Это, черт подери, и в самом деле красиво

Это, черт подери, и в самом деле красиво. Се Лянь вскидывает голову, смаргивает слезы, ловит в отражении собственный затуманенный взгляд — и тут же отводит глаза, потому что Цзюнь У за его спиной не просто красив. Совершенен. Идеален. Даже с растрепанными волосами, с искаженным страстью лицом, с закушенной губой. — Ты такой узкий, Сяньлэ. Твою. Мать. ...Как он вообще оказался в такой ситуации? Ему определенно не стоило этого делать. Вообще ничего из того, что он сделал этим вечером, делать не стоило. — Я ценю тебя за твое представление о прекрасном, — Цзюнь У подкрадывается со спины, и Се Лянь не вздрагивает — подпрыгивает от неожиданности. — Ты знал об этом? Они только что закрыли большой проект, в котором Се Лянь был и дизайнером, и верстальщиком, и еще Господь знает кем. Уставал он страшно, а Цзюнь У требовал от него всё больше с каждой неделей, недовольно морща лоб в ответ на каждую попытку сказать хотя бы пару слов в свое оправдание. Чем занимался Цзюнь У, Се Лянь не имел понятия, да и не желал задавать вопросов: ему были нужны деньги, а Цзюнь У платил достаточно, чтобы держать рот на замке. Наконец-то это закончилось, и им предстояла пара спокойных недель — разумеется, после скромного банкета. Больше всего на свете Се Лянь хотел бы отправиться спать, но ему дали понять, что отказы не принимаются, а отмазки не сработают. — Ты обязан присутствовать, — мягко, но уверенно произнес Цзюнь У, — это такая же часть твоей работы, как и работа с визуальной частью проекта. ...И вот Се Лянь здесь, в небольшом ресторанчике с красивым видом и бокалом неприлично дорогого шампанского в руке, а его босс, как черт из табакерки, появляется прямо у него за спиной. — Не знал, — он оборачивается, благодаря всех на свете богов за то, что успел выпить достаточно, чтобы шампанское не выплеснулось из тонкостенного бокала прямо на рукава его бежевого пиджака, — ты никогда не говорил мне. Хотя мог бы, подумал он про себя. Похвала мотивировала его не меньше, чем деньги, а грязные мысли о том, как его шеф называет его хорошим, послушным мальчиком, и гладит по голове, скрашивали одинокие ночи на дешевом диване. — Вот, говорю, — Цзюнь У покровительственно усмехается и приподнимает бокал, — у тебя есть дар замечать красоту в том, на что никто бы не обратил внимания. Благодаря этому мы оба здесь. В его усмешке настолько явственно читается «а не в коробке под мостом, где ты мог бы оказаться после смерти твоих родителей, если бы не я», что Се Лянь закатывает глаза — излюбленный приемчик одного из его друзей, к которому он сам прибегал только в крайних случаях. Цзюнь У уже несколько лет был тем самым крайним случаем. — Чудесно. Спасибо. Я могу пойти домой? Я ужасно устал, последние несколько недель работал по ночам, и всё, чего я сейчас хочу — поспать и… Он хватается за плечо Цзюнь У, пытаясь удержать равновесие. Бокал выскальзывает из его руки — капли оседают на рукаве, расплескиваются в воздухе, и Се Лянь слышит звук разбивающегося стекла. Плечо Цзюнь У под его пальцами напрягается, и Се Лянь чувствует, как сильные руки бережно подхватывают его за талию. Неловко-то как. Ну и плевать, что неловко, зато сработало. Тактильный голод, одиночество, переработки и явно бесплодные мечты о сильных руках, которые сейчас поддерживали его так, точно он был сделан из фарфора, сделали своё дело, и он опустился даже до того, чтобы изобразить обморок. — Тебе нужен свежий воздух, — Цзюнь У аккуратно, но уверенно выводит Се Ляня на небольшой балкончик, увитый плющом. «Мне нужен не свежий воздух», — думает Се Лянь, — «Мне нужно, чтобы ты лично взял меня за загривок, уткнул лицом в подушку и выебал так, чтобы я наконец-то перестал думать». Обессиленный, он опускается на скамейку и приваливается спиной