День труда

Срок сдачи работы прошёл ещё на прошлой неделе, но я, как обычно, эти сроки вертел на одном месте. Вообще, преподша сама виновата. Технический перевод по программе стоял на вторник, а она, видимо, так спешила на праздник, что вспомнила о нём только в пятницу. Конечно, я понадеялся, что нас пронесло! Двигались бы и дальше по её учебнику столетней давности и не вспоминали бы об этой гадости. И так вовремя она о нём вспомнила! Прямо под конец пары заявила, чтобы сдавали тетради. И ведь все сдали! Все, кроме меня. — Сейчас дыру в книге прожжёшь, — Дима подкрался сзади, запустил свои холодные руки мне под футболку. Я настолько не ожидал, что он вдруг окажется рядом, что чуть не свалился со стула от этих прикосновений. — Ауч. О, ну, конечно. Получил затылком в нос. А кто виноват? Не я виноват. — Отстань, — отмахиваюсь от него, как от надоедливой мухи, и снова утыкаюсь в книгу. Если я этот перевод прямо сейчас не закончу, меня эта хитрая бабка завтра над доской показательно вздёрнет. Угораздило же именно к ней попасть, а не к молодой и доброй преподавательнице, которая ведёт большинство групп. Кто там вообще расписание составляет? Пусть бы эту каргу заочникам запихнули — ей на пенсию пора, а не три раза в неделю возле доски распинаться. Уже ведь конец года — кучу зачётов нужно сдать и экзамены, а мы занимаемся хернёй только потому, что без её предмета год не закроешь. — Не понял, — Дима садится рядом и пытается заглянуть мне в глаза. Я упрямо смотрю в книгу и пытаюсь понять, как вообще возможно бегло переводить на испанский четыре абзаца про большой адронный коллайдер? Этой бабке лет-то сколько? Может, у неё сверхспособности какие ещё с прошлого века? — Эй, студент. Ты чего? — Да заебало! — не выдерживаю я и тут же жалею о том, что сорвался. Выглядит очень по-детски. Брошенный в приступе агрессии карандаш летит на пол, и я понятия не имею, где его теперь искать. А другого нет. Несколько лет с одним на пары хожу. Дима смотрит обеспокоенно и будто не понимает, что со мной делать: отругать или пожалеть. Я бы сейчас от обоих вариантов не отказался, но тогда точно этот грёбаный перевод не закончу. На часах почти девять вечера, а я и до половины текста не дошёл. Нужно было в субботу начать, как и планировал… в прошлую. Чёртова лень. — Прости, — решаю извиниться, пока мы не рассорились на ночь глядя. — Дурацкий технический перевод. Я с ним полдня ебусь… Вот, материться только стал, а слова в предложения сложить не получается. Может, ну его? Сдам так, как написал переводчик. Ну, получу тройбан, и что? Потом как-нибудь закрою. Говорю сам с собой, потому что Дима только смотрит на меня и улыбается. Смешно ему? Сам же потом меня пороть будет за тройку, а мы только недавно обсуждали, как это обоим, судя по всему, наскучило. В последний раз он даже не заметил, что я домой позже одиннадцати вернулся, хотя его об этом не предупреждал. Всё мне теперь прощает. — Ты такой взъерошенный, будто снова маленький первокурсник, — выдаёт он, на что я закипаю только больше. Я ему про перевод, а он в ностальгию подался. — Так и хочется покусать, чтобы не дулся. — Чего?! У нас явно разный настрой на вечер. У меня всё ещё заряженные частицы и тяжёлые ионы в голове, а у Димы мысли скатились от головы прямо к ширинке. На что он вообще надеется в этой дурацкой футболке с совой Дуолинго и надписью: «Spanish or vanish?» Прикид противоположный к сексуальности. Ещё и шутить пытается, щекотать, а я ору, как резаный, потому что какой может быть секс, когда меня и так ВУЗ ебёт? Он ведь сам учился, неужели не помнит, как тяжело становится к концу года? — День труда уже прошёл! — выкрикиваю я, когда он заявляет, что то количество мата, которое я выдал за один вечер, превысило все лимиты дозволенного в месяц. Пытается меня к себе на колени уложить, но я сопротивляюсь, хотя и хочу разрядки. — А разве мы теперь придерживаемся праздников? Вздыхаю, потому что и правда не придерживаемся. Тема так плотно переплелась с обычной жизнью, что смотреть на календарь и мысли не возникает. — Тем более в День труда кое-кто бессовестно провалялся в постели с джойстиком в руках, — ворчит Дима и вдруг вместо того, чтобы повалить, встаёт и обнимает, зажав мои руки по бокам. — А должен был трудиться! Я тоже выпрямляюсь, чтобы было удобнее обниматься, а он берёт и подло бьёт меня ладонью по заднице! Больно, хоть и через штаны. Я вскрикиваю на каждый удар. Это что ещё за новомодный коктейль из афтеркера и порки?! — Вообще-то, этот праздник не для того, чтобы все трудились, а наоборот! — возмущённо ору я, и брыкаюсь, отчего мы оба начинаем медленно кружить по комнате. В ответ на это Дима смеётся, кладёт подбородок мне на плечо, прижимает сильнее к себе. — Это день солидарности. Люди устраивали демонстрации, требуя сократить