Притча о хранительнице, которая кричала, что ей не нужен осмотр

— Проходи, раздевайся, — говорю я не глядя. Рахнэлис продолжает мяться на пороге кабинета, сжимая край своего серого шерстяного рукава. Я оборачиваюсь, и она делает вид, что всё это время заходила. Пропускает демонического барса вперёд и со стуком, от которого сама вздрагивает, закрывает дверь. Путается в собственных ногах. Нервно теребит пуговицу на воротнике. Я продолжаю раскладывать инструменты на столике возле кровати, пока Рахнэлис оглядывается ещё пару минут в поисках путей отступления. Пару раз открывает рот, чтобы назвать какую-то несуразную причину уйти, но затем начинает стягивать верх платья. Цепляется черными волосами за пуговицы, и шипит, думая, что её не слышно. Она ещё более рассеянная, чем обычно, странно, что ещё ни во что не врезалась. Наконец-то заканчивает раздеваться и неловко кашляет, пытаясь привлечь внимание — или у неё опять воспаление лёгких. Я разворачиваюсь, и замечаю на щеках Рахнэлис нездоровый румянец. В два шага оказываюсь возле неё: лоб холодный, щёки — горячие. Она вздрагивает, когда я касаюсь её лица. — Как себя чувствуешь? — Нормально, — бормочет Рахнэлис, пытаясь прикрыть грудь руками. Она в очередной раз разделась только выше пояса, и это уже начинает раздражать. Я тяну ткань, болтающуюся на талии — она возмущённо сопит. — Начинай носить более просторные вещи. Это давит тебе на живот. — Мне не давит, — она смотрит куда угодно, но только не на меня, это даже немного смешно. Барс преспокойно дремлет в лучах утреннего солнца. Что ж, хотя бы Рахнэлис не врёт. Я киваю и повторяю, как ребёнку: — Начинай носить более просторные вещи, даже если тебе не давит. Мне приходится самой развести её руки в стороны, чтобы осмотреть грудь. Сомневаюсь, что там может образоваться что-то не то, потому что грудь у Рахнэлис совсем не выросла. Она переминается с ноги на ногу — как девственница, честное слово. — Ты дома себя щупаешь? — я протягиваю руку к её груди, начинаю массировать. У неё так кривится лицо, будто вопрос оскорбил её до глубины души: — Ничего я не щупаю! — краснеет от злости Рахнэлис, глядя в сторону. Ну покричи на стену, если тебе от этого легче. — А я тебе говорила щупать. У тебя вероятность образования узлов, как у верёвки. Не глаза закатывай, а щупай, — я сдавливаю сосок, и она кусает губы от боли. Молока ещё нет, но чувствительность повышается. Сдавливаю второй. — Всё нормально. После измерений объёма, — она всё-таки не растёт, — прошу Рахнэлис раздеться ниже пояса, пока я записываю результаты. Ей очень хочется потратить лишние пять минут, нельзя же было снять всё платье сразу. — Отвернись, пожалуйста, — просит она, будто издевается. Я отворачиваюсь, просто потому что так будет быстрее, чем спорить с ней. Записываю измерения, даже успеваю переложить инструменты в обратном порядке, а затем снова в правильном, пока слушаю, как она возится с платьем. Надеюсь, что она раздевается, а не одевается, чтобы сбежать — и такое было. Когда я поворачиваюсь, Рахнэлис стоит уже голая. Её фигура выглядит даже более нездорово и угловато, чем до беременности — она будто полусферу от статуи съела, только какую-то очень маленькую и кривую. Кости под животом всё ещё выпирают. Ключицы торчат так, будто кто-то с силой всадил их снаружи, пытаясь её заколоть. Если бы королева увидела её голой, она бы её, наверное, убила за такой непредставительный внешний вид. Или закормила до смерти. Королева во время беременности выглядела статусно, статно и положения своего не стеснялась — скорее наоборот. Ни в какое сравнение. — Ты принесла мне список съеденного за неделю? Рахнэлис кивает и поднимает руки, чтобы я могла разглядеть и измерить её живот. На секунду мне кажется, что она сейчас снова начнёт прикрываться. Но я выгляжу достаточно строго, чтобы она этого не сделала. Когда я оборачиваю вокруг неё ленту, Рахнэлис хмурился ещё сильнее, и краснеет, будто стыдится. — Зато рожать два килограмма будет проще, чем рожать пять, — успокаиваю я, и краска разом отливает от её лица, — Выпрямись, ты мне данные сбиваешь. После того, как Рахнэлис пять секунд стоит с прямой спиной, она начинает горбиться в два раза сильнее. Её соски смущённо сжимаются от близости к моему лицу, и она вновь краснеет. — Одевайся и ложись. Её руки дрожат, и на сером платье остаются мокрые следы, когда она надевает его обратно. Полулёжа на кровати, разрешает мне измерить её пульс — учащённый, а