***
25 июля 2024 г., 00:00
В то самое обычное на первый взгляд утро ей сообщили, что отправят её прислуживать в дом одного из лагерных офицеров. Селина стала перебирать в голове события последнего месяца, но даже не смогла вспомнить случаи, когда кто-то из вышестоящих лиц удостоил её и горсткой своего драгоценного внимания. Хотя… Возможно, за ней уже долгое время наблюдали, и сейчас просто решили забрать. Но, на самом деле, звучит в определенной степени бредово, ибо навряд ли кому-то нужно намеренно выбирать конкретную заключенную из огромной толпы, если от большинства сейчас остались кожа да кости, — и от неё в том числе, — и они все в конечном итоге закончат свою жизнь в газовой камере. Скорее всего, её просто выбрали наугад. Конечно, иногда их в тайне подкармливал один из офицеров, давая лишнюю буханку хлеба, но происходило это всё же не прямо-таки часто. Хоть и Селина пусть и немного размыто, но смогла запомнить его лицо.
И каково же было удивление польки, когда её, после всех процедур, привезли в нужный дом, и она увидела того самого офицера. Где-то в глубине души дала о себе знать радость, хоть и вместе с этим она прекрасно понимала, что то, что он дает им еду, не говорит о том, что он в целом хороший человек. Особенно смотря на его отношение к заключенным, что, впрочем, в нынешних реалиях, полных бесчеловечности и беззакония, не было чем-то за рамки вон выходящим. Её придирчиво осмотрели, словно вещь, показали и рассказали об обязанностях, да отправили работать.
Она даже не совсем понимала, как на это реагировать… С одной стороны, ей нравилась перспектива выполнять работу по дому вместо тяжелого труда в концлагере. С другой стороны, если её новый хозяин действительно только с виду будет казаться более-менее нормальным, а на деле окажется противным и придирчивым, то это, наверное, будет не слишком сильно отличаться. По крайней мере, по психологическому давлению. Хуже всего будет, если он возжелает её — в таком случае ей точно будет некуда бежать, а значит она просто станет игрушкой для плотских утех. Если она рано или поздно не надоест ему, конечно же, и он не отправит её обратно в лагерь, где она уже сможет донести на него перед смертью.
Она помнила свою жизнь до лагеря, где не знала ни в чем нужды, а рядом были любящие родители. Все изменилось в тридцать девятом, когда часть Польши была оккупирована немцами, которые быстро начали устанавливать здесь свои порядки. Даже не ясно было, в какой момент они пересекли ту грань, когда простые притеснения сменились концентрационным лагерем. И трудно сказать, на сколько сильно им повезло, если в первые недели они умудрились избежать чисток среди дворянства, но по итогу оказались здесь. Она прекрасно помнила полный вагон людей со всем его разнообразием запахов, что, казалось, рано или поздно она прямо там и задохнется. Помнила, как впервые увидела ворота лагеря по прибытию, его бараки и трубы крематориев. Помнила, как ей выбили номер на руке, и только в тот момент она начала осознавать, что для всех вышестоящих в этом месте она никто — просто безликое существо, которое должно беспрекословно подчиняться. Никого не волновало её происхождение и статус, которые до этого имели огромное значение и которые вынуждали других простых смертных считаться с ней. Осталось лишь несколько драгоценностей, которые родители чудом пронесли с собой и надеялись, что они им действительно хоть как-то помогут. И действительно помогли, продлив им и Селине жизнь на пару месяцев…
Довольно быстро умерла её мать во время неожиданно вспыхнувшей в лагере эпидемии тифа. Селина видела, как она мучилась, но понимала, что сама не сможет никак помочь ей, как и всякий здесь. Несколько дней спустя бараки с больными — и даже ещё живыми — были полностью очищены.
Отец умудрился пережить эпидемию, и даже смог какое-то время быть полезным для нацистов, выдавая полезную и необходимую им информацию, однако ненадолго — его публично казнили вместе с другими заключенными. Он пережил собственную супругу на три месяца.
Наверное, именно с того момента Селина начала стремительнее, чем раньше, терять вес, а вместе с этим и ощущать невыносимую душевную боль. Её нестерпимо гложили воспоминания о прошлой, нормальной жизни, буквально сжирая и не давая забыться, как бы она не пыталась гнать их прочь, ибо сейчас они не имели абсолютно никакого значения.
Пришли эти проклятые немцы и забрали у неё абсолютно всё, негласно вынеся ей смертный приговор. Просто за то, что она чистокровная полька. Просто за то, что она происходила из древнего дворянского рода.
Чувствовала, как в ней вскипает ненависть, что, подобно необузданному огню, была готова разрушить все на своем пути, если не держать её в узде. Пусть они проиграют и поплатятся за то, что сравнили её народ и её семью с вшивыми русскими и немытыми жидами!
Если погибли родители, значит она сама должна выжить во чтобы то ни стало. Ещё лучше — сбежать отсюда, примкнуть к отряду сопротивления и делать всё, лишь бы немцам жизнь здесь роскошью не казалась и они наконец поняли, что просто так эти земли никто не собирался отдавать, и искоренить польскую нацию у них никогда не выйдет.
Она сама прожила в бешеном ритме еще три месяца, чувствуя, что скоро всё же придет и её очередь, однако она оказалась в этом проклятом доме. Хотя… Что мешает Мартину — её новому хозяину — отправить её в газовую камеру даже отсюда — за провинность или потому что надоела? Как ни крути, а немцы на использование «расходного материала» были не скупы, а значит и её пребывание в этом доме может стать простой отсрочкой к неминуемой смерти.
Тем не менее, Селину не могло не радовать, что в этом доме к ней никто не приставал и даже не бил, да и кормили намного лучше, чем в лагере.
