несерьёзно

высокий морально, едва достаю до твоей головы рукой в жизни. думаешь, это помешает мне вести? быть главнее. подчинять и ломать. ты привык к моей пассивности, каким же это будет для тебя сюрпризом... представляю, и на щеках сразу расцветает болезненный румянец. обрати на меня внимание?

глупому фанатизму не суждено было перейти во что-то большее, но чудеса случаются с теми, кто этого в действительности желает. кто не слабый и бесхарактерный, а кто лишь скрывает своё нутро под пассивной оболочкой. акуме нравится обманывать ожидания, он настоящий демон во плоти, не то, что курсед. тот лишь выглядит пиздатым, уверенным в себе, а как получает ответные взгляды и поглаживания – сразу заднюю, сразу неловкие попытки завести разговор ни о чём. это въебывает, бьёт по голове чувством настолько пьянящим, что шипят даже в ушах пузырики шампанского, и на языке раскрывается разноцветный вкус. ждать акуме сложно. он на то и демон, на то – совратитель, но курсед кажется слишком невинным, несмотря на все его действия. одного неловкого «мужик, ты чего?..» было достаточно, чтобы прекратить любые доебы и отстраниться с тихим вздохом. серёже давно хочется большего, чем простые неловкие взгляды. он не сближался ради этой дружбы, он сближался ради прикосновений, чувств и больного обожания от того, за кем следил столь долгое время. ночами не спал, смотрел стримы, слушал голос и всё представлял, как ахуенно им будет вместе, как они будут ладить, как будут жить вместе, как кир обязательно влюбится в него и будет тайно желать... но пока всё так, как есть, и несколько месяцев он терпит, связывая себе руки крепкими верёвками ожидания. яйца за рога вновь брать акуме, грубо валить курседа на мягкую кровать и вжимать в неё с победной улыбкой. вся атмосфера глупой игры в миг расстворилась, кир прячет глаза в волосах и лежит, выжидает, смотрит. отчего не отстраняется? нравится? ждал этого? не понять. блядские волосы раздражают, и акума, не думая долго, решает их убрать. – че ты делаешь, долбоеб? – собираюсь тебя трахнуть. воцаряется неловкое молчание. видно, курсед мечется между простой шуткой и жестокой реальностью, и акума нагло этим замешательством пользуется. дохляки они оба, но отстатки мышц все равно позволили резво перевернуть кира на живот и ткнуть носом в подушку, не позволяя набрать в лёгкие столь желанного воздуха. до дрожащих рук нравится ощущение сопротивления. курсед делает это слабо, словно не веря, что друг может с ним так поступать, а акума пользуется этим и лишь сильнее давит, заставляет активнее бороться за свою жизнь, но прерывает любые попытки отстраниться или повернуть голову. в глазах уже туман удовольствия, сопротивление всё сильнее, и первое проявление пощады на сегодня – возможность вздохнуть. кир делает это как ребёнок, распаковывающий желанную игрушку, с таким восторгом и благодарностью, что удовольствия вниз отливает всё больше. ещё и другие потоки добавляются, ведь несмотря на нынешнюю свободу, с места курсед не сдвинулся. – суке понравилось. всё ещё лежит в одной позе. лишь шумное дыхание свидетельствует о том, что не сдох, просто въебало настолько, что даже понравилось. – это... просто пиздец, я подумал, что сейчас умру... – в трусы там уже кончил, ага? – ага... мечтай. но теория интересная. акума даже не думает слишком долго, сразу в голову закрадывается вполне понятное желание поставить друга на колени. медленно провести пальцами по позвоночнику, надавить чуть, заставить сильнее прогнуться, пошире раздвинуть худые ножки... о, курсед, должно быть, всё это время жаждал его одного, раз позволяет всё это осуществить, но любоптыную голову всё равно поворачивает. – ты ж несерьёзно, а? мне чёт ссыкотно. – я серьёзно. ебливая застёжка