Скопление Плеяды (М45)

Ee губы — мои, я пил, пил, отрывался, молча смотрел в распахнутые мне глаза — и опять...

***

      Осень всегда приходит неожиданно.        Рейра прижимается лбом к холодному стеклу окна. Смотрит на размытую дождевыми каплями улицу, различая только ржавчину осенних листьев и тусклые серые полосы — вроде бы, это небо. Там, наверное, холодно, но и в комнате малым теплее. На теле — только короткие велосипедки и бесшовный топ, и надо бы по-честному одеться, чтобы не простыть. Но Рейре пока что все равно.        Пока что.        — Я пойду в магазин, — в комнату заглядывает Моника. Ее кудрявая голова режет склеры глаз ослепительным золотым. Нос, покрытый россыпью веснушек, капризно сморщен — подруга, с которой она снимает квартиру, холод на дух не выносит. Поэтому ее редко когда увидишь на территории Рейры. — Тебе что-нибудь нужно?       Рейра открывает рот, но ее прерывает громкая трель дверного звонка. И дыхание ее неожиданно теряется где-то между легкими и глоткой, сердце замирает, скукоживается. 

      в надежде на

      Рейре теперь не все равно на холод своего тела. Она ему рада — если с порога не получится обняться, то после первого прикосновения — уж точно.        Моника кидает на Рейру многозначительный взгляд и молча идет открывать дверь. Тоже знает. Вообще, она его не любит. И своей откровенной неприязни не скрывает. Но ради Рейры терпит. Идет на уступки или выступает посредником, если ссора между ними слишком сильная. Смягчает, сглаживает углы.        Прямо как сейчас.        А у Рейры сердце бьется в ребра раненой птицей, кричит, — безмолвно, но надрывно, — не зная, куда деться, где спрятаться, как выдержать натиск обжигающих до сладостной боли чувств. От этого неожиданная слабость во всем теле, кусачая дрожь; хочется зацепиться за что-нибудь, но даже пальцы отказываются слушаться или элементарно разгибаться по воле хозяйки.       Поэтому Рейра продолжает сидеть. И ждать. Ждать, ждать, ждать. Вслушиваться, чтобы хотя краем слуха уловить его голос.        — Я к Рейре, — говорит он там, за стеной. — Она дома?        Рейра слышит, как Моника шуршит своей курткой и буркает злобно «подвинься», игнорируя вопрос. Чиркает молния. Кажется, она обувается. И молчит. А он все еще там, не входит без приглашения, хотя точно знает, что она дома.        Дает ей время подготовиться. Или не ей, а самому себе.        — Дома, — отвечает Моника спустя минуту, растянувшуюся по ощущениям на целую вечность. — В своей комнате. И будь добр, больше не веди себя с ней как мудак.        — Я учту, — говорит он.        И все не идет к ней, в ее объятия.        А Рейре холодно, и сейчас на этот холод ей не все равно.        Согреет. Он согреет. Пусть он согреет.        Он ждет, когда уйдет Моника. Ждет, когда они останутся наедине. Либо чтобы в очередной раз выяснить отношения разговором, либо чтобы…       Рейра не успевает додумать. Он вырастает на пороге комнаты совершенно неожиданно. Черное пальто, черный пуловер, черные брюки — слишком много черного. В широкий разрез с копной белоснежных волос.        Как и во взгляде — слишком много всего, чтобы дать этому точное определение. Описание. Характеристику.        Рейра приоткрывает губы, но не для того, чтобы сказать ему что-то или назвать его имя. Знает, что бесполезно. Оказывается права, когда он подходит к ней за какую-то долю секунды, скидывая на ходу мокрое пальто на пол. Походит так быстро, что зрение на секунду омывает сплошным черным, сердце и разум синхронно сбиваются с толку.        Но когда он накрывает ее губы своими, становится все равно.        Он пахнет бергамотом, кедром и кожей. Осенью, сбитыми до крови костяшками, кофе, горькими сигаретами и прелыми листьями. Самой огромной ошибкой. Самым желанным проклятием.        Его руки скользят по ней жаром раскаленного лезвия, оставляют невидимые ожоги — внутренности от полярности ощущений сводит в болезненно-сладком спазме, грудь теснит. Его ладони огромные, напористые, прикосновения жадные, смазанные от торопливости. Это несвойственная ему черта выдает его внутреннее состояние с потрохами.        Скучал. Он тоже скучал по ней.        И Рейра не выдерживает.        Сама вмазывается в его грудь своим телом, беспорядочно шарит руками по телу — от шеи по спине вниз, торопливо на грудь, снова шея, вверх к влажным от дождя волосам, на щеки… И дыхание так нелепо сбивается, когда его язык оглаживает ее губы и скользит в рот. Как и мысли: сознание не волнуют больше сверлящие виски мысли, мнимое спокойствие не протыкают отравленной иглой, боль не сотрясает кипящую голову.       Только он. Только он один.        Захватнические поцелуи стекают с губ на щеки, подпаливают разгоряченную кожу сильнее, тут же прижигают. Кажется, жидкая соль, которой он делится легким прикосновением губ к губам, собрана драгоценными стеклышками с ее мраморных скул и дуг загибающихся вверх ресниц. Кожу пощипывает, тянет, но Рейра продолжает пытку, мелко обкусывая собственные губы, пока чужие ласкают ее шею и обнаженные ключицы. Попеременно — то грубо, чуть ли не до укусов, то нежно, заботливо, обводя линии тонких выпирающих костей.        Болезненный засос расцветает бутоном на сгибе плеча и шеи — место, в которое он чаще всего целует ее.        В это мгновение Рейра не выдерживает: упирается ладонями в чужие плечи, ерзает по широкому подоконнику, стараясь отстраниться. Ей не дает сомкнувшиеся вокруг талии руки — не притягивают обратно, но и не отпускают.        Не дает выстроить хоть какую-то дистанцию.        — Сайлас. Ты…        — Кажется, твоя подруга не слишком меня любит, — обрывает он, как делает всегда, когда не хочет о чем-то говорить. — Я настолько ужасен?       Рейра чувствует, как в глазах закипают предательские слезы. С ним всегда так — странно, сладко, горько, безумно. Каждая ссора, избыток чувств, жаркие всплески эмоций…       — Да, — срывается хриплым голосом с губ. — Ты ужасен, Сайлас.        И, схватив дрожащими руками за пуловер на груди, она тянет голову вверх прижимается к нему жарким поцелуем.        — Ты слишком добрая, Рейра, — шепчет он между секундами, свободными от поцелуев.        Но это неправда. От собственной ненасытности и становится дурно.        От собственной глупости.        От собственных чувств.        От самой себя.       И так хорошо одновременно.        Дело не в том, что она добра к нему. Дело в том, что неумеренно, отчаянно влюблена в него.        Слишком отчаянно.        Слишком.