рабочий день до восьми часов! Имею полное право валяться! — Молодец, по истории пять с плюсом, — издевается и продолжает оглушительно шлёпать. Ещё чуть-чуть и соседи по батарее стучать начнут, потому что мы как будто отбивные решили сделать на ночь глядя, да ещё и перед понедельником. У меня непроизвольно вырываются театральные всхлипы, потому что и смешно, и больно, и приятно от обнимашек. — А с переводом что? Что не получается? Почему ко мне за помощью не обратился? Хочу ответить, но замолкаю на полуслове. Действительно, а почему я просто Диму не попросил? Он ведь побольше моего знает, вдруг у него и к техническому переводу талант? — Хотел сам сделать, — отвечаю правду, потому что хоть и пользуюсь время от времени помощью, но всё равно не люблю, когда за меня всё делают. Как мне потом экзамен сдать, если Дима за меня переводы закроет? — Хорошо, а почему тогда раньше не начал делать? Вот теперь стаскивает с меня штаны и бельё. Докопался до главной причины моего обострённого чувства вины. Сейчас выбивать будет. Я не сопротивляюсь. Обнимаю его в ответ, показывая, что не хочу больше «драться». Хватка на руках ослабевает, а вот заднице становится хуже. И как только у него такие замахи получается делать? Больно, будто с расстояния шлёпает, а мы ведь вплотную стоим, и я ему очень мешаю. — Я ленился… — Хм, ленился. Подводит меня к столу, долго ищет там что-то, а у меня уже настрой поменялся от обнимашек. Хочется нежности и ласки, а не по жопе, но кто меня спрашивать будет? На что нарвался, то и получил. — Куда линейку спрятал? — снова бьёт ладонью, и выходит так громко, что меня выбивает из полудрёма. — Не прятал я! — А кто? — Сам забыл, а меня обвиняешь… ай! Да на столе где-то была! Находит, но не ту, о которой я думал, а металлическую. Откуда она вообще у меня взялась? Не помню такого. — Упрись в стол, — командует, но я только сильнее вжимаюсь в него, не собираясь отпускать. Сам предложил такую позу, пускай теперь и думает, как с этой своей линейкой управиться. Если ребром ударит, я его за плечо тут же и укушу. — Сева. — Нет. Теперь моя очередь положить ему голову на плечо и расслабиться. Чтобы добавить ему неудобств, обхватываю его выше — за самую шею, и так и висну, сцепив руки, чтобы не отодрал. — Ладно, попробуем так. После первых же ударов понимаю, что, во-первых, стоя — больнее, а, во-вторых, от удара сверху вниз страдает в основном одна и та же часть задницы — не та, где терпимо. Больно ужасно, и я поднимаюсь на носочки после каждого удара, чуть ли не прыгаю на месте, а Диме всё смешно — радуется моим стонам, будто кот сметане. Садист. — Уф, блин! Может, без линейки? Я всё… а! Я всё, что хочешь, сделаю! — Так уж и всё? Вскрикиваю, потому что он каким-то образом умудряется ударить поперёк. — Ладно, только то, что сам захочу! Опять смеётся. Хорошее же у него сегодня настроение. Повезло мне. — Тогда покажи мне этот перевод. Вместе быстрее управимся, а потом сделаешь всё, что захочешь сделать для меня. Слышу, как линейка громко ударяется об стол, и выдыхаю. Штаны упали в самый низ и мешают двигаться. Дима обнимает меня одной рукой, а второй по-хозяйски мнёт горячую задницу. Так бы и провёл оставшийся вечер, но перевод этот, чтоб его, не выходит из головы даже после порки. — Ещё пожалеть? — усмехается Дима, когда я не выпускаю его из объятий. У него, наверное, шея затекла и руки болят, но я не хочу так быстро возвращаться к учёбе. — Вырос ты. Очень. — Неправда. Каким был, таким и остался. — По поведению точно. Смеёмся вместе. Я не выдерживаю, лезу к нему целоваться, но тут уже он вспоминает о главном и отстраняется. — Сначала перевод. Сам же приоритеты расставил. — А ты обиделся, — утверждаю, а не спрашиваю, потому что слышу это в его голосе. — Тоже мне, препод… — Всего лишь на языковых курсах. За университет твой ответственности не несу и считаю, что домашки они дают неоправданно много. Смотрю на него, как будто впервые вижу. Чтобы Дима и жаловался на университет? Что-то новенькое. — Ты тоже вырос. Или постарел, — смеюсь и справедливо огребаю. Сидеть теперь больно будет, а стул специально твёрдый выбирали как раз для этих целей. Проклинаю прошлого себя за такое решение. — Показывай давай свой этот перевод. И телефон в сторону отложи. Знаю я, как ты отвлекаешься. Другу своему этому рыжему пишешь без конца? — Ничего и не пишу… — вообще-то это сам друг мне пишет. Он вообще днями не затыкается, но мне это только в кайф. Никогда таких друзей не было, а тут ещё и Тематик. — А ты что, без телефона сможешь перевести? — Между прочим, у меня на фрилансе таких текстов полно. Давай сюда, говорю… о, большой адронный коллайдер? Это… сильно. Фыркаю и наконец подтягиваю штаны, чтобы сесть. Дима задумчиво хмурится, поднимает с пола карандаш и начинает писать прямо в учебнике.