Она думала о том, чтобы рано или поздно отравить Мартина, добавив в еду цианид, что был у неё при себе чуть ли не с момента прихода немцев к власти, хоть и быстро поняла, что он явно не дурак и, заподозрив неладное, она сама отправится на тот свет первее него. Да и после одной его фразы: «Если ты попытаешься сбежать, навредишь мне или кому-то ещё, то вне очереди поедешь в Аушвиц. Я два раза повторять не буду, поверь на слово», — она решила как минимум повременить с этим. В конце-то концов, возможно как-то помочь своим она сможет и находясь здесь. А он будто знал, что она хотела сделать… Хотя, в её-то положении такие желания были вполне себе естественны, вот он и пресек сразу даже мысли о них.
Смущало только одно — с каждым месяцем она наблюдала всё больше странностей за своим хозяином, а грань между их статусами медленно, но верно, размывалась…
Будто бы её желания здесь играли какую-то роль. Она уже несколько лет даже особо не задумывалась о том, чего хочет сама, и лишь поступала так, как нужно было. И не важно, какой ущерб она при этом наносила самой себе.
Даже не поняла, как быстро пролетело ещё полгода, когда состоялась церемония бракосочетания, после которой даже не было как такового празднества, ибо сейчас предавать такой брак огласке попросту опасно. Как для самого Мартина, так и для Селины. Но даже от этого Селине не было легче, ибо не этого она хотела. Не хотела состоять в таких отношениях, где её жизнь всегда висит на волоске от смерти, не хотела так выходить замуж, и уж тем более за грязного немца… Боже, как же это отвратительно. Никто из родных не простил бы ей этого… Но теперь она точно никуда не денется. Клетка захлопнулась.
Едва миновало несколько дней после свадьбы, как Мартина забрали в гестапо. Сказать, что она тогда испугалась — значит не сказать ничего. Но именно тогда она собрала некоторые свои пожитки на случай побега, а вместе с этим и изложила всю информацию о происходящем партизанам. В конце-то концов, есть шанс, что вслед за ним заберут и её, и тогда её жизнь здесь, по сути, действительно была лишь отсрочкой к смерти в газовой камере.
Однако две недели спустя Мартин все же вновь вернулся домой. Потрепанный, избитый, но живой.
— Что произошло? — Селина, кажется, даже выдохнула с облегчением, увидев его, что было довольно удивительно.
— Меня понизили в звании и сделали выговор, исходя из которого перенаправили на службу в Лейпциг.
— Но… с чем-то связано?
— Кто-то донес, что я полякам помогаю, пусть и незначительно. Хотели сразу в Аушвиц отправить, но в итоге сжалились. В такие моменты понимаешь, что взятки и нужные знакомства просто творят чудеса, — Мартин едва слышно усмехается. — Так что ещё легко отделался, считай.
Селина даже замолкает на пару минут.
— Ясно, — по итогу сухо бросает она. — Когда выселение?
— Через три дня. Сразу поедем в Лейпциг.
— Хорошо.
Следующие полмесяца прошли для Селины как в тумане. Дом, который им предоставили, выглядел вполне неплохо и разве что был немного меньше, чем предыдущий. Нельзя сказать, что для польки что-то сильно изменилось. Хотя... Теперь она и партизанам помогать не могла, ибо в новом доме у Мартина даже кабинета как такового не было, а значит и информации, которая могла бы им пригодиться, тоже, а значит ныне их сотрудничество официально прекратилось. Её также смутило, что за этот короткий промежуток времени между свадьбой и началом жизни в новом доме, у неё так и не началась менструация. Оставалось лишь надеяться, что это просто последствие смены климата, из-за которого её не может быть и несколько месяцев, а не то, о чем она сразу подумала…
Мартин, кажется, все же смог свыкнуться с произошедшим и даже нормально устроиться на новом месте. Все бы ничего, да только даже здесь он зачастую слышал насмешки за своей спиной от сослуживцев и грязные слухи по поводу его личной жизни, но, благо, слишком крупные масштабы это не приобретало.
В то время как эмоциональные качели Селины становились все сильнее, а живот все больше округлялся… Безусловно, сразу стало ясно, что это на самом деле. Смущало только одно: живот был слишком большим для условных пяти месяцев, и её пугал тот факт, что она может родить двойню или даже — упаси Боже — тройню…
Девушке уже тогда безумно хотелось избавиться от этих детей, пока Мартин был на седьмом небе от счастья.
— Побойся Бога, женщина. Я прекрасно понимаю, как тебе больно и противно, но поверь на слово, избавиться от нерожденных детей — последнее, что ты можешь сейчас сделать. Конечно, ты будешь рада, что не будешь воспитывать его детей, но тут и обратная сторона есть, — Лотта опасливо оглядывается по сторонам и, понизив тон, произносит. — Я на сто процентов уверена, что по окончанию этой проклятой войны всех преступников будут судить, а значит и его тоже. И тогда ты сможешь спокойно донести на него. Пока будет сидеть — подашь на развод, если он в тюрьме ещё не умрет, конечно же. Но есть и второй вариант. Аборты сейчас только подпольные в основном, сама понимаешь, и делают их зачастую женщины даже без медицинского образования и нормальных условий. А это значит, что на нормальный аборт нужно отвалить огромную сумму. Ты где сейчас возьмешь такие деньги и как ему потом объяснишь, куда эту сумму потратила? Ты ж буквально его содержанка. А пойдешь на аборт подешевле — останешься и без детей, и без матки. И дай Бог проживешь ещё несколько лет. Тебе оно надо?
— Нет, — Селина уводит взгляд, на несколько минут замолкая, когда к ней снизошло озарение и она вновь посмотрела на собеседницу. — А у тебя есть знакомые евреи в сфере медицины, которые могут сделать яд, который убьет только плод?
