Навылет

На выходе Хаширама тормозит, и Мадаре приходится подтолкнуть его к двери. — Пойдём, — повторяет он. — Пойдём. Хаширама тяжело вздыхает, и всё же выходит за дверь, Мадара закрывает квартиру. Они спускаются по лестнице в абсолютной тишине, которая не то чтобы давит, но ощущается некомфортно. С Хаширамой хорошо молчать, Мадара знает это как никто другой. Но явно не сейчас. Это не уютное молчание, а такое, от которого на душе скребут кошки. Оказавшись на улице, Хаширама жмурится тут же, и Мадара качает головой. — Совсем одичал уже, — комментирует он, и берёт Хашираму под локоть. Тот ничего не говорит, крутит головой по сторонам, Мадара уводит его по дорожке в парк. Здесь хорошо: людей почти нет, сделана отдельная дорожка для велосипедистов, деревьев много, и все они высокие, с мощными стволами и густыми ветвями. Они проходят достаточно глубоко, прежде чем Хаширама останавливается. Мадара смотрит на него: Хаширама выглядит в лесу максимально уместно, органично. Наверное, в прошлой жизни Хаширама был друидом или шаманом, или кем-то вроде этого, потому что никак иначе нельзя объяснить, почему Хаширама нигде не ощущается настолько органично, как в лесу. Они идут по дорожке, и Хаширама внезапно спрашивает: — Почему мы так и не завели собаку? Мадара останавливается. Зачёсывает назад чёлку и хмурится, понимая, что все резинки для волос оставил дома. Замирает, видя, как Хаширама на него смотрит: внимательно следит за движениями и сглатывает. Его кадык дёргается, и Мадара в очередной раз залипает. Приходится сконцентрироваться, чтобы понять, о чём Хаширама его спрашивал. Тот молча стягивает со своей ладони резинку и отдаёт ему. Мадара фыркает, зажав резинку зубами, начинает собирать волосы, отвечая на заданный недавно вопрос: — Решили, что пока не время. Уже не помню, почему. Воображение тут же подкидывает картины несостоявшегося будущего: Хаширама бегает по лесу, солнце переливается в его волосах, делая каштановый оттенок ещё более насыщенным, близким к медному даже. Где-то в ногах у Хаширамы крутится пёс и смотрит на Мадару своими огромными глазами. Почему-то Мадара видит у них мопса, и не может не усмехнуться. — Я бы назвал его Тобирамой, — делится он сразу. — Мада-а-ара, — выдыхает Хаширама и качает головой. — Ну а что, твой брат всю дорогу любил совать свой нос куда можно и куда нельзя. Представляю его лицо, когда он бы узнал, что в мире существует мопс, названный в его честь! — Мадара! — возмущается Хаширама, а Мадара смеётся. — Он просил тебя обозначиться, когда ты в себя придёшь, — говорит Мадара серьёзно, а Хаширама отмахивается: — Напиши ему сам. Вам двоим давно не мешает найти общий язык. — Ты за кого меня держишь, Сенджу? — вскидывает брови Мадара, подходя к нему ближе. — Со своей секретаршей перепутал? Он продолжает наступать, Хаширама упирается спиной в дерево и нервно облизывает губы. Мадара подаётся ещё ближе, тянется к нему. Он кладёт ладонь Хашираме на грудь; она прерывисто вздымается и опадает, и там, где-то под клеткой из рёбер, Мадара чувствует биение его сердца. Как заполошная птица, ей-Богу. — Мадара, — тихо говорит Хаширама, и Мадара не может понять, чего именно в этой короткой фразе больше: просьбы остановиться или не останавливаться. Он выдыхает, опускает руку и проводит носом Хашираме по шее вдоль уха, целует его в щёку. Хочет отстраниться, но Хаширама внезапно обнимает его обеими руками, прижимая к себе. — Я до сих пор не верю, — его голос прерывается, — не верю, что ты рядом. Мадара обнимает Хашираму в ответ и шепчет ему на ухо. Тихо, так, чтобы его слова услышал только он; будто до сердца пытается добраться, достучаться: — Я с тобой. Я рядом. Теперь уже он прижимает Хашираму к себе, бережно, как самое драгоценное сокровище в своей жизни, но в то же время сильно, не давая сбежать. Он вдыхает его запах и думает о том, что чуть не сдох заживо без Хаширамы за эти полгода. Это. Слишком. Долго. Просто нечеловечески. Они стоят так какое-то время, а потом Хаширама произносит: — Тут рядом есть место. Его дыхание щекочет Мадаре ухо, он отстраняется, размыкая объятия. Берёт руку Хаширамы в свою, целует костяшки и смотрит на него, взглядом понукая продолжать. — В общем, я бы хотел сходить туда вместе с тобой. Мадара даже не думает над ответом: — Конечно, давай сходим. — Тут недалеко, — говорит Хаширама, поворачивая голову в сторону. Мадара кивает и снова берёт его за руку.

