caramel and menthol.

У Шото Тодороки нет желания изнывать от пиздострадания своего организма, у которого гормоны цветные кирпичики все нахуй перекладывают, стоит только тонкому нюху учуять сладковатый, практически приторный запах течной омеги. У Шото возникает желание спилить клыки к хуям собачьим и, желательно, заморозить собственные яйца, потому член далеко не от стонущих и умоляющих звуков за дверью встал, а как раз таки от такого же дикого, как и у него самого, взгляда алых глаз. Изо рта вырывается клубок горячего пара, хотя он явно пытался себя остудить, а не наоборот. Кацуки растягивает губы в жесткой ухмылке, взгляд сияет, утробно рычащей где-то в горле, похотью, пока влажные капли пота катятся от виска к шее. У Шото ощутимо дергаются кончики пальцев, дергается кадык в попытке сглотнуть и, мать вашу, дергается хуй. Парень медленно выдыхает, пытается взять себя в руки, ещё десять минут назад успев забить огромный болт на стонущую течную омегу за дверью. Его всегда представляют, как самое сдержанное, спокойное и уравновешенное существо, которое когда-либо видело человечество. Они восхищаются огромной выдержкой, стоит будущему герою помочь дойти в медпункт или же заставить принять таблетки омегам, у коих началась первая в жизни течка. — Припёрся таки… — Бакуго говорит по-странному не громко, почти ласково мурлычет, но в алых омутах заметны яркие вспышки похоти, подобные тем же взрывам его причуды, способной разнести всех на атомы. Тодороки может совершенно уверенно сказать, что не кидается он на них, только потому что в мыслях крепко засел не кто иной, как Кацуки Бакуго, ебучий сигма со сносящим крышу запахом жженого сахара. Потому что Бакуго смотрит так, что у Тодороки тяжелеют яйца и стремительно сохнет во рту, а сердце отъебывает нехилую чечетку, разливаясь лавой по венам и заставляя лишь судорожно вздохнуть, прежде чем упругая задница пройдет мимо вместе с той самой победной ухмылкой, за которую Кацуки хочется взять прямо там. Потому что у Тодороки болит рука, болит член и появляются мозоли на пальцах далеко не от тренировок по вечерам. Он настойчиво советует всем, у кого крепко стоит на каких-то взрывных блондинов с характером Цербера, провериться у психиатра или, по крайней мере, сдать тест на ковид, потому что у него есть подозрения, что эта хуйня заразна и передается воздушно-капельным путем. — Меня позвали… — кратко отвечает Тодороки, пытаясь собрать оставшееся спокойствие в кулак, поднимая в воздух смятый клочок бумаги зажатый между двух пальцев и сжимая челюсти покрепче, пока взгляд напротив неприятно мрачнеет. — Меня больше интересует, что здесь делаешь ты… — он говорит медленно, отчего-то расхрабрившись, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. — Не замечал, чтобы тебя интересовали омеги или кто-либо ещё. Ты всегда уходишь, как только чувствуешь чей-то запах… Бакуго надменно фыркает, оскалившись и низко прорычав. Ни для кого не было секретом, что Кацуки был сигмой с чувствительным нюхом, который быстрее взорвет того, кто приблизиться к нему во время течки, либо гона, нежели поддастся влечению. Парень расправляет плечи, делая уверенные шаги по направлению к Шото, двинувшись непредсказуемо резко, вцепившись пальцами в плечи альфы, приперев того всем телом к стене. — Пришел по зову природы. Кацуки говорит низким тоном, глядя на ледяного героя плавящимся взглядом. Он прижимается носом к шее Тодороки, стонуще выдыхая, стоит только учуять морозный запах исходящий от его однокурсника. По телу проходит приятный озноб, и Шото изумленно распахивает глаза, чувствуя как феромоны блондина укутывают его с ног до головы, проникая в ноздри, заставляя его рвано вдохнуть, рефлекторно сжимая талию местной бомбы замедленного действия. Стук собственного сердца внезапно замирает, стоит ощутить тяжелое дыхание прямо возле уха и услышать, как… о бог мой. Бакуго сладко скулит. — Какой же ты тупой придурок… — бормочет Кацуки, притиснувшись бедрами к стоящему колом члену Тодороки, шумно вздохнув, запутавшись пальцами в белой стороне волос другого парня, притягивая его лицо на уровень с собственным. — Кто, по-твоему, написал