— Что? Нет. Да и ты же сама понимаешь, где сейчас большинство евреев. И с чего ты решила, что кто-то из нас осмелится делать такое?
— Ну, мне Мартин говорил, что евреи в ядах в целом лучше разбираются, чем поляки или немцы. А значит и такой можете сделать. Или вы ещё не скатились до такого?
Лотта на несколько минут замолкает, прикрывая черные глаза и тяжело вздыхая, чтобы после вновь глянуть на собеседницу и все же ответить:
— Селина, при своем-то дворянском происхождении и прекрасном образовании ты даже думать о такой ереси не должна. Никто тебе яд не сделает. Рожай. И если я ещё раз услышу от тебя такое — не обижайся.
Боже, кого она слушает? Какую-то грязную жидовку. Но, наверное, стоит признать, что она права, а значит ей придется смириться со своим положением.
И уже в конце августа того же года Селина родила двух здоровых сыновей-близнецов. Радовало, наверное, лишь то, что они были очень похожи на неё. Да и было ясно, что все самое тяжелое лишь впереди, но для девушки, кажется, все было ещё хуже. Она чувствовала себя ничтожеством, не способным справиться с детьми, хотя правда очень старалась. Чувствовала, как в ней внезапно может вспыхнуть злоба, из-за которой хотелось рвать и метать, или апатия, из-за которой просто хотелось забиться в угол и рыдать, забыв обо всех своих обязанностях, для которых она, казалось, и не была создана. Казалось, что она рано или поздно свихнется, переживая собственные эмоции и живя в таком бешеном ритме. Кажется, это началось чуть ли не несколько недель спустя после родов, и она, на самом деле, даже не понимала, когда это кончилось. Будто одержимая, с которой наконец наигрались злые духи и отпустили её, выжав все соки. Хотя, наверное, кто-то, видя её такой, мог бы действительно окрестить её одержимой…
Время шло, а вражеские войска были все ближе к Берлину. Концлагеря расформировывались и уничтожались, а многие преступники бежали, боясь возмездия.
И Мартин прекрасно понимал, что его не ждет ничего хорошего, из-за чего он был вынужден поменять все документы, а вместе с этим и пуститься в бега вместе с семьей, имея на руках сумму, которой должно было хватить на какое-то время. Они смогут устроиться, когда это закончится… Но сейчас нельзя. При этом он также держал наготове цианид, понимая, что ему, возможно, всё же придется убить и себя, и жену, и маленьких сыновей… В конце-то концов, не убьет он — убьют другие.
Он в целом не желал верить в ныне происходящее — будто бы застрял в кошмаре, которому не было конца и края. Всё то, что они пытались построить, всё то, к чему они стремились, теперь подлежало тотальному уничтожению. Всё рушилось так легко, будто бы и не имело никакого смысла… У него забрали частичку его души. Их вождь оказался подлым трусом, который не был способен нести ответственность, а они просто и беспрекословно подчинялись этой системе, будучи марионетками в чужих руках, ещё и по собственному желанию…
Ему придется принимать новый режим и его условия, если он захочет жить. И не важно, будет он противен ему или нет. Сейчас его желания имеют наименьший вес.
Оскар же закончил с бизнесом ещё за год до всего этого и смог организовать эвакуацию своих людей за границу. Он отдал им то, что смог, и теперь должен был думать о безопасности своей семьи и поиске хорошего адвоката, что ныне ему будет нужен как никогда раннее…
Они оба теперь были вынуждены принять то, эта огромная глава жизни была закончена, и наступают новые тяжелые времена…
Но шоком для обоих братьев стала смерть собственных родителей. Фридрих, не выдержав позорного проигрыша собственной страны, а вместе с тем и понимая, что с ним сделают за его деяния, убил сначала Лисэль, а потом и себя. Конечно, они почти не общались, да и отца особо не жалели, но смерть матери, безусловно, стала дли них сильнейшим ударом. Нет, они прекрасно знали, что ныне очень многие предпочитали смерть ответственности, но будто бы даже не думали о том, что это коснется и лично их.
Кровавым закатом заходило солнце этой эпохи, унося за собой миллионы жизней…
Новая ныне разделенная страна, новый режим, также говоривший о счастливом будущем… Наверное, все режимы говорят о счастливом будущем, но не говорят его цену.
Впрочем, с трудом — а в особенности Мартин — они всё же смогли принять это и через время даже довольно неплохо зажить, вернувшись теперь уже в ГДР. Тогда же Селина родила дочь, что, к её огромному разочарованию, была буквально копией своего отца. И вновь её захлестнули те же эмоции, что и в первый раз, только теперь к ним добавилось ещё и неведомое желание навредить себе или дочери — придушить или ударить. Из-за подобных мыслей Селина даже начала бояться себя, даже не совсем понимая, откуда это в ней… Да и где это видано, чтобы мать своему ребенку вредила?
Единственной отдушиной для польки, кажется, стала работа юристом, на которую ей всё же позволили устроиться после долгих уговоров и по прошествии двух лет после рождения дочери. Там она хотя бы могла не так часто вспоминать о детях и муже, да и в целом погружаться в совершенно иную атмосферу, что была для неё подобна глотку свежего воздуха. И в один из вечеров её даже пригласили на светскую встречу с гостями прямиком из Кубы. Там она и встретила его…
Её сразу привлекла его экзотическая внешность — смуглая кожа, смоляные волосы, шрамы… Он был буквальной противоположностью её мужа, о котором она предпочла умолчать при разговоре с ним. Увидев его, сразу подошла к столику с закусками и выпивкой, возле которого он и стоял. Она же первая завела разговор, параллельно с этим потягивая белое вино. И чем больше она пила, тем больше откровенничала… Говорила много. О счастливой жизни, что была до прихода оккупантов, проклятых нацистах и концлагере. Даже выбитый на руке номер показала. Изливала душу незнакомому человеку, но понимала, что если не сделает этого сейчас, так, то скоро окончательное сломается. Она слишком много терпела, чтобы теперь рассказывать о своей тяжелой жизни. А ему самому, как кубинцу и революционеру, не были чужды свобода и своеволие, поэтому он лишь молча слушал и пил.