***

Девушка за баром встряхивает медными волосами и поднимает на них взгляд. Мадара округляет глаза, та ехидно скалится ему в ответ, а потом поворачивается к Хашираме, и её лицо моментально разглаживается, становится приветливым и даже милым. — Хаширама-сан, — обворожительно улыбается она ему, — Вас давно не было видно. — Привет, Мэй, — возвращается ей улыбку Хаширама. — Угловой столик в дальней?.. — Он свободен, Хаширама-сан. Вам как обычно? Хаширама кивает и тянет Мадару за локоть, но тот не двигается с места. — Тебя Итачи по всей Йокогаме ищет, — цедит он, не сводя с Мэй разъярённого взгляда. Она хмыкает и облокачивается на барную стойку, корпусом подаваясь к Мадаре ближе. Её улыбка медленно превращается в оскал, и Мэй произносит, чеканя каждое слово, будто сцеживает яд изнутри: — Хуёво ищет. Ведь я в Токио. Мадаре очень хочется разбить это кажущееся миловидным лицо, но очень не хочется портить их с Хаширамой вечер. Хаширама, будто почувствовав, как накалилась атмосфера, аккуратно проводит ладонью Мадаре по предплечью, дотрагивается до ладони и переплетает их пальцы. Пелена ярости немного спадает, Мадара встряхивает головой. Место, куда Хаширама его привёл, оказалось кальянной, расположенной в подвале соседнего дома. В целом, место было довольно уютным, и не последнюю роль в этом сыграло разделение на зоны внутри комнат каждая — была отгорожена плотными шторами в восточном стиле. Мадара сразу понял, почему Хашираме понравилось здесь: пол был устлан пушистым ковром, вместо диванчиков использовались подушки, и невысокий столик в углу дополнял картину. Они садятся, Хаширама не сводит с него настороженного взгляда. Мадара вздыхает и начинает объяснять: — Я знаю её мать. Вместе проходили курсы по повышению квалификации, и, скажу прямо, крови она тогда инструкторам сожрала много. Впрочем, у неё прирождённый талант — стрелок от Бога, я ни разу не видел настолько филигранной техники. Ей бы снайпером работать, а не сыщиком, говоря откровенно. Мадара вспоминает, с каким расслабленным выражением лица Дилан Дрейман собирала и разбирала огнестрел, периодически любовно его оглаживая. В программе был также курс по владению холодным оружием, и в тот день Мадара порадовался, что в паре с ним работала не коллега из Йокогамы. Потому что при работе с ножами лицо Дилан преображалось тут же, становилось сосредоточенным и даже кровожадным в каком-то смысле. Это выглядело по-настоящему жутко, особенно, когда удалось прочувствовать весь контраст. Из раздумий его выводит тихий голос Хаширамы: — Мэй стала для меня персональным спасением, после того как ты… Как мы… Хаширама возится рядом, скрещивает ноги, усаживаясь, и Мадара кладёт ему ладонь на колено и успокаивающе поглаживает. Я рядом. Я больше не оставлю тебя. — В общем, здесь мне удавалось расслабиться и не думать. Ни о чём не думать. Просто выдохнуть и, знаешь, жить. Хотя бы просто заземлиться в настоящем моменте, понимаешь? Хаширама волнуется, Мадара слышит это по голосу — в некоторые моменты он едва заметно дрожит, выдавая переживания Хаширамы с головой. Мадара смещается, меняя позу: садится напротив Хаширамы, тоже скрещивая ноги и берёт его за руку. Тот расслабляется, и Мадара свободной рукой в очередной раз убирает выбившуюся прядь Хашираме за ухо и ставит локоть на колено, подпирая щёку. — Она… Она постоянно разговаривала со мной. Знаешь, обо