dunkel

«Сентябрь 1940 года» «Дорогая Бриджит, Мне очень тяжело писать это письмо, но я хочу быть честным с тобой. Меня снова вызвали на допрос. Почти год этого кошмара не было и в один весенний день я оказался там. Я не хочу пугать тебя, но это правда, и мне нужно, чтобы ты знала. Однажды вечером, когда магазин почти закрылся, в дверь постучали. Я, понимая опасность, быстро спрятал евреев в потайное помещение. Но, когда я открыл дверь, на пороге стояли несколько солдат СС. Их лица были серьезными, а тон — угрюмым. Солдат, самодовольно усмехаясь, спросил о магазине, искал ли он какие-то нарушения. Я, старался сохранить спокойствие, предложил им товары, но сердце колотилось от страха. Один из солдат заметил мое странное поведение и, не теряя времени, велел войти внутрь. В этот момент в магазине раздался шум — один из спрятанных людей случайно задел полку. Солдаты вскочили, повалив товары, и вскоре обнаружили тайник. Я бросился к ним, пытаясь защитить евреев, но меня схватили и вывели на улицу. На улице воздух был наполнен напряжением, и я чувствовал, как сердце колотится в груди. Солдаты грубо толкнули меня к стене, и я, пытаясь сохранить самообладание, осмотрелся в поисках помощи. Вокруг были только испуганные лица, которые укрывались от взгляда военных. Я слышал крики из магазина — это были голоса тех, кто искал убежище. Моя душа разрывалась от безысходности. Что с ними стало я не знаю, но в этот же вечер меня доставили в гестапо. Допросы были мучительными: солдаты пытались выяснить, сколько людей я прятал, как они попали сюда и все интересующие их вопросы. Я не знаю как смог выжить, после сильнейших избиений. Отделался переломом руки и глубокими садинами по спине. Это было ужасно. Каждый солдат выкуривал сигарету и тушил ее об мою спину, которая была вся в жгучих царапинах от кнута. Мне сказали, что это самые легкие пытки, которые они могли сделать со мной. Скоро меня отправят в лагерь. Я не знаю в какой. Либо повесят… Возможно это мое последнее письмо, которое я смогу написать и самые последние слова, которые я смогу тебе сказать. Пожалуйста, береги себя и не переживай слишком сильно за меня. Я хочу, чтобы ты продолжала заниматься тем, что приносит тебе радость. Помни о том, что я всегда был и буду рядом с тобой, даже в такие трудные времена. Твоя жизнь должна продолжаться и я надеюсь, что на твоем пути повстречается хороший мужчина, который будет тебя сильно любить точно также как твой отец. Береги себя и свои мечты. Я горжусь тобой и всегда буду помнить о лучшем, что у нас было. С любовью, Твой папа.» — Как мило, — с иронией произнес Хельштром после прочтения этого письма. На лице майора появилась улыбка, а затем раздался громкий смех, который, казалось, наполнял комнату холодным эхом. У него не было никакого сочувствия после прочтения. Он спрятал письмо в ящик стола, словно это было что-то грязное и отвратительное, и налил себе коньяк. Присев в свое кресло, он стал обдумывать прочитанное. — Как же наивно, — подумал он, поднося бокал к губам. В его глазах отражалась не только ирония, но и глубокое презрение к этому идеализированному образу отца. Не может быть, чтобы отец Хартманн оказался изменником своей Родине. Эта мысль была невыносимой. Он не скрывал своих взглядов от дочери; наоборот, гордился тем, что воспитывал ее в духе преданности Германии. Зная, что она общается с верхушкой Третьего рейха, он подвергал ее опасности, описывая подробности о своем задержании. Хельштром вспомнил, как Хартманн рассказывала об отцовских взглядах на политику и о том, как важно оставаться верным своим убеждениям. Он не мог представить, что тот мог бы предать все, во что верил. Но если это правда? Если письмо действительно свидетельствовало о его измене, то что это значит для его дочери? Он налил еще немного коньяка, чувствуя, как алкоголь разливается по его венам, придавая смелости. Хельштром знал, что должен выяснить правду. Он не мог позволить себе доверять только тому, что было написано на бумаге. Собравшись