Они даже сами не поняли, когда, встретившись плывущими взглядами, негласно решили переступить черту дозволенного. Помнили лишь какую-то темную комнату, голоса друг друга, тепло тел и безумно приятные ощущения. Селина была готова отдаться кому угодно, лишь бы этот кто-то ничем не походил на её мужа. Она давно не чувствовала себя так хорошо, и довольно неплохо помнила именно эту ночь даже на утро, уже протрезвев.
Она прекрасно знала, что о ней могут говорить окружающие и как таких как она окрещивают, но ей было совершенно плевать на это. Она наконец была счастлива.
А Мартин даже словно ничего и не подозревал. А если и подозревал, то не озвучивал этого. В конце-то концов, он был рад, что жена стала счастливее.
Смутила разве что новость о её третьей беременности. И дело даже не в верности, а в финансах, которые, как ни крути, тоже были не резиновыми. В итоге же сошлись на том, что это будет их последний ребенок, ибо в противном случае они будут бедствовать.
Девять месяцев пролетели незаметно, и в конце марта Селина родила здоровую дочь. Одна только проблема была: внешне она была копией своего отца. Кровного отца. Конечно, полька не видела в этом ничего зазорного — напротив, была даже рада этому — за исключением того, что когда её увидит Мартин, то сразу все поймет, и тогда неизвестно, что будет с ней самой. Селине оставалось лишь молиться, дабы её не выгнали из дома и не подали на развод, ибо самостоятельно она сейчас не сможет нормально жить.
Но едва Мартин увидел Мирабель — так Селина назвала дочь — как от трепета и радости у него не осталось ни следа. Она была совершенно не похожа ни на него, ни на кого-то из его родных со своими большими зелеными глазами, довольно смуглой кожей и темно-русым пухом на голове. Немец, кажется, даже верить не желает, что дочь не от него. За несколько минут буквально на глазах мрачнеет, тогда как в сердце словно пустили стрелу, что пронзила его, ужасно болезненно и беспощадно рассекая мягкую плоть на части. Стало дико неприятно, будто бы ему сдавливали грудь и по итогу вырвали израненное сердце.
Теперь он поднимает зелено-голубые глаза на ту, что называл своей супругой, вновь смотрит на потенциальную дочь, и так несколько раз. В палате повисло тяжёлое безмолвие, которое по итогу Мартин и прерывает одним лишь вопросом:
— Тебе со мной так плохо, да?
— Нет… — тихо произносит Селина, опуская голову. — Это случайно вышло. Я и не думала от него рожать. Мартин, прости меня пожалуйста, я правда не думала о том, что все так получится!
В ответ лишь молчание, однако Мартин после отдает начавшую хныкать Мирабель Селине.
— Ты выгонишь меня?
— Нет. Ты хоть знаешь, где сейчас её настоящий папаша?
Селина отрицательно мотает головой, смотря то на мужа, то на дочь.
Бросив короткое «ясно», Мартин покидает палату супруги, явно не желая больше там находиться, а сам думает, много думает. Подобного он действительно меньше всего ожидал. Всегда был готов положить мир к ногам Селины, лишь бы она была счастлива. Был довольно щедр во всех смыслах этого слова, но даже при этом она предпочла другого вместо него после нескольких лет совместной жизни. При всей своей доброте он всё равно не смог угодить ей. И теперь у него был выбор: принять дочь или нет. Наверное, окончательное решение он сможет принять лишь позже, хоть и краем сознания он прекрасно понимал, что этот ребёнок ни в чем не виноват и издевательств попросту не заслуживает. Особенно если учесть то, что даже его настоящий отец буквально ушёл в закат.
Стоит сохранить семью хотя бы на ещё какое-то время ради детей, а что будет дальше — неизвестно. Быть может, он и найдёт в себе силы простить ей это, или, напротив, они расстанутся, и каждый уже будет жить своей жизнью.
Селина на самом деле не желала извиняться за свой поступок — она не просто так пошла на это. Не от хорошей жизни. Да, она сделала Мартину больно, но тем самым и дала ему понять, что он и его чувства ничего не значат для неё. Конечно, она была в некой степени благодарна ему за то, что он спас её от смерти, но никак не за то, что превратил её жизнь в ад. И она будет рада, если он наконец охладеет к ней хотя бы в постели и они продолжат жить в одном доме как чужие друг другу люди, только теперь это будет понимать и он, наконец сняв розовые очки и увидев реальное положение дел.
Слегка прижимает вновь заснувшую дочь к себе после длительных укачиваний и даже улыбается. Пусть Мирабель не похожа ни на Мартина, ни на неё, она все равно будет любить её и сделает все, лишь бы её жизнь была хорошей. Она станет её любимой дочерью.