на чужих штанах раздражает, особенно надобность с ней разбираться, но курсед сегодня сам ни под каким дулом этого не сделает, хоть танк к голове приставь. ждать стало уже просто невозможно, желание выросло до своего предела и вылилось в то, что есть сейчас. плевать, что произойдёт потом, плевать, будут они рядом или нет. цели свои он знал с самого начала, как и сейчас знает, на что идёт. – не-не-не, погоди, блять, куда ты лезешь? чуть стянутые штаны отлично фиксируют ноги, сильно сокращая любую возможность брыкаться, но курсед всё равно пытается, пускай и начал делать это только сейчас. видно, понял, в какую ловушку угодил, но уже слишком поздно. акума его не отпустит. и даже когда кир всем торсом разворачивается, чтобы серёжу от себя отпихнуть, тут же получает по лицу в такой силой, с которой и сам хотел ударить, дабы освободиться от столь назойливого товарища. сильно акума не вглядывался, может, нос разбил бедняге и он теперь кровью истекает, но судя по тому, что он затих, стало больно. боксеры висят безвольной тряпкой на бёдрах, словно больше никогда нужны не будут, пока кир болезненно стонет и цепляется за свою подушку. сопротивления бесполезны? нет. хочется ли ему этого? тоже нет. так почему не видно новых брыканий, попыток вырваться или отстраниться, когда с ним поступают так уебищно, словно и не было этой дружбы вовсе? словно всё было ложью, сотканной из красивейших нитей просто для того, чтобы было. – не ной. попытайся хоть удовольствие получить. – какое же ты уебище, серёжа... от проникновения для одного приятного мало, а для другого – целый взрыв. наконец ощущение того, что желаемым было столь долгое время, о чем он думал в своих самых приятных снах, что считал абсолютно нереальным до этого момента. курсед словно разрешил ему воспользоваться собой, и можно ли терять такую возможность? нет. привыкнуть поэтому и не даёт, сразу начинает двигаться, придерживая друга за бёдра. узкость кружит голову, всё новый вдох удовольствия изо рта вылетает. серёжа даже успевает расслабиться, полностью отдаться процессу, поэтому и упускает момент, с которого кир возобновляет свои сопротивления. ослабшие, видно, он боится нового удара, и акума его не нанесёт. лишь схватит за самые корни волос, оттянет, поцарапает кожу головы и медленно двинет к подушке. сопротивление возрастает, как и скорость толчков, курсед уже задыхается, а серёжа ловит этот момент и резким ударом отправляет в нокаут, грубо вдавливая лицом в подушку вновь. кир выдавливает из себя невнятный мат, верно теряя и без того малые остатки кислорода, а нового в лёгкие всё не поступает. его почти что выворачивает от желания вздохнуть, он даже сопротивления свои прекращает и теперь лежит покорно, разве что втянуть кислород всё ещё пытается. увы, через ткань его проходит слишком мало, что и вынуждает цепляться за простынь пальцами, в агонии сжимая её с такой силой, что на лице её ощутить бы точно не хотелось, но долго такое состояние не продолжается. акума наконец изливается, делает это по-наплевательски во внутрь и почти сразу, как удовольствие догоняет, отпихивает от себя ослабшее тело. кир вздыхает, пытается прокашляться, и даже не пытается прикрыть стоящий член хотя бы ладонью.

въебало.

– ...съедешь в ближайшее время. как и предполагалось, абсолютно всё теперь разрушено, но к такому факту ни капли грусти или сожаления. курсед лежит перед ним почти голый, со взглядом таким безжизненным и пустым, что становится даже жаль беднягу. видно, сильно переживает из-за столь своеобразного предательства, пускай и член стоит, пускай и зашла эта грубость. для него лучшее решение сейчас – убежать и скрыться, а не пытаться дальше взаимодействовать с грубо разрушившим всё доверие человеком. – съеду.