих пор тишина.       Странность за странностью, и все это без объяснения в сумбурной спешке. Наверное, так себя и ощущал Крис Кельвин, когда только прибыл к ним на Станцию, с не растраченной до конца молодой наивностью.       Двое оставшихся наверху захлопнули за спустившимся предохранительный конус и слушали, как в крышке контейнера снизу затягиваются болты.       — За годы службы навигатором на «Прометее», — напоследок откровенничал Моддард, еще пока не надевая гарнитуру, — и рейсов через Альфу Водолея я уже не сосчитаю, сколько встречал одних и тех же соляристов, сперва на пути туда, а после — на обратном. Все до единого возвращаются одинаковые, замученные скукой и несменным обществом товарищей. Рассказать им особо нечего, скрывать — тем более. Не знаю до конца, что там случилось с Гибаряном, слышал только обрывки… но, если спросите меня, ни вы, ни доктор Сарториус не походите на людей, которые отсиделись там в бессобытийной рутине. Что сейчас, что еще когда грузились, восемь недель назад. Оба как будто на Регисе III побывали…       Звук прекратился. Нацепив наушники и изготовив руку на рычаге запуска, навигатор постучал по головному микрофону. Последний раз сверился с пультом управления.       — Готов, Сарториус?       «Готов», — донеслось в ответ.       Одноместный контейнер удалился от кормовой обшивки уже на первые километры, когда Снаут застегивал замки-«молнии» на таком же скафандре, раздумывая об услышанных словах. Гибарян… В памяти кибернетика оживились спор о дальнейшей судьбе его тела и тот факт, что «Прометей» так и не забрал покойника со Станции, домой.       — Дело, Моддард, в том, что впервые за многие десятки лет мы, именно мы вчетвером, включая также Гибаряна, совершили значимый для соляристики прорыв. Пускай скрываем, как ты говоришь, но есть причины, по которым мы никого пока не можем посвятить в суть, — закрепив на сухом черепе наушники с микрофоном, он подошел к соседнему колодцу. — По нещадной случайности выпало все это как раз на прибытие Кельвина. Ты должен понимать, никому из нас не хотелось поручать собственную работу бездушным автоматам и улетать так рано, и мы бы с Сарториусом не улетели, если бы не экстренное сообщение. Но с Кельвином… с Крисом все обстояло иначе. Нам двоим не удалось ни уговорить его, ни даже забрать с собой силой, и мы бросили это дело. Он был готов умереть, чтобы остаться на Станции и никуда не лететь.       Ставя ногу на первую ступеньку-скобу, прибавил:       — Буду признателен, если хотя бы до разъяснения ситуации здесь, в туманности Ориона, ты никому об этом не расскажешь. Особенно тем, кто лично знает Криса Кельвина на «Прометее». Или думает, что знает…       Моддард кивнул. Все еще без понимания, но с явной долей солидарности.       Спуск на дно не занял много времени. Уже внутри заполнились воздухом пазухи скафандра и пневматические подушки контейнера. Закрылся сверху конический люк, затянулись болты.       «Готов, Хорек?»       — Готов, Моддард.       Космолет «выплюнул» следом и его, крошечного в сравнении, будто отколовшегося от скругленного корпуса случайно. Все это уже было, от и до. И сносимые на лету космические пылинки, сыпавшиеся по мембране, и размазанные искры звезд за смотровым окном, и невыносимые теснота с духотой, неспособность подвигаться. Вот только как много раз это еще должно было на его веку повториться, прежде чем ему достанется заслуженный покой? Ну, пускай не на далекой Земле, солнце которой было даже не разглядеть больше на звездном небе, пусть хотя бы просто на Солярисе, ведь и там многие доживали до глубокой старости, если не до смерти. Между двумя этими мирами Снаут видел для себя все меньше разницы и, в чем признавался Крису, действительно не хотел улетать.       А вот и столь заветный покой. Вернее, то, что правильно назвать состоянием покоя. Вся масса его временной оболочки и его самого, помноженная на скорость в открытом космосе, за долю секунды чем-то амортизировалась. Вид за смотровым окном обрел цвета и контуры предметов и перестал быть пестрящейся огнями пустотой. Снова стали существовать верх, низ, право и лево. Хоть и с трудом уже, принимая во внимание возраст, он высвободился из скорлупы контейнера и первым делом сдул скафандр до прежнего состояния.       