***
Она ставит тарелку с едой перед ним, желает приятного аппетита, и сама уже после направляется к выходу из столовой, когда неожиданно слышит: — Не хочешь составить мне компанию? Даже замирает на несколько секунд и теряется, будто не веря в реальность сказанного, однако после бесшумно вздыхает и оборачивается с легкой натянутой улыбкой на лице, произносит: — Почту за честь. Сама после уже накладывает себе еды, параллельно с этим краем глаза наблюдая за реакцией Мартина и, к своему удивлению, не видит в его взгляде и доли раздражения, напротив — спокойствие. Садится напротив, но даже не смотрит на него, а сама старается хотя бы немного не спешить и не глотать еду огромными кусками. Хотя… Мартин ведь может прогнать её в любой момент, и она так и не успеет нормально поесть. По крайней мере, сейчас. Хоть она и всегда прятала под подушкой в своей комнате несколько кусков хлеба на случай, если из-за объема работы не было толком времени нормально поесть, — хотя её и не нагружали настолько сильно, — а вода всегда была для неё в свободном доступе. Собственно, до этого она и ела либо у себя, либо в одиночку в столовой, сразу после Мартина. — Можешь брать еды, сколько хочешь. И со мной есть — я не против этого. Ты же не какая-то грязная жидовка. А к полькам я нормально отношусь. Селина даже жевать перестала и всё же подняла голову, тогда как в глазах застыл немой вопрос, на который немец тут же отвечает: — Ну, я и сам не знаю, почему. Вы на нас похожи: и внешне, и историей, и я не могу воспринимать вас как низшую расу. А с евреями и теми же цыганами… Там всё плачевно, сама понимаешь, — он легко склоняет голову набок, даже позволяя себе тихий смешок. — Да, понимаю прекрасно. Довольно неожиданно было услышать такое признание от Вас. — Могу понять. И если в дальнейшем ты будешь такой же послушной, как и до этого, то и останешься у меня надолго. Не хотелось бы отправлять тебя на смерть. Полька лишь глазами хлопает, даже не совсем понимая, как правильно среагировать на сказанное, но после произносит: — Будьте уверены, я Вас не разочарую, — по итогу же легко кивает, продолжая смотреть на Мартина. — Надеюсь на это. Остальное время трапезы прошло в безмолвии, однако Селина теперь думала, много думала. Если Мартин начал даже уважать её или и вовсе положил на неё глаз, значит ли это, что её шансы попасть в газовую камеру уменьшаются, или же она просто стала его игрушкой, у которой шансы пойти на смерть остаются такими же, как у всех? Тем не менее, сейчас её положение немного улучшилось, что не могло её не радовать. Вопрос лишь в том, какая конечная точка у её лучшего положения. Вариантов много, и один «лучше» другого. А грань продолжала размываться всё сильнее, ибо одной едой всё не ограничилось. Некоторое время спустя после этого Мартин разрешил ей называть себя по имени и обращаться на «ты», когда они наедине. Да и в целом вполне себе спокойно вступал в диалоги с ней, расспрашивая её о прошлой жизни, частенько также что-то рассказывая и о себе. Мог позволить ей отлежаться, если ей было плохо, а вместе с этим и начал проявлять к ней ласку. Да, пока что это были простые объятия со спины да поцелуи, но Селина прекрасно понимала, что рано или поздно он и эту границу переступит, и ей придется просто смириться с этим, ибо неизвестно, какие последствия будут у её отказа. Ей просто нужно свыкнуться с мыслью, что её совратит немец… И ему будет полностью наплевать на её чувства, ведь потешить собственное самолюбие ему дороже. Они все такие. И в один из вечеров это всё же случилось. Она как раз закончила убираться на кухне и вернулся он. Поцеловал её в лоб, спросил о её самочувствии и все ли она сделала. Получив положительные ответы, она ощутила, как по её телу мягко заскользили чужие грубые руки, а шею и плечи начали осыпать легкими смазанными поцелуями, где-то между этим говоря что-то про желание и страсть. Селина почувствовала, как в животе словно что-то скрутили тугой веревкой. Вот сейчас и случится самое ужасное, а она даже не успела морально подготовиться к этому. После таких непродолжительных ласк польку взяли на руки, там и унеся в спальню на втором этаже. Она же даже не сопротивлялась, прекрасно понимая, что это бесполезно. Месяцем больше, месяцем меньше — все равно это произошло бы. Конечно, Мартин периодически поглядывал на её реакцию, боясь увидеть отвращение, но, не видя такового, по итогу продолжал. Селина не знала, сколько длились эти минуты, мучительно долгие и томительные. Все было размыто, и лучше всего, наверное, она запомнила свои чувства: как страх сменился непонятными ей смятением и даже какой-то растерянностью. И как по-разному душа и тело реагировали на все это. Первая будто бы отторгала происходящее, как и тело изначально, но которое потом словно стало принимать эти ласки, что даже начали казаться девушке не такими уж и противными, из-за чего она сама частенько пугливо прижималась к Мартину, не зная, куда себя деть и что вообще с этим делать. Мысли спутались в огромный клубок, давящий на черепную коробку, а все чувства и ощущения, ныне нахлынувшие на неё огромной волной, так и распирали её, словно стараясь разбить, выжать все соки — все, лишь бы она потом упала на белые простыни без сил, подобно умирающему зверьку. Селина чувствовала, как её откровенно унизили. Да, Мартин был нежен с ней, но от этого не становилось особо легче, ибо она не хотела этого. Хотела только забыть это всё, как страшный сон. Забыть обо всем происходящем и вообще оказаться где-нибудь не здесь. Но нет… После этих ужасных минут она лишь сжалась в комочек, там и отвернувшись от довольного мужчины и ощутив, как начинает щипать глаза, а в глотке застрял истошный крик из нынче переполняющих её боли и отчаяния. Однако несколько минут спустя она вновь прерывает тишину: — Разве