тебе эту ебучую записку? — рычащим тоном интересуется он, когда их взгляды встречаются, и кадык альфы дергается от вида расширенных зрачков. Пальцы Шото сжимают талию однокурсника, потянув его поближе, с удивлением ощущая, что сигма поддается и практически льнет к нему, отчаянно приоткрыв персиковые губы навстречу ко рту альфы. Он тихо рычит, ощущая, как желание овладеть роскошным телом наполняет каждую мимо проходящую мысль, стоит только Бакуго вцепиться в волосы сильнее, прижимаясь ко рту парня в горячем поцелуе. По коже пробегает сладкая дрожь удовольствия, и Тодороки кажется всё настолько правильным, насколько это вообще возможно. Если бы не одно «но»… Комната Бакуго находится в совершенно другой стороне, а информация в записке твердила об обратном месте встрече. — Чувствуешь соперника в моем лице? — рокочет Шото, склоняясь к уху блондина, скользя влажным кончиком языка к ушной раковине Кацуки, стоит только поцелую закончится. — Это не ты писал записку… — припечатывает он, но не отпускает, склоняется ближе к лицу будущего героя-подрывника, замечая долю недовольства в мутнеющих алых глазах. — Это глупо… Ни для кого не было секретом, что в выборе между альфой и сигмой омега в 99% случаев выберет именно альфу. На памяти человечества существует уймы историй о «дуэлях» между сигмами и альфами, и это соперничество не приводило ни к чему хорошему… Но всё это так было не похоже на Кацуки Бакуго, которого знал Тодороки. Кацуки Бакуго, который не переносил душный омежий феромон и который сейчас с ощущением эйфории вжимался в него, пытаясь уловить носом больше морозного запаха альфы. Сигмы крайне редко выбирают в пару альф, предпочитая зачастую бет или создавая пару с омегой. Кацуки ведь не должен быть исключением, верно? Кацуки в целом предпочитает избегать отношений и близости, разве нет? — Я уже говорил, что ты тупой? — смеющийся голос прерывает чреду мыслей, заставляя метнуться взглядом к ухмылке, что красовалась на губах Бакуго. — Это самый тупой вывод, который ты мог когда-либо сделать… Шото. — говорит он, и Тодороки сглатывает услышав собственное имя, что так легко слетает с этих очаровывающих сознание губ. — Если бы я видел в тебе соперника, то был бы уже в комнате у этой течной сучки и трахал бы ее до потери памяти… У Тодороки срывается сиплый вдох, стоит мозолистым пальцам оттянуть белые пряди у корней, и голова инстинктивно откидывается назад, чтобы в следующий миг альфа тихо зашипел от укуса в шею. На миг кажется, что Бакуго обижен за такие опрометчивые выводы, и Шото остается лишь недоуменно взглянуть на него, чтобы увидеть, как блондин закатывает глаза, после скептично выгнув бровь. — Моя цель это ты, двумордый придурок… Голос, похожий на рокотание одомашненного тигра, что становится всё тише и тише по мере того, как губы блондина прижимаются к его уху, прежде чем растянуться в лукавой ухмылке. У Шото дыхание спирает поперёк горла, а недоумение легко сменяет негодование смешанное со жгучей похотью, жаром отдающей внизу живота. Этот чертов Кацуки Бакуго… Тодороки плотно сжал зубы, низко зарычав и тут же сжав крепкие бедра Кацуки мертвой хваткой, с удовлетворением замечая, как тело сигмы в его руках предупреждающе дернулось. Бакуго напряженно поднимает на него взгляд, но тут же отводит обратно, почувствовав, как воздух вокруг стал тяжелее, заставляя сердце стучать со скоростью света от того, что феромон альфы начал всё сильнее оседать в лёгких. Он практически готов надавать себе по башке и выпустить пару взрывов в собственное лицо, а не в симпатичную мордашку одноклассника, ведь явно не Шото подкинул ему навязчивую мысль, что будет хорошей идеей заставить альфу выбирать между течкой омеги и течкой сигмы. Шото прижимается носом к шее прямо возле ключицы, ведёт выше, вдыхая приторный запах карамели прямо у пахучих желез, вызывая тихий постыдный всхлип у Кацуки, проносящий стаю мурашек по коже. Алые глаза мутнеют сильнее, становясь малиновыми, словно плавятся под настойчивым взглядом парня напротив, пока пальцы неуверенно сминают рубашку под ладонями, улавливая краем уха тихих сиплый смешок. Щеки Бакуго теплеют, когда кончики