Только восстановилась герметичность купола, как посадочная площадка вновь закишела обслуживающим персоналом. Видеть столько людей в одном месте до сих пор было непривычно. В один из боксов катили опустевший контейнер Сарториуса, сам он высвобождался сейчас из скафандра, как линяющая змея — из чешуи. Только этому человеку могло прийти в голову иметь под низом накрахмаленный халат с начищенными ботинками. Вся эта история на Солярисе с Гибаряном, с фантомами, или существами F, временно расшатала его, но к настоящему моменту Сарториус снова успел сделаться таким, каким Снаут знал его прежде. Без нужды официозным, излишне формальным чудаком. Кибернетик сходил ему навстречу по наклонному спуску.       — Что у них со вторым ракетодромом?! — спрашивал он, слабым голосом пытаясь перекричать людской гомон. — Почему не работает?       — Полагаю, что прямо сейчас мы это и выясним, коллега Снаут. Как мне сказали, доктор Юппе и другие ждут нас именно там. В навигационной рубке второго ракетодрома. Пройдемте.       Юппе? Не ученик ли это Лауды, отставного ныне члена экспедиции на Регис III, о которой в шутку упомянул Моддард? Снаут виделся с ним единожды во время какой-то межинститутской конференции на Земле и больше не пересекался; в конце концов, общего у них было столько же, сколько у кибернетики с палеобиологией. Хотя вот на лекциях его учителя, доктора Лауды, он еще успел побывать до ухода того в отставку и даже находил их весьма оригинальными.       Но если это правда был тот самый Юппе, преемник того самого Лауды, означать это должно было, что добирался он сюда аж с Дзеты Лиры, где располагалась база «Непобедимого». Эта звезда находилась отсюда еще дальше, чем Солнце, в буквальном смысле на противоположном краю пространства, изведанного человеком. Значит, гостил он тут уже какое-то время, вероятно, дольше, чем они летели, а может и дольше, чем длилось их пребывание на Солярисе вообще. Не меньше полутора лет в анабиотической заморозке… ради глухого поста на другом конце изученного космоса. Что здесь, в самом деле, такое могло приключиться, что за открытие?       Они поднялись в рубку из коридора, потому что вход на сам ракетодром был перекрыт. Белые халаты мешались под низким потолком с рабочими комбинезонами, то выбегая наружу, на мезонин, то залетая обратно. Казалось, вошедших даже никто не замечал. Но вот, из всего этого переполоха кто-то вывел их в угол к столу. На десяток лет постаревший Юппе несколько торопливо пожал им руки: голую Сарториуса и ту, что еще была в рукавице скафандра, — Снаута. Узнав последнего, хоть и не сразу, он методом исключения определил, к кому из них обращаться.       — Доктор Сарториус. Мы имели честь ознакомиться с вашими радиосводками. Приятно слышать, что после стольких лет застоя соляристика наконец дает плоды.       Что это было, научный симпозиум? К чему эта земная учтивость?       — О том, что случилось с Гибаряном, вам тоже приятно слышать? — пробубнил Снаут язвительно.       — Кончина доктора Гибаряна, конечно, прискорбное известие. Как и то, что к нам не присоединится доктор Кельвин. Но придется исходить из того, что имеем, коллеги.       — Не считаете, что нас пора ввести в курс дела? — кибернетик перевел взгляд к проходу, ведущему на мезонин. — Чего все толпятся там? Какая-то авария?       — Попрошу вас пока об этом не беспокоиться.       Юппе заворошил бумаги, устилавшие стол до краев. Это были снимки и кадры микрофильмов вперемешку с какими-то вычислениями и прочими записями. Наконец откопав что-то в этом беспорядке, глубоко вздохнул.       — Не обессудьте, начать мне придется издалека, — он производил впечатление человека, который долго искал слова, чтобы описать увиденное, но так их и не нашел. Снауту было хорошо знакомо это ощущение. — Да, думаю, так будет лучше. Лет двадцать назад… подумать только, все это было еще до Региса… Приношу извинения, лет двадцать назад в каталог занесли любопытное метеорное тело. Метеороид или маленький астероид причудливой формы с высоким содержанием металлов. Если бы не отразил свет вашей двойной звезды, так и скрылся бы от объективов радиобуя, который сфотографировал его первым. Отнести к какому-либо известному скоплению было затруднительно. Никакой особой классификации ему поначалу не присвоили, но здешние обозвали «Благим Вестником».       