ты не мог просто пойти в бордель? «Почему нужно было делать это со мной?» — Мог бы. Но зачем мне они, если есть ты? — Селина чувствует, будто бы ей по сердцу прошлись, тогда как теперь немец приобнимает её за плечи, став ближе. Полька даже оборачивается, сама надеясь, что не заплачет прямо сейчас, а после даже с какой-то неуверенностью отвечает: — Ну, они более опытные… — голос предательски дрогнул, а она сама увела взгляд, после и вовсе прикрыв глаза. — А ты для меня желаннее, — Мартин легко касается её щеки, нежно поглаживая и продолжая наблюдать за ней, даже мягко улыбнувшись. Будто действительно не понимал, какую боль сейчас ей причинил. Но улыбка с уст спала, когда он заметил, как по женским щекам потекли тонкие дорожки слез. — Ну что же ты плачешь? Тебе было так больно? Селина тихо всхлипывает, будучи не в силах сдержаться, и кивает. Немец же прижимает её к себе, теперь лишь осторожно гладя девушку по голове., тем самым как бы стараясь её успокоить. — Прости меня. Я не хотел причинять тебе боль. И впредь я буду осторожнее. Полька вздрагивает, слыша это, но слезы не переставали течь. Он опорочил её, а теперь ещё извиняется за это. Неслыханная наглость. Хотя, у немцев это в пределах нормы. Она вновь потерялась во времени, даже не помня, сколько ещё проплакала и каким чудом потом заснула. Мартин же даже почувствовал какую-то вину перед Селиной и, кажется, только сейчас понял, что слишком сильно поторопил события, и интим стоило бы оставить на попозже — несколько недель или даже месяцев. Сейчас ему нужно сделать всё, лишь бы она не вспоминала об этом неприятном опыте. В какой-то момент, смотря на неё, он даже невольно задумался о её родных, о которых она даже толком ничего не знала, в чем сама признавалась. А стоило бы. По крайней мере, она тогда не будет тешить себя слепыми надеждами на встречу с ними, если они уже мертвы. Или напротив, он сможет что-то предпринять, если кто-то из них все же остался в живых, пусть и ему самому это может стоить очень многого… Посему поразмыслив и довольно быстро всё решив, утром, одеваясь стоя перед зеркалом, он сказал: — Я узнаю, что сейчас с твоими родными и кто из них остался в живых, — зелено-голубой взор после обращается на польку, что сейчас лишь потянулась, а после и вовсе зевнула, там и уже довольно прямо спрашивая: — Это жест доброй воли или плата за хорошо проведенную ночь? Мартин даже кратко вскидывает брови, а после отвечает: — Жест доброй воли. Ты же не проститутка какая-то, чтобы тебе ещё за ночь платить. Да какого она вообще мнения о нем, если ещё спрашивает такое? «А использовать ты меня будешь как проститутку, видимо», — мелькнуло в голове девушки, однако она лишь произнесла: — А, хорошо. А тебе помочь? — Не нужно, сам справлюсь. Селина же после подходит к мужчине, после все же осторожно поправляя воротник и теперь смотря в зеркало. Мартин коротко целует её в макушку, спрашивает: — Ты знаешь хотя бы что-то о ком-то из них? — Ну, некоторых убили во время чисток, а нас арестовали и отправили в концлагерь одними из первых, так что я толком ничего не знаю, — Селина пожимает плечам, смотря в чужие глаза. — Я тебя понял. Я постараюсь раздобыть максимум информации. Селина кивает, произносит: — Спасибо тебе.***
С того диалога прошел примерно месяц, Селина лишь иногда вспоминала о нем, но даже ничего не спрашивала у Мартина. Скажет все сам, когда узнает. Что, собственно, довольно неожиданно и произошло. — Я наконец смог собрать полную и достоверную информацию о твоих родных. — И что же с ними сейчас? — чувствует, как сердце замирает, тая в себе надежду если не на благоприятный исход, то хотя бы какой-то. Какой угодно, лишь бы не самый худший. В следующее мгновение сердце больно защемило, а большие зеленые глаза с каким-то упованием обратились на стоящего напротив мужчину с бумагами в руках. Селина знала наиболее вероятный ответ на свой вопрос, но все равно в душе маленьким огоньком теплилась надежда, что она сможет хотя бы просто увидеть кого-то живым в последний раз. Мартин мешкается несколько секунд, взглядом вновь мельком проходится по бумагам, а после смотрит на польку и отвечает: — Лучше сама посмотри. И скажи, если кого-то все же не хватает… — девушке протягивают списки, которые она еле заметно трясущимися руками и берет, после быстро пробегаясь по строчкам. Из женской груди будто бы вырвали сердце, что перед этим словно перестало биться, а огонек в душе мгновенно погас, накрытый ладонью поразившей все нутро боли. Мир словно обвалился огромными глыбами вокруг неё, прекратив свое существование, а она сама будто оказалась в какой-то пустоте, где не было счета времени. Лишь молча смотрела то на список, то в чужие зелено-голубые глаза, в которых читалась тень сочувствия, но ничего не могла сделать. Лишь смотрела, смотрела, и смотрела, будучи не в силах соотнести напечатанные годы жизни и имена с реальностью… Все мысли мгновенно пропали из разума, уступив место заполоняющей все боли, а ноги словно стали ватными, не способными больше удержать женское тело. Несколько минут спустя рваная нижняя губа дрогнула, а взор накрыла влажная пелена, не дающая ничего нормально видеть, тогда как из уст вырвался истошный крик. Все Валевские мертвы. Она осталась одна. Не от кого ждать помощь. А рядом только этот немец, для которого она простая игрушка. Крупные слезы падают на списки, которые Селина после уже прижимает к груди одной рукой, как нечто безумно ценное для себя, что нельзя ни в коем случае потерять, а второй закрывает рот, там и упав на колени, когда её неожиданно подхватили чужие руки, но она даже не стала отпираться. Чувствовала, как дрожит все тело, целиком и полностью прошибаемое болью, а она даже была не в силах ничего с этим сделать. Не успела ни с кем попрощаться, мало проводила времени, а