потом пытается вскочить и сбивчиво объясняет, что оставила что-то важное у себя в кабинете. Барс приоткрывает один глаз и зевает, недовольно глядя на Рахнэлис, но с места не двигается. — У тебя всё важное с собой, — я давлю ей на плечи, — Ложись обратно. — Это точно обязательно? Я сама всё могу там проверить. У меня есть книги. Три! — Это обязательно. Я хочу, чтобы ты после родов ещё и выжила, — безразлично говорю я. Она как-то обиженно и уязвлённо смотрит в ответ, но ложится. Я кладу руку ей на колено, а она только сильнее их сводит: — Раздвигай ноги. Нет, она правда издевается? — Исвел, можно я пойду к себе? — Нет, раздвигай ноги. — Ты не понимаешь… — Рахнэлис звучит так умоляюще и жалко, и у неё такие малиновые щёки, что мне становится за неё стыдно. Только не вздумай плакать. — Не понимаю, раздвигай ноги, — я немного давлю на её колено. Хоть бы ребёнок пошёл не в неё, — Я знаю, что тебе больно, потерпи. Роды будут ещё больнее. Рахнэлис пару секунд лежит в оцепенении. Она ждёт, что я и платье ей поднимать буду? Я просто стою над ней. Она наконец опускает руки и тянет ткань вверх, оставляя её на уровне коленей. Снова ничего не делает. Мне приходится просунуть руку ей между ног, чтобы она наконец-то расставила их. Я смотрю и снова начинаю записывать. Механических повреждений нет. Язвы отсутствуют. Влажность повышенная. Внешних признаков инфекции нет, хотя наблюдается достаточно явное покраснение. — Когда у тебя в последний раз был цистит? — Месяц назад, — её голос звучит так, будто я её только что пополам переломила. — Хорошо. Когда у тебя в последний раз был половой акт? Она хмурится и молчит. Голову отворачивает куда-то в сторону. Какие интересные у меня всё-таки стены! Мне приходится прерваться и снова посмотреть на неё. — Я уже отвечала на этот вопрос. — Я должна это записывать при каждом осмотре. — Не помню, где-то пять месяцев назад, — она закрывает глаза. — Ясно. Упражнения делаешь? — Иногда. — Плохо. Когда в последний раз делала? — Не помню. Я дезинфицирую руки, пока Рахнэлис лежит и смиренно ждёт. Боюсь, что она снова попытается удрать, но с кровати не слышно ни звука. Надеюсь, она там не умерла. Наконец-то можно заняться частью, где не надо с ней разговаривать. Я осторожно прощупываю Рахнэлис стараясь не причинять лишней боли — кричит она уж очень противно, а терпит и того хуже. Рахнэлис тихо стонет, когда я вставляю пальцы, но, вопреки моим ожиданиям, не сжимает зубы и не закусывает край рукава. На полях ставлю пометку, проверить пульс ещё раз. Воспалительного процесса стенок нет — уже хорошо. Я просовываю пальцы чуть глубже, и она резко дёргается навстречу моей руке. Я возмущённо поднимаюсь из-за ширмы её подола. Сил моих больше нет, и я специально дёргаю пальцами посильнее, чтобы она всё-таки застонала от боли: сколько можно мешать осмотру! Рахнэлис лежит неподвижно, зажмурившись. Рот её приоткрыт. По её виску скатывается капля пота, а вторая уже успела достигнуть шеи. Волосы липнут ко лбу. На щеках нечто среднее между аллергией и температурой. Мышцы на бёдрах мелко дрожат. Она сжимает руками ткань на своей груди, изредка проводя кончиками пальцев по силуэту сосков. А. А-а. Что я должна сделать в такой ситуации? Кажется, этому нас не учили. Рахнэлис чувствует, что я ничего не делаю, снова открывает отёкшие глаза, и я вижу, что она всё-таки плачет. — Исвел, — её голос маленький и хрупкий, и совсем не такой ехидный, как на совете. Мы растерянно смотрим друг на друга. — Пожалуйста, позволь мне уйти. Если я её сейчас отпущу — сколько её ловить после всей этой ситуации? Я смотрю на Рахнэлис. Смотрю на свои записи, остановленные на середине. Снова смотрю, как жалко она теребит свой воротник. Возвращаюсь к ней между ног, и пару секунд озадаченно смотрю на свою мокрую руку, и на то, с какой неожиданной жаждой Рахнэлис сжимается вокруг. Она сдавленно хнычет, когда я ускоряю движения пальцев. Простой механический процесс для эффективной работы — у нас осталось всего пятнадцать минут, а половина колонок ещё не заполнена. Краем сознания я надеюсь, что она догадается сжать свою грудь, но ей хватает и того, что дают. Будет ли это слишком, если я потру её второй рукой? Тринадцать минут. Рахнэлис начинает ощутимо пульсировать и стонать громче, чем эти стены могут заглушить. Кусает свою руку до белых следов, и мне в ладонь выливается горячая вязкая влага. Даю ей отдышаться минуту, пока фиксирую: цвет выделений — прозрачный.