На снимке, к которому прилагалась цветная копия, было едва разглядеть какой-то крохотный серебристый крестик, и то потому, что кто-то уже обвел его в круг красными гелевыми чернилами. Сарториус продолжал молча всматриваться, Снаут же поморщил и без того морщинистый лоб, фыркая костистым носом.       — Если мне не изменяет память, доктор Юппе, когда мы виделись с вами последний раз, областью вашей экспертизы еще была биология. Сначала общая, потом палео-, ну… неважно. Так вы сменили род деятельности, стали астрономом? — не то серьезно, не то подтрунивая интересовался он.       — Позвольте мне продолжить. Интересен «Благой Вестник» был не только специфической, крестообразной формой. Долго не могли установить вращательный момент, пока не оказалось, что осевого вращения попросту не происходит, даже самого незначительного. Даже годового, как подтвердилось позже. Характер движения исключительно поступательный, и это, в купе с формой, уже вторая редкость, которая поставила под сомнение его естественное происхождение. Через годы после своего открытия «Вестник» показался в объектив и следующему в цепи бую, а с предыдущего решили впервые получить укрупненное изображение. Я не показал вам его сразу, лишь чтобы раньше времени не вводить в замешательство.       Следующая фотография запечатлевала уже не крестик, а крест, начертанный на полотне космоса. Именно длинный, латинский, наверное, как раньше называли, пока не перестали вообще их как-то называть. На первый взгляд, ничем, что могло бы ввести в замешательство, и не пахло. Однако стоило лишь присмотреться, как поперечная жердь уже казалась словно сочлененной из надломленных звеньев, а как бы топорщившиеся окончания ее напомнили вдруг… пальцы? Все отчетливее в растрескавшейся скалистой поверхности вырисовывалась какая-то организованная симметрия, непохожая на произвольный рельеф планетного осколка. В нисходящей по нему черной линии завиднелись точки нескольких светил, выдав ее за прорез в основании вертикальной «перекладины». Рассекалась надвое она примерно в том же месте, где к человеческому туловищу присоединялись ноги.       Не отрываясь от листа фотопленки, Снаут спокойным тоном задал вопрос:       — Что это, черт подери, такое, Юппе? На что мы сейчас смотрим?       — Данные запросили со всех зондов в туманности, — продолжал он, предоставляя им снимки с разных ракурсов, — кратность увеличения использовали предельную. Сошлись на высоте в восемьдесят и протяженности от одной… конечности до другой в семьдесят три с половиной метра.       Приближение сделало свое дело, и телескопическая фотосъемка уже ясно демонстрировала человекоподобный силуэт со всех возможных сторон. Вот уж действительно: небесное тело. Возникала мысль о схожести его с человеческим скелетом, но тут же разбивалась об упомянутые фантастические размеры — восемьдесят на семьдесят три и пять, в метрах. Какие-то поврежденные с виду ребристые обручи кольцевали грудь, на месте головы сидело что-то вроде непрактичного, угловатого черепа или шлема с отходящим вверх рогом, смахивавшим на антенну. Если, конечно, это вправду были «грудь» и «голова». От антропоцентризма, навязывающего ассоциации, было не избавиться, но в этом случае они напрашивались сами.       На одной из пленок, открывавшей вид сзади, можно было наблюдать сращенный с челюстями круг, что опоясывал затылок, сильно походя на… нет, Снаут остановил себя прежде, чем успел об этом подумать. Ровно как биологу Юппе не хотелось называть конечности звездного гиганта руками, «Хорьку» было чуждо видеть в этой окружности, заключавшей в себя его макушку, ореол нимба. Такого, каким обрисовывали когда-то лики святых, каким на титуле своей монографии был обрисован профессор Гезе.       — Это может быть… — гнусавил Сарториус, — это должно быть человеческое изобретение. Хоть и неясно, какого применения и времен каких космических полетов. Вероятно, что самых первых. Какой-то ранний прототип арктана…       — Вам не первому так показалось, коллега. Тревогу не били. Пока все это еще можно было объяснить каким-то недоразумением из нашего же собственного, менее технологичного прошлого, о «Благовестнике» не печатал ни один альманах и не знала ни одна земная газета. На всякий случай предприняли попытки выхода на связь и сигнальной реактивации, однако, вы сами понимаете, — сизифов труд. Тогда выслали пару дистанционно управляемых аппаратов, досняли объект вблизи, взяли пробы материалов, как снаружи, так и изнутри. Вскоре после того, как их доставили сюда для анализа, мне и стало известно об этом деле, первый раз за многие годы меня отозвали из созвездия Лиры, — Юппе выдержал паузу, уперевшись руками в стол. — Многократные повторения этой процедуры, уже под моим руководством, не оставили сомнений. Клеточное строение. Углеродная форма жизни.       Наступление молчания в углу навигационной рубки было легко предвидеть. Принимая во внимание то, что последним прозвучало из уст палеобиолога, соляристы уткнулись в снимки еще раз.       Точь-в-точь такою, наверное, астронавт полуторастолетней давности и представлял себе внеземную жизнь, исполненный наивного энтузиазма. Мечтал о почти во всем похожих на него гуманоидах, антропоморфных расах, если не столь же развитых как он, то хотя бы готовых пойти на встречный контакт. Но вместо этого вселенная преподнесла ему Солярис, а веком позже — Регис III. Живую планету-океан и живую, мыслящую тучу из металлических песчинок. Оба случая наглядно доказали человечеству его бессилие в постижении инопланетного разума.       Но этот… великан, раскинувшийся в то, в чем невольно приходилось узнавать распятие. Как-то это все было чересчур удобно и искусственно, благоволило уму знакомыми чертами, якобы нарочно. Чтобы человек ни с того ни с сего наткнулся на то, чего всегда жаждал найти, о чем грезил с тех пор, как приступил к освоению иных миров? Уже так поздно и словно бы не к месту…       Было еще кое-что. Парадоксальное сочетание устрашающего, демонического гротеска с фигурой распятого, вдобавок к ней то ли венец, то ли «нимб». Разумеется, виновата могла быть общечеловеческая склонность проводить параллели там, где их нет (и не предусматривалось), которой, как все, грешил сам Снаут. Но даже если никто не произносил этого вслух в страхе прозвучать нелепо, каждого из них эти мысли в глубине души посетили.       — Нулевая активность, как вы могли догадаться, такая же реакция на раздражители вынуждали полагать, что это… ну, скажем, труп. В каком-то кожухе, какой-то неорганической обкладке, «скафандре», если позволите… Назвать можно как угодно. С тем, чтобы давать запоминающиеся названия, у специалистов вашей области никогда не было проблем, — он прочистил горло, ведь без перерыва говорил уже несколько минут. — Все же пришлось сойтись хотя бы на чем-то условном, и давно всем известный тут «Благовестник» окрестился коротко существом E. Заглавная буква кальки на латинский, Evangeli… впрочем, не буду вдаваться, не так уж много имеет значения. Методом ретрополяции взялись прокладывать обратную траекторию этого существа, существа Е, останки которого каждую секунду становились к нам на семьдесят два километра ближе. Но все подсчеты упирали нас в маловероятные и даже абсурдные результаты. Дождавшись позволения Космологического института, мы организовали операцию по перемещению предмета изучения на базу. Примерно в то же время с вашей Станции…       В этот момент Снауту разом стали понятны и столпотворение на пороге мезонина, и «неисправность» ракетодрома.       — Куда смотрит Совет?! — старость не позволила ему возмутиться так громко, как он хотел бы. — Вызовите «Прометей», пусть развернется с текущего курса. Там пол-экипажа экспертов. Вы что, шутите?! Они в первую очередь обязаны взглянуть на это, это… — он указал на выход из рубки, пока таивший за собой неизвестность, — это, чем бы оно ни было.       — Если вы только позволите мне договорить…       — Результаты подсчетов абсурдны, вы сказали? — переспросил второй солярист.       — Считались такими до недавнего времени. Все они подводили нас к ближайшей системе двойных звезд.       — Их в конце концов опровергли? — начинал догадываться физик. — Или подтвердили?       — Если бы их опровергли, коллеги, вы вдвоем бы тут сейчас не стояли. Ретроспекция пути существа Е, длиной в световой месяц, пересекает положение планеты Солярис на орбите триста сорок семь лет назад. Оно прилетело оттуда.       Доктор выдохнул, словно кончил исповедь на самом тяжком признании.       — Это все. У меня, по крайней мере. На этом этапе сдвинуть нас с места может только кто-то из вас. Возможно, также доктор Кельвин, свяжемся с ни… Доктор Снаут?       Но кибернетика простыл след. Хватая ртом воздух, он уже свесился с перил мезонина, снаружи. Сам не помнил, когда последний раз так бегал, с весом всего скафандра на себе. Наверное, еще в молодости.       Во все восемьдесят метров своей длины «Благой Вестник» распростерся внизу, на посадочной площадке, не изменяя своей прежней позе. Одно цельное полотнище брезента, которого хватило бы накрыть корабль космодромного класса или обернуть несколько раз малую ракету, покрывало гиганта уже только до середины. Из-под нижнего края выглядывали две громоздкие ступни, а верхний вручную стянули за стропы, на что, очевидно, ушел труд целой артели людей. Те, к слову, — что техники, что ученые — крупинками обступали его по контуру, как лилипуты — Гулливера в старой детской сказке. Не совсем микроскопические, но мизерные и неприметные в его масштабах.       Облицовку неподвижного колосса — «скафандр», как надоумило ляпнуть Юппе, — заметно изъело окаменелым космическим льдом. Трещины ветвились по тускло-серому, выцветшему, стоило полагать, металлу, который и отразил звездный свет в телескопы радиобуя. В самом центре грудины меж двух пластин обнажалась правильная сфера, величиной с шаровой излучатель антиматерии. Ей лучше, чем всему, что ее окружало, далось сохранить в непрозрачной поверхности темно-красный оттенок. Заметных повреждений она тоже не претерпела. Вновь заговорили в Снауте примитивные, земные понятия, но сравнить ее с чем-то, кроме вынутого из грудной клетки сердца, у него не выходило.       Кажется, начиналось то, вокруг чего, собственно, и была возбуждена суета, которую они с Сарториусом застали по прилету. Грузовые крюки поднимали к купольным сводам фрагмент, отколотый от маски чудовища. Постепенно тот обнаруживал под собой то, что не имело ничего общего с верхним, обманчивым фасадом. Раз на то пошло, не имело ничего общего с тем, что Снаут когда-либо видел за без малого шесть десятков прожитой жизни.       Заледеневшая зеленая радужка и круглый черный зрачок. И все. Без век, ресниц, без склеры, белка или хотя бы чего-то, что их напоминало, — зеница была ввинчена, сама по себе, в бледно-лиловую плоть того же грязного цвета, что размытая дождем глина. Два неестественно вытянутых слезных протока — один чуть длиннее второго — отползали от нее в стороны, формируя розоватую расщелину в мясе, наподобие раскола в древесине вокруг небрежно вбитого гвоздя.       И все бы ничего, не овладей внезапно Снаутом уверенность, что это абсолютно точно, вне всяких сомнений был человеческий глаз. Не око какого-нибудь зверя, узкое и хищное, неспособное выразить ничего помимо бездумного инстинкта. Нет. Это было безоружное зеркало души. С радужной оболочкой того же окраса, что у Хари, «гостьи» Криса Кельвина, лишь увеличенное во много раз.       Доктора Юппе и Сарториус подошли незаметно. А может, они уже долго стояли там же, наверху, рядом с ним. Краем уха он улавливал доводы физика о нестабильности нейтринных систем за пределами Соляриса. Палеобиолог же встретил их с протестом:       — Я недаром припомнил в начале разговора ваши сводки. Организм все еще не проявляет признаков жизнедеятельности, но его ткани необъяснимым образом сохраняют свойство к регенерации, хоть и не такой быстрой, какую описывали вы. Идя по вашим стопам, мы пытались найти разгадку в молекулярной структуре, ожидая, что она будет нейтринной. Как выяснилось, однако, существо E состоит из атомов, а не из частиц нейтрино. Во всяком случае, по большей части.       — Как это, «по большей части»? Что вы подразумеваете под этим, коллега Юппе?       Им обоим подходила компания друг друга.       — Подразумеваю не имеющий аналогов сферический орган, который вы можете наблюдать у него в районе верхней части тела. С его вскрытием, как и опознанием состава, возникают некоторые трудности. Мощности у машин не хватает, чтобы отсечь от него даже обломок. Разумно полагать, некий сверхпрочный сплав.       — Нужно будет непременно осмотреть вблизи. Что еще вы можете сказать об этом образце?       «Образце». Как самонадеянно это звучало от муравья, что не составлял от массы этого своего образца даже сотой доли. Но в этом был весь Сарториус. Его скептическому высокомерию не нашлось бы равных.       — Радиометрическое датирование прибавило к возрасту еще тринадцать лет, которые существо E, предположительно, провело на планете до того, как ее покинуло. Судить о вероятности этого не буду, а предоставлю право вам как более компетентным в этом вопросе. Если вам надо знать, ДНК биоматериала совпадает с человеческим на восемьдесят процентов, за исключением левой верхней конечности.       — Только ее? Насколько совпадение у нее ниже?       Доктор Юппе помедлил. Видно было, ему самому не давалось поверить в то, что он собирался произнести вслух. Его обнадеживала лишь мысль, что говорил он с соляристом, а значит, с тем редким подвидом ученого, который допускал возможность всего.        — Она имеет стопроцентное совпадение, коллега Сарториус. Это просто, прощу прощения, гигантская человеческая рука. Анатомически больше близка к женской, тон кожи желтоватый, характерный для монголоидов.       — «Кожи»?       — Я повторюсь, коллега. Это человеческая рука чрезвычайно большого размера. Такая же, как у меня, и у вас, и у доктора Снаута. Оболочка вокруг нее ничем не отличается, поэтому заметить этого нельзя даже вплотную. Но, уверяю вас, это так.       Можно подумать, звучал диалог двух помешавшихся. Но это больше не являлось уделом одной лишь Станции Солярис. Это помешательство расширило свои границы уже как минимум до туманности Ориона и обитателей здешней базы, которым одновременно всем померещился колоссальный космический мертвец. Так это объяснить было куда легче.       — Мы принимали Его за зародыш на начальных ступенях развития…       — Вы имеете в виду океан Соляриса, доктор Снаут?       — А огромного младенца Фехнера, замеченного Бертоном, — продолжал тот, — принимали за первый детский лепет, за Его операцию «Человек», за осознание нашего присутствия. «Гостей» на Станции, существ F, приняли за следующий шаг, за Его младенческие рефлексы, за проявленный к нам интерес. Но на кой черт теперь все это сдалось! Если… сколько вы сказали, Юппе, триста сорок семь плюс тринадцать? Если триста шестьдесят лет назад Он уже был способен создать нечто подобное! — рука в перчатке скафандра с размахом показала на мертвого исполина. — Чем это, по-вашему, объяснимо? Это разбивает в пух и прах, в щепки разносит все, над чем мы работали, и то, как Его понимали. Думали, что начинаем понимать… Чего вы ждете от нас? Планета Солярис была открыта всего сто двадцать один… нет же, сто двадцать три, уже сто двадцать четыре года назад, черт с ним. Мы не в состоянии до конца разобраться, что происходит на ней прямо сейчас, вы же ставите нас в положение ответить за вас на вопрос, что происходило на ней четыре столетия до этого? До того, как она вообще появилась на звездных картах?       — Представьте себя на моем месте, — в интонации Юппе послышалась если не беспомощность, то глубокая озадаченность. — Я не знаю, чего хочу услышать от вас двоих, или от доктора Кельвина. Знаю только, что услышать мне это больше не от кого.       — Прошу слóва, — по своему обычаю вставил гнусавый физик. — Выдвигались гипотезы о регрессе. Океан вполне мог пройти полный цикл развития, а после дегенерировать обратно.       — Ты притворяешься, что не понимаешь?! — напал кибернетик на товарища. — Ему нужен рецепт, оригинал, чтобы творить, Сарториус, нужен «Адам». Ева не появилась просто так, без Адама. Чем Он обладал до того, как наша цивилизация скрасила Ему одиночество? Сплошная тьма самосозерцания, бесконечная мысль, направленная внутрь. Семнадцать миллионов тон сырья, материала, но ни одного референса, ни одной идеи извне, чтобы изваять что-то, что хотя бы отдаленно будет похоже на человека, — взгляд ненароком притянуло обратно к гиганту. — А это страшно похоже на человека. И «страшно» здесь — самое уместное слово, потому что это ни в коем разе не человек. Лишь что-то страшно похожее.       — Четыреста лет тому назад в туманности с курса мог сбиться корабль, — не сдавался Сарториус, — с живыми или уже погибающими людьми на борту. Какой-нибудь пропавший без вести и давно позабытый — вспомните, сколько таких случаев было в истории астрогации. Мог попасть в ловушку гравитационного поля и потерпеть крушение в плазменном океане. Вот вам и оригиналы. Если бы коллеги из нашего прошлого хоть раз основательно взялись за исследование океанического дна, не исключено, что наткнулись бы на вековые остатки этого гипотетического корабля. Покойный Фехнер, с которым я имею честь разделять научную квалификацию, являлся, положим, не первой жертвой океана, а только пробудил в нем своего рода «забытое воспоминание», сподвиг своей смертью к действию Его «мышечную память». Будь моей стезей физиология, а не физика, я привел бы более точную аналогию, но суть вам, думаю, ясна.       Да вот только последний солярист-физиолог тоже стал жертвой океана. В каком-то смысле о Гибаряне можно было так выражаться: если не в прямом, то в косвенном.       — Что, если это все не так, мой друг?.. — робкий от сомнения, умерил пыл Снаут. — Что, если на самом деле… мы не знаем… вообще ничего? О, великое небо…       Он отвернулся от перил, облокачиваясь на них спиной. Запрокинул голову, зажмурил глаза. Санаторий и сад на Земле.       — Как бы вас ни озадачили эти открытия, коллеги, боюсь, что еще рассказал вам не всё.       — Чего же вы ждете? — прошептал Снаут холодно и без чувства, не глядя в сторону доктора биологии.       — На месте слияния шейного и грудного отделов позвоночника вживлен механический элемент. Он отворяет и затворяет облицованную цилиндрическую полость в спине, ведущую сзади к тому шарообразному органу, который я упоминал. Оттуда изъяли некий стержень, полость служила ему пазом, подогнанным по габаритам. Хочу обратить ваше внимание на вторую половину ракетодрома.       Все это время, как оказалось, не пустовала и взлетная площадка. На стартовом диске высилась невысокая белая ракета, подстрахованная опорными канатами. Понять, что с настоящей ракетой у нее не так много общего, можно было только приглядевшись. Трех больших стертых литер, под наклоном нанесенных на корпус, было не прочесть, разборчивыми остались только шедшие за ними цифры «ноль» и «один».       — В основании, помимо топливного бака, находится резервуар, к которому я еще вернусь, выше следуют ракетные двигатели с выхлопными отверстиями. Входа два: через выдвижную часть стенки и откидной люк. Внутри рассчитанное на человека кресло и панель управления, устройство которой не знакомо ни одному из наших экспертов. Все это оснащено сложной электроникой, функционирующей до сих пор. Отрицать, что это человеческое творение или хотя бы искаженное его подобие, уже невозможно.       — Вы собирались вернуться к резервуару, коллега Юппе.       — Так. Это отдельный от бака резервуар под жидкое газированное вещество. Им же, что выяснилось в результате вскрытия, была наполнена вся кабина, они для чего-то сообщаются системой труб. Субстанция богата аминокислотами и кислородом, по составу роднится с поверхностной плазмой Соляриса. Может даже отражать ее состояние на момент трехсот-четырехсотлетней давности, но об этом, опять же, судить не мне.       Будто бы делая одолжение, Снаут повернулся и тоже прищурился к прямостоящей конструкции.       — Вам интересно слышать, что мы думаем? Так вот знайте: исходя из того, с чем я и Сарториус уже сталкивались, это нисколько не походит на Его проделку. Поймите вы, это слишком… логично, чтобы быть Его детищем. Продумано и правильно. Океан в силах воссоздать женское платье, но не застежку, при помощи которой оно снимется, грудного младенца, но не выражение лица, что было бы ему присуще. «Мимоиды» имитируют летательные аппараты, но не повторят их внутренней организации. Солярис нелепый творец, с привычкой не наделять свои творения деталями, зрящий только в суть, в то, что кажется Ему сутью.       — Вынужден не согласиться с коллегой, — ответил доктор физики, почесав свинцовую седину. — При всем при том нам известно, что строение фантомов, либо же существ F, беспрекословно вторит нашему. Органы, кровь и прочее не требуются им для поддержания жизни, но они все же присутствуют. Океан включил и их тоже, позаботился о том, чтобы они были, хотя мог попросту явить нам какие-нибудь кожаные «пустышки».       Кибернетик вздохнул, не найдя, что ответить. Но спорить все еще хотелось.       — Я молюсь, что вы и ваша группа, Юппе, допустили ошибку в подсчетах. В расчете траектории, в сравнении ДНК и в анализе вещества — во всем сразу. Я помолюсь кому угодно, ущербному богу-океану, «Благовестнику», кому хотите. Уж лучше пусть это будет просчет и существо E, по правде, никакого отношения не будет иметь к Солярису. Поскольку в противном случае мы в самом буквальном смысле этого слова бессильны. Я бы даже сказал, мы впервые в истории соляристики, и космонавтики вообще, бессильны по-настоящему. Вы преподнесли нам этого «соляритянина», величая его прорывом и открытием с большой буквы. Когда по сути своей это самый что ни на есть беспросветный тупик. Пристыдивший и отрезвивший нас тупик, еще раз напомнивший, что все в этой вселенной, все без исключения, лежит за гранью нашего понимания. И чтобы достичь одного только этого тупика, я положил сорок лет своей жизни! Оставшиеся тридцать… нет, я не такой оптимист, оставшиеся двадцать, или хотя бы десять, я не намерен потратить таким же образом. И у меня, честно говоря, нет сил… Бедный Крис, боюсь, его постигнет та же участь, что меня. Уже постигла.       — Значит ли это, что вы…       — Я подаю в отставку. Пора уже Хорьку в родную нору. Посадите меня с кем вздумается: с увечными, с отозванными, с душевно больными — но я полечу домой следующим же рейсом. Если желаете, взгляну с вами на данные, когда их соберут целиком, и скажу, что думаю. Но это будет последнее, что я сделаю для того прокля́того погоста, в который превратилась соляристика как наука.       Старший из троих двинулся с места, но, задержав себя, оглянулся и простоял так еще с полминуты. Добавил следующее, задумчиво:       — Может, Он всегда знал о нас. Это мы только недавно разглядели оба Его солнца за созвездием Ориона. А Он знал о нашем существовании с самого начала, в насмешку посылал нам наши изуродованные, преувеличенные копии, из которых мы пока нашли только одну. Быть может, Он вообще всю вселенную видит. Или осязает, или слышит, только лишь притворяется перед нами недоразвитым. Я сам разубеждал в этом Кельвина, но все наши муки с существами F по-прежнему могут быть Его сознательным намерением. Вы скажете, это проекция людской психики на Его поведение, но узнаем ли мы когда-нибудь наверняка? В этом и дело. Ignoramus et ignorabimus. Когда минет пятнадцать лет и вы тоже начнете стареть, как я, объявится еще один «Благовестник», «Благовестник-02» или невесть что. Одна загадка сменится другой, и все добытые ответы вновь потеряют значение. Ваш «Непобедимый», Юппе, насколько помню, по итогу отступил с Региса. Рано или поздно вам придется отступить и здесь. Проглотить свою гордость и отступить. Такова реальность окружающего нас космоса, реальность мира за пределами Земли, которую нашему виду никогда не следовало покидать.       С этими словами он удалился назад в рубку. Двое остались.       — На вас, коллега Сарториус, я по-прежнему могу рассчитывать?       Седеющий ученый ответил кивком.       — Тогда скажу то, чего не успел сказать доктору Снауту, хотя это и не повлияло бы на его решение. «Непобедимый» переброшен к Альфе Водолея. Вместе с «Улиссом» его укомплектовывают для соляристической экспедиции, первой за многие годы. В свете недавних открытий, Институт прекрасно осознаёт, какие риски это за собой повлечет. В качестве минимальной меры предосторожности планируется снарядить каждого участника нейтринным дестабилизатором, по типу того, который разработали вы. Скажите, это представляется вам возможным?       — Вполне так, — он похлопал себя по карману в поле́ халата, где забрякало что-то маленькое и металлическое. — Рабочий экземпляр у меня с собой. Если предоставите мне лабораторию и людей, в кратчайшие сроки будем готовы выпустить целую серию.       — Это отрадно слышать. Я уведомлю Совет.