теперь уже стало слишком поздно… Обычные уроки жизни, которые она усваивает только сейчас. И не мучительно долго, теряя одного родственника раз в несколько лет, а потеряв всех в одно мгновение и стремительно падая в яму смертельной апатии. Она хотела к ним… Хотела выпить цианид и встретиться со всеми теми, кого у неё забрали проклятые оккупанты. И говорила она о том, как ненавидит их всех, как проклинает их и не желает так жить одному из них… Какая жестокая ирония, больше похожая на издевательство. А он все это слушал и даже ничего не говорил — иногда разве что шептал что-то успокаивающее, что польке никак не помогало. Она не знала, сколько они так просидели, но отчетливо помнила, как её в итоге заставили выпить успокоительное, унесли в спальню и сказали отдыхать. С того момента Мартин полмесяца не прикасался к Селине, явно боясь ещё больше навредить ей при её-то и без того не лучшем моральном состоянии. А она сама продолжала пить успокоительное и, кажется, вроде даже смирилась со своим положением, а вместе с этим и поняла, что ей нужно завладеть доверием Мартина. Полностью. Чем сильнее он привяжется к ней, тем больше ей будет прощаться и тем больше информации для партизан она сможет раздобыть. Они, кажется, сейчас были единственными, кому она действительно хоть как-то могла помочь… Собственно, сейчас у неё на руках была определенная информация, которую она записывала на отрывных листках из своего дневника, пока убиралась, а заодно и обследовала кабинет Мартина, в надежде найти что-то полезное. И теперь ей нужно было лишь подумать, как бы её передать. Её буквально никуда не выпускают за пределы территории дома, да и у неё все ещё есть шансы попасть в концлагерь, а значит их сейчас и нужно перво-наперво свести до возможного минимума. Поэтому сейчас она должна убедить Мартина, что также полюбила его и хочет быть с ним. Да, это будет отвратительно и мерзко, но если цель оправдывает средства, то почему нет? С того момента Селина стала ещё более покладистой и послушной, чем была раньше. Да, она чувствовала, как её душа буквально бунтует из-за этого, как она теряет себя и лично растаптывает свое внутреннее «я», но старалась банально не думать об этом, ведь иначе она просто сдастся и не получит желаемое. А значит и её пребывание в этом доме станет бессмысленным... И в один прекрасный день она поняла, что все её старания были не зря… — У меня для тебя хорошие новости, — Мартин даже улыбается, зайдя в гостиную, тогда как Селина отвлекается от полки, которую она протирала, обернувшись с вопросительным взглядом на мужчину, в руках которого были какие-то бумаги. — Я выкупил тебя, и теперь официально ты числишься не заключенной концлагеря, а моей горничной. — Что?.. — брови польки приподнимаются в удивлении, тогда как Мартин протягивает ей бумаги, по которым она после проходится быстрым взглядом. Это было правдой… Однако после она вновь обращает взор на мужчину. — А откуда у тебя такая сумма? — У брата в долг попросил, — и тут девушка как раз вспомнила, что он ездил к брату примерно две недели назад. А заодно вспомнила и его жалобы на него. О том, что у него на предприятии работают евреи, и жена у него тоже «жидовка». О том, что он позорит их семью. И если Мартин безмерно любил полек, то Оскар — евреек. Так уж вышло, что они оба любили тех, кто по нынешним меркам был недостоин жизни. Селина же прижимает бумаги груди, чувствуя какой-то безумно приятный трепет, заставивший её действительно искренне улыбнуться впервые за долгое время и благодаря Мартина за его милость. Первая часть её плана успешно выполнена! А буквально две недели спустя Мартин увез Селину в Берлин — познакомить её со своими родителями, да и в целом развеяться. Он был искренне уверен, что не станет таким же изгоем семьи, как Оскар, хоть и все равно где-то краем сознания понимал, что расизм их отца намного больше превосходит их с братом, а значит его пассию могут также не принять. Хотя у Мартина на этот момент уже был недолгий опыт отношений с немкой, но закончился он крайне неудачно из-за колоссальной разницы во взглядах, из-за чего его возлюбленная променяла его на какого-то вшивого еврея, который сам к ней клеиться начал. Именно после этого Мартин ушел с головой в работу, целиком и полностью отдаваясь службе на благо Рейха. Даже во время Хрустальной ночи хотел заглянуть к бывшей с её новым мужем… Побеседовать с глазу на глаз, так сказать, да дать понять, что таким как они здесь не рады, но у отца и без этого было слишком много грандиозных планов на эту ночь, когда немцам дали столь чудесную возможность уничтожить хотя бы небольшую часть того, что принадлежало их ненавистным заклятым врагам. Хотя позже он и сам пожалел об этом, когда на следующее утро ему устроили скандал из-за прошедшей акции, а вдобавок ещё и книгой нос разбили. За такое сразу полагался расстрел на месте, хоть и желание Фридриха преподнести месть холодной и сыграло с ним злую шутку. Когда карательный отряд был уже возле нужного дома, там никого не было. Тогда Фридрих дал себе слово лично убить Азриэля, позволившего себе наглость посягнуть на него, вместе со всей его семьей при первой же возможности. Но даже не подозревал, что он сам сейчас в бегах, а его жена и дети скрываются у Оскара… Впрочем, знакомство Селины с семьей Мартина точно удачным не назовешь, учитывая то, что Фридрих весь ужин смотрел на неё, как на ничтожество, и своей неприязни даже не скрывал. Селина лично слышала, как после трапезы он высказал Мартину все, что думает о нем и о его желании связать свою жизнь с какой-то полькой. Лисэль — мать Мартина — сама была вынуждена слушать все это, хоть и была совершенно иного мнения, и как-то намекнула девушке, что она её уважает и в любом случае примет её, как родную дочь, что даже кольнуло Селину, невольно