120 писем Гермионы Грейнджер

Гора писем в его руках была разгадкой ко всем вопросам. По крайней мере, он на это надеялся. Пэнси прервала молчание первой: — Если ты сейчас не начнешь их изучать, я встану на сторону Блейза, свяжу тебя и мы будем их читать по очереди, а тебе не расскажем что там, — Малфой слышал её голос будто под толщей воды: осознание произошедшего все еще не посетило его светлую голову. Осев на пол, Драко выложил письма перед собой. Стопка была аккуратно перевязана тоненькой веревочкой. Вытянув первый конверт, он распечатал его и начал читать вслух: «Здравствуй, Драко, по моим подсчетам ты уже женатый человек, поздравляю. Желаю, чтобы твои будущие дети росли, окруженные любовью и заботой. Да, возможно, я виновата в том, что наша дочь не увидела тебя за весь месяц жизни, но и ты не ответил на мое письмо. Не могу винить тебя за это, но искренне не хочу лишать тебя связи с ребенком, даже при условии новой жены. Мы переехали в Италию, адрес дома тот же, что и на отправителе конверта, камин открыт с сегодняшнего дня. Я буду ждать тебя. Конечно, если посчитаешь нужным.» Строки давались тяжко, буквы плыли, а руки тряслись. Откуда-то донесся знакомый голос: — ХА! Я говорила, что это твой ребенок, а эта чертова книга… С ней что-то не так, — Пэнси заговорила первой, но Малфой не обратил внимания — он молча сгреб все письма и шагнул в камин под недовольное мычание друзей. Не сейчас. Нужно прочитать все. Сто девятнадцать вскрытых писем на его руках. Он читал их почти два дня, ибо то режущее чувство потери чего-то столь важного и любимого сковывало горло металлическими тисками, а глаза заливали жгучие слезы. Было больно от осознания своей никчемности и глупости. Бесполезный человек в жизни дочери… О дочери он прочитал во втором письме после сожженного. Грейнджер писала о том, что ребенок вылитый Малфой, и в этом он убедился лично еще в магазине Вислого, писала, что она похожа на его погибшую матушку, в двенадцатом письме Гермиона приложила колдографию первого шага Агаты. Кудрявая девочка с платиновыми волосами и серыми глазами неловко шлепала по песку в розовом ползунке с единорогом. Неуверенный топ ножкой, шаг, испуганные глаза в сторону мамы и победная лучезарная улыбка малышки, когда она поняла, что теперь может топать самостоятельно. Колдография обрывается так же резко, как и что-то внутри. Да, он заплакал впервые, заистерил, как ребенок, ведь осознание ударило кувалдой по голове: его ребенок знать не знает о нем, его, блять, кровинушка понятия не имеет о своем отце, а Драко, в свою очередь, пропустил все: первые колики, зубики, волосики и первые тяжкие годы Грейнджер в роли матери. Он достаточно прочитал ее стенаний и размышлений о том, что она никудышная мать. Семьдесят третье по счету письмо было самым длинным и самым душераздирающим. Оно было сплошь исписано кривым почерком, абсолютно несвойственным для его Гермионы и говорящим, что она в истерике, про то, что Агата начала задавать вопросы про него, а она не знала, что ответить. Умоляла его приехать, просила и извинялась, если вдруг обидела, жаловалась на бессонные ночи, ибо дочь мучали кошмары. Она все чаще говорила про Драко и, в конце концов, Грейнджер раскололась, рассказав о новой семье ее отца. Драко хотелось вскрыть себе сонную артерию собственными руками, ведь причина ее исчезновения до сих пор не понятна, единственное, что он понял: его беременная девушка ушла не просто так, ее подтолкнули к этому. Десять блядски пустых и одиноких лет по вине какого-то обмудка. Десять лет боли в двух сердцах. Годы одиночества и безответной, отравляющей, как самый сильный, но медленно-действующий яд, любви. Раздирающее сердце чувство… Как это перенесла Гермиона? Нашла ли она нового избранника или отдала себя всецело дочери? Вспоминала ли она моменты тихого счастья с Драко? Вспоминала ли она о том, как он мечтал о прелестной девочке с ее веснушками и кудрями? Вспоминала ли, как они, лежа на том старом диване в ее квартирке, мечтали о совместном вечном? Он надеялся, что да, потому что ни дня не прошло мимо него без этих мыслей. Он исправит все, найдет урода, который повлиял на Грейнджер, придет к ней и упадет в ноги, будет молить о пощаде и прощении десятилетнего молчания. Он идиот, клинический имбецил, который сжег первое письмо, а что было бы, если бы он его не сжег? Смог бы он все вернуть на свои места? Смог бы сохранить ту искреннюю любовь, что есть до сих пор в его сердце? Он не знал. Знал только, что обязан все исправить. Выудив сигарету из кармана без помощи рук, он клацнул зажигалкой и откинулся головой на обивку дивана. Вдох терпкого дыма, обжигающего легкие, запустил ту мысль, о которой он думал меньше всего. — Грейнджер… О какой свадьбе она говорила? — рывок с дивана, шаг к камину, зацепить летучий порох и произнести адрес ее дома в Италии.