всём. О всякой ничего не значащей чепухе, о погоде за окном, о том, какие сериалы посмотрела недавно, интересовалась, какие книги я прочитал, много рассказывала про свою семью. И много спрашивала у меня про меня. — Ты ей рассказал? — Всё как на духу выложил. Даже как-то неловко было. — Тебе нужно было с кем-то поговорить, — говорит Мадара осторожно. Его самого, конечно, чуть ли не от злости трясёт при мысли о том, что Хаширама с кем-то обсуждал… Святое, сокровенное. Их. Такие вещи он может обсуждать с Мадарой и только с ним, а не с какой-то посторонней девчонкой. — Да, нужно. Но я всё равно чувствую себя предателем. Знаешь, это было тяжело. Потому что я привык разговаривать с тобой и только с тобой. И мне не нужно было никогда ни с кем. То есть… — Я знаю, Хаширама. Я знаю. Мадара несильно сдавливает его руку, и Хаширама поднимает на него абсолютно несчастные глаза. — Мне так тебя не хватало. Я так хотел обсудить с тобой всё. Высказаться именно тебе. Каждый раз, когда меня несло, и я топил Мэй в потоке откровений, мне было так одиноко и так тоскливо. Мне не хватало тебя, я хотел обсуждать всё это с тобой. Но тебя не было рядом, Мадара. Не было, — заканчивает Хаширама тихо. Мадара чувствует себя паршиво. Ему Хаширамы не хватало тоже, и в какой-то момент показалось, что Мадара натурально сходит с ума, засыпая и просыпаясь один в холодной постели и абсолютно безжизненной квартире. Порой он делал две кружки чая, одну брал себе, вторую ставил напротив и начинал разговаривать. Разговаривать с Хаширамой, которого не было. Тут Хаширама был прав: они с Мадарой действительно обсуждали друг с другом всё. Хорошее, плохое, что касается их, что не касается их, просто какие-то ничего не значащие на первый взгляд мелочи, ситуации и случаи. Но ведь из мелочей жизнь и состоит, верно? Они были на связи постоянно, круглосуточно, считай. Если не общались лично, то на помощь приходил интернет. И правда заключалась в том, что они с Хаширамой настолько сильно вплавились в жизнь друг друга с самого детства, что сам факт расстаться хотя бы на минуту казался чем-то из ряда вон. Они вместе столько пережили, столько авантюр совершили, много где были, много с кем были. Но никогда не разлучались. Ссорились порой — да, спорили — безусловно, да даже дрались, но разделить их, кажется, не сможет ничего и никогда. Мадара думает об этом и усмехается: и ведь на самом деле не разделило. Он в итоге вернулся к Хашираме, и Хаширама без него не вывозил примерно так же, как Мадара не вывозил без него. Они всё равно вместе. До сих пор. Они всё равно вернутся друг к другу. Он целует Хашираме тыльную сторону ладони, думая об этом, а потом поднимается на ноги. — Куда ты? — сразу же подрывается Хаширама и обеспокоенно на него смотрит. В его взгляде сейчас столько какого-то иррационального страха и отчаяния, что у Мадары против воли сдавливает в груди. — Покурить хочу, — отвечает Мадара, целуя Хашираму в затылок. Он стоит так какое-то время, чувствуя Хашираму рядом, носом зарываясь ему в волосы. Я никогда не прощу себе то, что чуть не оставил тебя. Он втягивает носом воздух и отстраняется. — Я быстро. Тебе как раз должны успеть принести твои молодёжные штуки. Хаширама закатывает глаза, Мадара с сожалением отпускает его руку, он вообще не хочет отрываться от Хаширамы ни на секунду. Он хочет вплавить себя Хашираме под кожу, наполнить