напомнив ей о ныне покойной матери… Оскар также довольно добродушно принял Селину, как и его супруга, что, на удивление, оказалась довольно милой женщиной, даже не смотря на свое грязное происхождение. Селина довольно быстро поняла, что Оскар сможет как-то помочь ей, раз итак непосредственно связан с незаконной торговлей и спасением недостойных жизни. Посему и отдала ему письмо с изложением всей ситуации через его жену, и польке лишь оставалось надеяться, что от этого всего будет какой-то толк. В противном случае… Она делала все это зря. В томном и безумно длительном ожидании прошел ещё месяц, когда ей якобы пришло письмо от Лотты — супруги Оскара — что на самом деле было письмом от партизан, где как раз говорилось о начале их с Селиной сотрудничества. Кажется, полька давно не была так счастлива, когда осознала, что её план действительно предваряется в жизнь. Прямо здесь и сейчас. Впрочем, она итак выложила все записи, связанные с немецкими планами, которые только смогла найти, и искала до последнего дня. Что не говори, а Мартин действительно доверял ей и, видимо, наивно полагал, что она не додумается до того, чтобы попытаться так играть против него. Но Селина понимала, что этого мало. Ей нужно попасть в административное здание самого лагеря. Хоть и вместе с этим осознавала, что это будет намного сложнее. Тем более что там ей явно не дадут много возиться с документами. Да и не факт, что там будет что-то действительно полезное для партизан: списки заключенных, каждодневные отсчеты, доходы и расходы… Партизаны тоже периодически попадали сюда, но она никак не смогла бы помочь им. Наверное, в попытках попасть к администрации не будет смысла, и ей останется передавать ту информацию, которую она найдет здесь. Хоть и будет это не так уж и часто… Из омута мыслей её заставили вынырнуть очередные спазмы внизу живота, что вынудили её негромко вскрикнуть, тогда как Мартин, накрывший её тело, коснулся её щеки, спросил: — Всё нормально? Выглядишь задумчивой. — А… да я просто задумалась о том, что хотела бы помогать тебе и думала о том, как. Просто, мне не нравится все время дома сидеть. Может, я в концлагере могу что-то делать? — Селина осторожно кладет ладони на плечи Мартина, теперь смотря ему в глаза. Мартин даже удивляется такому заявлению, однако, немного подумав, отвечает: — Я очень ценю твое желание помочь, но я и сам справляюсь. Да и в лагере в целом предостаточно рабочей силы и я не хочу, чтобы ты вновь возвращалась туда, пусть уже и не как заключенная. У нас в принципе абсолютно хватает денег на двоих, и ты вообще не должна работать. Ты итак предостаточно делаешь по дому, и тебе не нужно ещё больше нагружать себя, — напоследок Мартин легко касается губ польки, там и после уже ложась рядом с ней и осторожно проходясь тыльной стороной ладони по её волосам, шее и плечам. — Что ж… Ладно, как скажешь, — она вновь прижимается к нему, обнимая. Вот сейчас пройдет ещё некоторое время, даже буквально пару часов, и она вновь ощутит душевную пустоту, что всегда настигала её, как бы хорошо ей не было во время интима… Иногда ей хотелось верить, что все нормально и душа бунтует просто так. Но обычно — нет. По сути, она уже получила то, что хотела, и теперь ей просто нужно будет передавать всю информацию, которую она знает, но на которую кабинет Мартина был всё же довольно скуден. Видимо, как в этом доме, так и в административном здании. Она снова не сможет никак толком помогать. Разве что если передавать еду, да и ту в не очень больших количествах… Не то чтобы она строила какие-то грандиозные планы на помощь, но явно представляла, что она будет не такой скудной. Но с этим, видимо, нужно лишь смириться, пока её не поймали и не казнили. Наверное, в противном случае Мартин убьет её сам. Ведь в концлагере — не важно, каком — ей ничего не помешает донести какому-нибудь офицеру, что он творил с ней, а значит и его с наибольшей вероятностью понизят в должности, если не отправят в тюрьму или даже на смерть. Собственно, у неё есть все шансы утянуть его в ад прямо за собой. Хотя он явно не тот, кто захочет умереть с публичным позором, а значит все произойдет легко и быстро. Наверное… Так прошло ещё несколько месяцев. Селина периодически передавала информацию и еду, Мартин осуществлял свою деятельность в концлагере, которую деятельностью даже называть не особо хотелось… Селина старалась не думать о том, что она живет здесь, в роскоши, пока ей подобных продолжают убивать каждый день. Хотя она ведь не сама захотела стать немецкой подстилкой. Да она даже будучи при смерти не согласилась бы на это. Но сейчас ей пришлось пойти на это, ибо только так она могла хотя бы как-то помогать своим. Конечно же, Мартин мог лишь догадываться о тайной деятельности Селины, но даже при этом не боялся строить иные планы на жизнь с ней… В один из довольно-таки редких выходных он предложил ей отдохнуть и поужинать вместе. Тогда же и сделал ей предложение руки и сердца. И вновь Селина не понимала, как на это реагировать… Что ей это даст? Укрепление положения, больше власти — да, безусловно. Это также не отменяет шанса, что он рано или поздно убьет её, но, видимо, этот шанс с определенной долей вероятности будет всегда. Да и после войны… Что будет с ней после войны, если она согласится и если не согласится? Если согласится, то останется с ним. Очевидно. Если нет — тоже останется, но явно ненадолго. И тогда, наверное, лучше было бы сразу сбежать. Хотя на планировку и реализацию этого плана потребуется время, а вместе с этим и возрастут её шансы вновь попасть к нацистам. И тогда её уже никто не пощадит. Как и тех, кто будет с ней. Наверное, нужно соглашаться… Что она и сделала, но будто бы даже полноценно не осознавая происходящее, да и такое решение приняла, не взвесив все «за» и «против».