к увитой плющом стене. Цзюнь У аккуратно присаживается рядом. — Извини, — хрипит Се Лянь, вглядываясь в огоньки на горизонте. Конечно, ресторан был в заднице у нигде, то есть в модном экологически чистом районе, где не было ни метро, ни транспортной развязки. Как добираться домой, он не имел понятия. — Не извиняйся, — бросает Цзюнь У, и продолжает, как ни в чем ни бывало, — так вот, о прекрасном. Ты же знаешь, что это то, что я ценю сильнее всего. Я нанимаю только тех, чья внешняя красота резонирует с внутренней, и ты как раз из этих людей. Я заметил это в тебе еще в те годы, когда ты был подростком. И я рад, что твои родители привили тебе дар видеть эстетику даже в том, что другим людям покажется в лучшем случае незаметным, в худшем случае — отвратительным. Но сейчас речь не об этом… «Заткнись, пожалуйста, — думает Се Лянь, — что ты несешь, какая красота, я хочу трахаться и спать. Или спать и трахаться одновременно. Или сперва спать, а потом трахаться, и желательно с тобой, и не только сегодня, поэтому заткнись, ради Бога, ты не делаешь ситуацию лучше». Цзюнь У продолжает говорить. — Речь о том, что когда два безусловно прекрасных существа или предмета оказываются рядом, они порождают новый сорт эстетики, совершенно особого порядка. Это, черт подери, и в самом деле красиво, понимаешь? «Заткнись. Бога. Ради.» — Как ты думаешь, Се Лянь, я красив? — Разумеется, — он отвечает быстрее, чем успевает подумать, быстрее, чем следовало бы, потому что он точно знает ответ на этот вопрос. — Тогда представь, как мы будем прекрасны вместе. Ответить он не успевает: его губы сминают сильным и уверенным поцелуем, на который он отвечает со всем желанием, которое копилось у него все эти долгие годы. Они целуются долго, самозабвенно, и Се Лянь глухо стонет, когда понимает, что больше не может, потому что это выглядит то ли как сцена из дешевого порно, то ли из фанфика с высоким рейтингом: поцелуи, ночь, дурманящий запах сирени и его пальцы, сжимающиеся на сильных плечах. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Я не могу больше, — шепчет он, тяжело дыша, когда Цзюнь У отрывается от его губ, — я мечтал об этом слишком долго, поэтому если ты не трахнешь меня прямо здесь, я завтра же уволюсь к чертям собачьим и буду жить в коробке под мостом, потому что я больше так не выдержу. Глаза Цзюнь У мерцают в темноте, как у кота. — Тебе не придется. Пойдем. Они пробираются через опьяневших коллег, отвечают на поздравления, не сбавляя темпа, и рука Се Ляня в ладони Цзюнь У ощущается как что-то правильное, что-то, что должно было произойти уже очень давно и наконец-то произошло. Они проходят по узким коридорчикам, тесным лестницам, и Се Лянь, утомленный этим извилистым путем, не выдерживает. — Откуда ты здесь так хорошо всё знаешь? — Это мой ресторан. Темный коридор — и Цзюнь У вталкивает его в маленькую, темную комнату, освещенную тусклым светом луны. Се Лянь замечает движение, вздрагивает — и в этот момент Цзюнь У щелкает выключателем. Это чертово зеркало. Се Лянь испугался собственного отражения. — Видишь? — Цзюнь У становится позади, обнимает крепко, прижимает к себе так, что Се Лянь чувствует, как крепко его хотят. Потрясающе. Лучше, чем он ожидал. А потом в его шею впиваются губами, и это тоже оказывается невероятно правильно и хорошо — как и поцелуй, от которого ноет кожа, и острые зубы, сжимающиеся на его загривке, и горячие, большие ладони, которые так ловко раздевают его и готовят к тому, что вот-вот случится. Се Лянь жмурит глаза, как кот, стонет сладко и бесстыже, подается навстречу — губам, зубам, языку, ладоням, пальцам. Он никогда не чувствовал себя таким желанным, таким нужным и таким совершенным. Взгляд в зеркало только подтверждает то, что говорил Цзюнь У. Это, черт подери, и в самом деле красиво.