изнутри собой, стать воздухом, которым Хаширама дышит. Наверное, Мадаре давно пора в психушку со своей неадекватной одержимостью лучшим другом. Как же жаль, что Мадаре на это плевать. Пока Хашираму всё устраивает, пока Мадару принимают со всем его собственничеством и неадекватными замашками, Мадаре плевать, что там подумают и скажут другие люди. Пока Хаширама счастлив, пока он понимает и принимает его таким — Мадаре в целом на весь мир похуй. Да и на всех людей в этом мире тоже. Кроме Хаширамы. — Итачи на меня так же смотрит, как Вы на Хашираму-сана, Мадара-сан. Мадара вздрагивает и переводит взгляд на Мэй. Он задумался и не заметил, как она вышла. Мэй стоит, прислонившись затылком в стене и выдыхая дым в воздух. Мадара замечает косой шрам, который рассекает ей правую бровь. … и его семьи, ладно. — Он с ума сходит, ты понимаешь это? — начинает Мадара, но его тут же перебивают: — Пусть. Ему полезно. Внутри снова начинает клокотать бешенство, а Мэй поднимает на него глаза. Мадара отшатывается: будто льда насыпали в застывший янтарь. Её радужка жёлтого, пронзительного цвета, но сейчас обдаёт таким холодом и яростью, что даже Мадаре становится не по себе. — Мадара-сан, а я не сходила, пока он пять лет шлялся хуй знает где? Пусть скажет спасибо, что я всё ещё в Японии, а я ведь могла уже быть в Америке, например. У нас там живут друзья семьи, уж знаете, я бы не пропала. А Саске с ума не сходил, пока брата не было рядом? Её голос набирает децибелы, становится звенящим от не сдерживаемой злости. Мадара пробует ещё раз: — Ты не понимаешь… — Я не понимаю?! Вы же не думаете, что я живу в вакууме при двух родителях-копах? И не знаю изнанку городов? — Тогда тем более! — Хотя бы Саске он должен был сказать! — рявкает Мэй. Но практически сразу она берёт себя в руки и улыбается: — Мы разберёмся сами, и речь не про нас. — А про кого? — вскидывает Мадара брови. — У вас, наверное, это семейное, — неожиданно говорит Мэй. — Вы любите так сильно, и настолько всеобъемлюще, что у другого человека зачастую выбора не остаётся. Вы не видели Хашираму-сана в этот период, а я видела. Поверьте, ему Вы сейчас нужнее. Как воздух, которым он дышит. Будто кислород перекрыли, и человек умирает заживо. Будто грудь прострелило. Навылет. Мадара молчит. А потом спрашивает внезапно даже для себя: — А как любят в твоей семье? Мэй усмехается. Её глаза загораются каким-то хищным, опасным огнём. Мадара вспоминает, где уже однажды видел такой взгляд — Мэй как две капли воды похожа на свою мать в момент проявления эмоций. — В моей семье, — произносит она, — всю кровь жертвуют до последней капли. И обидчиков в кровавый фарш превращают, шпингуя си-четыре. Мадара передёргивает плечами. До него доходили слухи, но он никогда бы не подумал, что в слухах правды порой больше, чем в кажущихся очевидным фактах. — Именно поэтому я понимаю Итачи, — заканчивает Мэй свою мысль. Мадара давит окурок, выкидывает его в мусорку и разворачивается, чтобы уйти. В спину ему прилетает: — Мадара-сан, подождите! Он останавливается и оборачивается. Мэй быстро подходит к нему и вручает какой-то помятый флаер. — Мои друзья из Америки приезжают послезавтра, мы будем выступать на концерте. Я думаю, вам с Хаширамой-саном нужно вспомнить былое, музыка как раз та, которую Вы любите. Приходите, буду ждать. Мадара кивает, забирает флаер и возвращается к