с мыслями, он решил поговорить с другом из Берлина — человеком, которому доверял больше всего в этом мире. Этот контакт был ценен не только из-за информации, но и благодаря тому, что друг всегда оставался на стороне правды, даже когда это было неудобно. Хельштром знал, что его друг имеет связи в высоких кругах и сможет узнать больше о ситуации с Хартманном. Он поднялся с кресла и подошел к карте на стене. Указательными пальцами провел по маршруту до Берлина, представляя себе предстоящую поездку. *** Очередной вечер Геббельса. Важные особы будут присутствовать там. В зале, украшенном по последнему слову искусства, царила атмосфера ожидания. Высокие гости, среди которых были партийные функционеры, художники и представители интеллигенции, собирались обсудить новые культурные инициативы на фоне политической напряженности в стране. На стенах висели портреты великих немецких мыслителей и художников, а в центре зала располагалась сцена, на которой должны были выступить известные артисты и музыканты. Геббельс, как всегда, был в центре внимания — его красноречие и умение манипулировать публикой привлекали взгляды всех присутствующих. Так же на вечере присутствовал Герман Геринг, который был приглашен как почетный гость. Он не мог отказать своему другу и поэтому приехал. *** Ожидание утомляет. Утомляет Хельштрома, который хочет поскорее встретиться с Бриджит. Он мечтает о том мгновении, когда их взгляды встретятся, и все вокруг исчезнет. Он представляет, как резко притянет её к себе, как её дыхание смешается с его, а затем, наклонившись, нежно поцелует её. Они не виделись месяц. Она почти не выходила на улицу из-за травмы ноги. Премьер-министр в это время находился в Германии и Бриджит взяла себе перерыв от съёмок и вечных торжественных вечеров на которых она была обязана присутствовать. Дитер был погружен в работу, что забыл о своей поездке в Берлин. Работа с документами, допросы, встречи с офицерами и немного свободного времени, которое он тратил на обед. Стабильно поздней ночью он возвращался с работы домой. В машине он мог находиться в раздумьях о Хартманн. Он скучал по ней и хотел встретиться, но времени никогда не хватало. Парой он проклинал себя и эту работу. В его мыслях она всегда была центром вселенной — её светлые волосы, которые мягко касаются её плеч, её смех, который звучит как музыка, и те моменты, когда они были вместе, забыв обо всем на свете. Каждый раз, когда он думает о ней, его сердце замирает от волнения и ожидания. Хельштром ловит себя на том, что теряет нить разговора с окружающими. Он не слышит их слов, не видит их жестов — всё его внимание сосредоточено на Бриджит. Герман видевший состояние майора хотел ему помочь. Он постоянно проезжал возле дома Хартманн и останавливался. Ее окно всегда было открыто, а тюль вырывался наружу, развиваясь на ветру. Она либо читала, либо пила чай и слушала радио. Так проходил ее вечер. Герман каждый день проезжал мимо ее дома, даже когда понимал, что майор уснул. Он стоял так пять минут и уезжал. Они ни разу не увиделись. Хартманн никогда не выглядывала в окно, а Хельштром от усталости засыпал либо лежал закрытыми глазами, погружаясь в свои мысли. Его не заботило, что водитель останавливался на пол пути. Герман чувствовал себя странно, наблюдая за жизнью Хартманн издалека. Он понимал, что это было неправильно — следить за ней, как за незнакомкой, но в его сердце возникло желание защитить её, помочь ей и, возможно, даже стать связующим звеном между ней и майором Хельштромом. Каждый вечер, проезжая мимо её дома, он ощущал, как его собственные чувства становятся всё более запутанными. Хартманн была для него загадкой. Он знал о её увлечении книгами, о том, как она часто погружалась в свои мысли, сидя у окна с чашкой чая. Но он также понимал, что за её спокойной внешностью скрывается тоска по человеку, который, похоже, не мог уделить ей времени. Герман чувствовал себя наблюдателем в этой мелодии одиночества и любви. Однажды, когда он снова