почему-то

      Они молча сидели спиною к спине, кожей к коже. В нерешительности нарушить неловкую тишину и повернуться друг к другу, держались за руки, медленно и робко переплетали дрожащие пальцы. Свой и чужой пыл нарастающего смущения окатил с головы до самых ног. Но Танджиро в желании стать как можно теснее уложился головою на дрожащее плечо, и Зеницу тихо вздохнул. Нервное дрожащее дыхание огрело без того пылающие уши.       Танджиро медленно выпустил мягкие ладони из своих рук и сорвал в охапку букет одуванчиков. С мечтательной радостью он принялся плести солнечный венок. Несколько пушинок легли ему на лицо, и лёгкие насыщеннее переполнились нежным ароматом. Похож он был на за́пах пышных золотистых волос, приятно щекотавших шею Танджиро.       Теплый вечерний ветер высушил кожу и волосы. Танджиро накинул на себя хаори и тоже самое сделал для Зеницу. Остро, хоть на миг, он ощутил резкий приток крови к носу, стоило лишь мельком увидеть обнаженное тело горячо любимого друга. — Тебе понравился наш первый поцелуй? — Спокойно и с интересом спросил Танджиро. — Да, но… Было… Очень неловко… — Робко ответил Зеницу.       Он вжал голову в плечи и посмотрел на Танджиро щенячим взглядом. Глаза его блестели не то от скопившихся слёз, не то от лунного света, разогнавшего ночную мглу. — Знаешь, мне тоже было ужасно неловко. Но это ли не здорово?       Он легонько покраснел и прищурил глаза, и добродушная улыбка коснулась его губ. Поправлял венок на лохматой златовласой голове. С нежностью, пронзившей самое сердце, Танджиро задумался, насколько они оба невинны. И Зеницу, пожалуй, даже более — в своём незнании ласки и тепла. Но при том — и в доброте, покорившей с первого взгляда. Видной даже за причудливо-капризным поведением, порою дающем о себе знать даже сейчас. Танджиро коснулся обеими руками гладких щёк, на которых не ощутилось и малейшего намека на щетину. Бархатистые и нежные, румяные в смущении, словно спелые наливные персики, они скользнули по мозолистым рукам. Лицо повернулось вбок, и мягкие губы коснулись ладони. Робко-робко.       Пальцы заскользили по устам, и Зеницу заметно дрогнул всем телом и зажмурился. Золотистые ресницы роняли изящные длинные тени на румяные щёки.       Танджиро безмолвно и сиюминутно окинул Зеницу восхищённым взглядом. На нём был только венок из одуванчиков и жёлтое хаори, одним запа́хом едва скрывающее рельефы и изгибы поразительно красивого тела. Стройные дрожащие ноги прижаты к груди, и головою Зеницу прильнул к коленям. Золотисто-изумрудный венок плавно упал на цветущие одуванчики, и пушинки взметнулись в сумеречном воздухе.       Вокруг повеяло поразительной сильной, незыблемой любовью и добротой, поразившей воображение. Запахло холодной тоскою, словно тепло было давно уж подарено каждому, в кого хотелось верить. И до поры оставалось без ответа.       Танджиро сел рядом, не собирался оставить и миллиметра между собою и Зеницу. Приобнял и поцеловал в висок, при том и баловал острый нюх запахом весенней грозы на густой копне золотистых волос. И Зеницу обвил тело Танджиро обеими руками. Прижался крепко-крепко. Прильнул головою к плечу, и ткань клетчатого хаори стала влажной от слёз. Тихие всхлипы обжигали кожу, и Танджиро гладил Зеницу от макушки до поясницы. Искренне желал подарить ту любовь и то тепло, о чём Зеницу словно и мечтать не смел. А из головы никак не уходило то, с каким трепетом Зеницу относился к каждому доброму слову, будто бы собирал их как осколки разбитой хрустальной вазы. В робкой надежде однажды вернуть первозданный вид. Начать с чистого листа и наполнить жизнь безграничным, ошибочно незаслуженным счастьем. И Танджиро чувствовал это, ведь нюх его никогда не подводил. Горячо полюбил открытую душу, ранимую до слёз. Едва ли уловил момент, когда доверие и дружба выросли во что-то бо́льшее.