чужих пальцев ласкают подбородок, заставляя его поднять голову вверх и крепко сжать челюсти, нахмурившись, стоит только увидеть, как в серо-голубых глазах витает та же лукавость, что и у него самого ранее. Тодороки буквально взглядом вызывает его на этот бой интересов и природных инстинктов. Что-то в глубине этих гетерохромных глаз обещает, что он не пожалеет, если согласится… Кацуки опасно щурит глаза, действует, как всегда, непредсказуемо, тянет Шото за воротник, хватается то за шею, то за волосы, целует одновременно так настойчиво и отчаянно, что альфе не остается иного выхода, как поддаться навстречу. Тело плавится от скользящих под футболкой разнотемпературных ладоней, и с губ слетает дрожащий от желания хрип, когда его поднимают вверх, заставляя рефлекторно обхватить ногами чужую талию. Он жмурит глаза, чувствует влагу языка Тодороки в собственном рту, и чувствует, как они движутся в горячем танце из поцелуев, как его спина сталкивается с рандомной стеной, а альфа резко дергает дверную ручку комнаты блондина. Бакуго ощутимо дрожит под ним, прогибаясь под крепким телом однокурсника, когда горячие губы настойчиво целуют шею, и… о, боже мой. У Шото сейчас крышу снесет к херам собачьим. Стонет его чертово имя. — Ты так по-блядски слаб передо мной, придурок… — голос Кацуки ощутимо дрожит, и он кусает нижнюю губу, стоит только рукам Тодороки скользнуть по бокам, потянув его шорты вниз и обнажая накачанные бедра. — Видел бы ты своё похотливое лицо сейчас… Будто хочешь меня сожрать. Шото чертовски с ним согласен. Каждый сантиметр этого идеального тела хочется буквально облизать, и он явно не отказывает себе в удовольствии, когда губы прижимаются к горячей коже блондина; вдоль шеи, одновременно поднимая вверх нахрен не сдавшуюся футболку, чтобы тут же прижаться ртом к накачанным мышцам груди и сорвать низкий стон с губ Кацуки, стоит зубами слегка сжать твердеющий сосок. Тодороки слегка откидывается назад, позволяя взрывному герою сорвать к чертям рубашку, чтобы почувствовать, как мышцы перекатываются под потными ладонями, слегка обжигая кожу микровзрывами, когда однокурсник опускается ниже. Бакуго извивается, словно змея, хватаясь одной рукой за край подушки, а второй снова и снова сжимает отросшие пряди красно-белых волос, стоит почувствовать, как клыки впиваются во внутреннюю часть бедра, пуская теплую кровь. Парень шипит и морщит нос, но в следующий миг сладко выдыхает, чувствуя, как тугой узел возбуждения затягивается внизу живота все сильнее, делая белье постыдно мокрым, когда Шото скрашивает внезапный укус чредой влажных поцелуев на нежной коже. Блондин послушно сгибает ногу в колене, позволяя альфе стянуть боксеры, обнажая влажные от смазки ягодицы и прижимающийся к животу член, кусая нижнюю губу совсем не от ощущения длинных прохладных пальцев на собственной плоти, а от расширившихся зрачков гетерохромных глаз. Он хватает Шото за плечи, опрокидывая тело парня на спину, перехватываясь с ним на кровати, прежде чем нависнуть сверху, выдвигая бедра ближе и прижимаясь к твердой длине под задницей. Не может скрывать, как долго мысль об овладении чужим телом тревожила голову, пробуждая его с крепкого сна, пока перед глазами ещё мелькали голодные серо-голубые глаза, а укушенное во сне место на шее приятно пульсировало уже наяву без любого признака следа от клыков… Бакуго прижимается к шее Тодороки, утопая в морозном аромате и теряя концентрацию от хриплого дыхания возле уха, стоит только его собственной ладони скользнуть вдоль ширинки, потянув бегунок вниз и, ахнув, охватить пульсирующий член пальцами, подавляя желание заскулить. Шото вдыхает хрипло и судорожно, хватаясь за крепкие бедра длинными пальцами и буквально впиваясь в кожу, когда перед глазами мерцают звезды, а в ушах стоит трехкратный гул, словно Кацуки взорвал их к херам собачьим. Парень подбрасывает бедра вверх, ловит вскрик блондина губами, как только член скользит вглубь тугой задницы, и подхватывает рукой под лопатки, вдавливая тело однокурсника в кровать, чувствуя лишь сотрясающую их обоих дрожь. Пальцы скользят ниже, приподнимая чужую поясницу, и альфа низко