Хашираме. Тот уже курит, развалившись на подушках и гипнотизируя взглядом потолок. Его волосы пушистой волной разметались по ковру, и Мадара застывает на несколько секунд. Любуется. “Мне чертовски повезло в этой жизни”, — думает он про себя и подходит ближе. Хаширама поворачивает к нему голову и начинает улыбаться. От его улыбки остатки раздражения моментально гаснут, будто улыбка Хаширамы — то самое основание, нейтрализующее кислоту, превращающее её во что-то максимально безобидное и, может быть, даже полезное. Мадара садится рядом и вытягивает ноги, Хаширама тут же заползает ему на колени и умиротворённо прикрывает глаза. — Мэй выпить принесла. Мне и тебе, — шепчет Хаширама, млея от его прикосновений. — И что же она принесла? — хмыкает Мадара. — Виски на два пальца тебе и бутылку сидра мне. Сказала, за счёт заведения. Мадара усмехается: — Какая предусмотрительная. Хаширама молчит, выпуская кальянный дым в воздух. Мадара оглаживает его лицо, и прикипает взглядом к ключицам, которые видно в вороте рубашки. Он пальцем проводит по выпирающей косточке, Хаширама прерывисто выдыхает. Хочется припасть губами к этим ключицам, хочется целовать Хашираму, зарыться руками ему в волосы, оттянуть их у корней и… — А что это у тебя тут? — восклицает Хаширама, и Мадара выныривает из своих мыслей. Хаширама вертит в руках флаер, который дала ему Мэй, Мадара тяжело вздыхает. “Вот надо же было именно сейчас! Ну ничего, доберёмся мы до дома”, — мстительно думает он, а вслух произносит: — Мэй на концерт позвала послезавтра. Сходим? — Почему бы и не сходить, — бормочет Хаширама и снова прикрывает глаза. Мадара думает о том, что вот оно — счастье. Счастье — это видеть Хашираму таким: спокойным, умиротворённым, расслабленным, будто светящимся изнутри. Видеть его таким рядом с собой.

***

— Мадара! Мадара, подожди, — сбивчиво шепчет Хаширама. Они только-только вернулись домой, и, видит Бог, Мадара и так сдерживался слишком долго. Он протестующе рычит и прикусывает шею Хаширамы у основания; слышит его сдавленный стон и чувствует, как от этого звука током прошивает вдоль позвоночника. Мадара прижимает Хашираму к себе, руками забираясь ему под проклятую рубашку — была бы его воля, разорвал бы нахер проклятую тряпку, да только… Он чувствует, как Хаширама дрожит в его руках, а в сознании бьётся только одна связная мысль — мало-мало-МАЛО, хочется ещё. Хочется больше. Хаширама зарывается руками ему в волосы, и внутри у Мадары поднимается настоящая буря — Хаширама отвечает, отвечает ему, он тоже хочет. Он чувствует жар Хаширамы под своими пальцами, а сам поднимается поцелуями выше: от ключиц к шее, языком обводит мочку уха, прикусывая её у основания. Он хочет поцеловать Хашираму, потому что так нужно, так правильно так и должно быть, но Хаширама поворачивает голову, и Мадара мажет губами по щеке. Что-то не так. Это не правильно, так быть не должно. — Мадара, Мадара, подожди, — повторяет Хаширама ещё раз, и Мадара кивает, отстраняясь. Да, мол, конечно. А потом снова вжимает Хашираму в стену прихожей, и зубами впивается в основание шеи, в то место, которое недавно целовал. Хаширама стонет, а Мадара начинает зализывать покрасневшее место укуса. Хотя бы так. Хотя бы так правильно. Хотя бы так можно увидеть, что Хаширама всё ещё его. Но с тем, что Хаширама упорно не даёт себя целовать, надо что-то делать. Причём срочно.