остановился у её дома, ему пришла в голову идея. Он решил написать Хартманн письмо — простое, но искреннее. В нём он выразил свои мысли о том, как важно ценить моменты счастья и не ждать, пока они сами придут. Он также упомянул о майоре, о его трудной работе. Герман оставил письмо в почтовом ящике Хартманн и уехал, чувствуя легкость на душе. Он надеялся, что это сообщение как-то изменит ситуацию. Возможно, оно заставит Хартманн задуматься о своих чувствах и о том, что она может сделать для своего счастья. На следующий день Герман снова проехал мимо её дома. Он заметил, что окно было закрыто. Это его насторожило. Он продолжал ездить мимо, но каждый раз не находил её у окна. Прошло несколько дней, и Герман начал беспокоиться. Возможно, письмо не дошло до неё? Или же она просто не хотела больше показываться на глаза? Хельштром уехал. В Берлине его ждала новая работа и встреча с другом, который узнал все об отце Бриджит. — Здравствуй, Альбрехт! — радостно обнял друга Хельштром. — Дитер! Как давно мы не виделись! — ответил Альбрехт с улыбкой. — Ты возмужал, — подметил Дитер, отступив на шаг, чтобы лучше рассмотреть друга. — Ну, а как же! Это всё работа, — с легкой усмешкой сказал Альбрехт. — Давно мы не виделись. Давай где-нибудь посидим и поговорим о жизни. Дела подождут. Хельштром был очень рад видеть Альбрехта, но он сюда приехал не для того чтобы говорить по душам, а по работе. Он хотел отказаться и перейти к делу, но словил себя на мысли, что прошло четыре года с их последней встречи. За это время многое изменилось. — Хорошо, — согласился Хельштром, чувствуя, как его напряжение немного уходит. — Я знаю отличное место неподалеку. Они направились в бар, расположенный на окраине Берлина. Сев за столик у окна, они заказали по стакану пива и начали обсуждать последние события в их жизнях. — Как дела на новом месте? — спросил Альбрехт, откидываясь на спинку стула. — Слышал, ты теперь работаешь с Геббельсом? — Да, — ответил Хельштром, потирая виски. — Это непросто, но интересно. — А у меня семья. Любимая жена и две лапочки доченьки, — с гордостью произнёс Альбрехт. — Да ты что! — Хельштром удивился и с восхищением посмотрел на друга. — Девочки — это хорошо. Не завидую их «женихам». — Почему это? — с улыбкой спросил Альбрехт. — Отец не подпустит, — со смешком ответил Дитер. — Да ну тебя! — ударив по плечу друга, сказал Альбрехт. — Хотя знаешь, когда я был сам пацаном и бегал за девчонками, а отцы не пускали их гулять со мной, я не понимал, почему так. А сейчас прекрасно понимаю их. Девочки еще маленькие, но уже проводят время с мальчиками. Если на их пути повстречается какой-то подонок и тронет их пальцем, выверну ему ноги. Хельштром внимательно слушал Альбрехта, попивая пиво. — А ты их воспитывай хорошо, чтобы цену себе знали. Их же мама сделала правильный выбор, выбрав тебя, — сказал Хельштром, намекая на Альбрехта. — Конечно, — с довольной улыбкой подтвердил тот. Настало молчание, которое продолжилось недолго и было прервано Альбрехтом. — А ты всегда хотел мальчика, — сказал он, делая глоток свежего пива. — А что у тебя с личной жизнью? Есть кто-то особенный? Хельштром на мгновение замялся. Мысли о Бриджит всколыхнули в нём целую гамму чувств, но он не был готов делиться ими с другом. — Пока нет, — ответил он, стараясь звучать уверенно. — Работы много, времени на личную жизнь не хватает. Альбрехт кивнул, но его взгляд стал более настороженным. — Ты ведь знаешь, что время летит быстро? Не упусти свой шанс. Иногда нужно просто рискнуть и открыться кому-то. Хельштром вздохнул и посмотрел в окно. За стеклом мимо проходили люди, спеша по своим делам. Он понимал, что Альбрехт прав. — Да, ты прав. Просто… иногда сложно найти время и место для таких разговоров. — Я понимаю, — сказал Альбрехт, наклонившись ближе. — Но если у тебя есть кто-то на примете, не бойся сделать шаг навстречу. Хельштром усмехнулся. Альбрехт поднял бокал. — За смелость! И за твою будущую личную жизнь! Хельштром улыбнулся и чокнулся с другом.