рычит в шею будущего героя-подрывника, толи от нужды и желания овладеть телом сигмы полностью, толи от удовольствия и неверия, что давние навязчивые мечты становятся правдой. — Блять… — бормочет Кацуки, стискивая ногами талию Тодороки, скрестив ноги у него на пояснице, выгнувшись дугой и захлебнувшись в сиплом стоне, стоит только члену проехаться по простате. — Сука, полегче… — шепчет он уже тише, впиваясь ногтями в затылок парня, и кусает нижнюю губу, откинув голову назад. Их запахи смешиваются: приторно-сладкий карамельный мусс, в который добавили чертову дюжину ароматизатора морозной мяты. Запахи, которые нихера не сочетаемы, совершенно разные и их смесь имеет странный вкус, но от этого сразу понятно, кому они принадлежат. — Прости… — ворчит Шото, скользит губами по шее, задыхается от усилившегося запаха жженого сахара, проникающего прямо в ноздри, и жмурит глаза, как только чувствует, как стенки ануса вокруг его члена отчаянно сжимаются, привыкая к полноте. — Прости… — также шепчет альфа, но уже тише, водя носом по шее Бакуго к самому уху, упираясь руками в кровать, прежде чем слегка отстраниться, чтобы взглянуть в эти ебанные малиновые глаза. — Я слишком долго хотел этого… Кацуки кусает нижнюю губу сильнее, тает под прикосновениями, а после уже и под взглядом Тодороки, что заставляет притянуть его голову ближе, зарываясь пальцами в белую сторону волос, чтобы почувствовать горячее дыхание уже на губах. — Я тоже… Комната заполняется рваными вздохами, стонами, даже редкими вскриками, которые тут же заглушаются требовательными губами. Желание омывает душу, проникая в бренное тело и высушивает их до последней капли, прежде чем снова наполнить, лишь, чтобы разбудить ближайших соседей рваными стонами, а их сердца заставить что-то осознать. Что-то определено хорошее… Бакуго никогда не признается Киришиме, что соврал в тот день, когда сказал о том, что занят и не сможет с ним потренироваться, а на деле, нервно кусая губы, стоял у двери незнакомой омеги, до конца надеясь, что Шото не придет. Он в ближайшее время не признается Тодороки в том, что потерял с ним девственность, хотя практически уверен, что этот «полудурок» всё и так понял лучше некуда, и, конечно же, не расскажет о бьющей по голове тревожности, с которой он просидел в туалете с тестом на беременность, когда они проснулись на утро после сцепки. Кацуки поджимает губы, когда пальцы неуверенно касаются воспаленной метки на шее, подробно вспоминая собственную голову, вскинутую назад и ощущение клыков пронзающих кожу, прежде чем вздрогнуть от ленивых объятий со спины и нежного поцелуя в затылок. Он медленно расслабляется, откидывается немного назад и слегка поворачивает голову, чтобы наткнуться на чужую прокушенную клыками шею, отчего на губах мелькает тень улыбки, которую парень успешно скрывает, прежде чем его взгляд встречается с гетерохромными глазами Тодороки. — Одна ночь? — спрашивает Шото, слегка касаясь кончиком носа виска блондина, прикрывая глаза от приятной смеси запахов исходящих от сигмы. Бакуго разворачивается в его руках, стискивая пальцами чужие бедра и прижав их к своим, прежде чем светлые брови слегка опускаются. — Мне казалось, что я — это больше, чем просто одна ночь из-за течки… — говорит он, инстинктивно вытянувшись, когда холодные пальцы проследили путь по его позвоночнику. — К тому же ты пометил меня, придурок. — Как и ты меня. — Тодороки закатывает глаза, слегка улыбнувшись краем губ и проскользнув рукой под собственную рубашку на чужом теле. — Это ведь должно что-то значить, я прав? — ласково мурлычет он в губы сигмы, получив в ответ лишь ворчливое «мудак», скрашенное поцелуем. Сигма, как и альфа, в большинстве случаев выберет омегу для создания пары. Кацуки Бакуго не выбирает лишь, потому что морозный запах дурманит голову, куда лучше любых афродизиаков, вызывая замыкание в мозгах, и сподвигает на странные действия. Шото Тодороки не выбирает лишь, потому что завоевать доверие одного взрывоопасного блондина оказалось задачей ценнее жизни, которая в последствии опалила лёгкие карамельным запахом, заставляя зациклиться и не обращать внимание на остальных.