Об одном подвале

Агнешка не выдержала первой. Но так и должно было быть — она всегда и во всём была первой, неважно даже, шла речь об успехе или горе, ответе на загадку или выступлении — просто первая во всём. Она и родилась первой — на целых две минуты опередила меня. Я, как всегда, во всём второй. Но я привыкший — мне необидно. Тем более, Агнешка никогда не относилась ко мне свысока. Она всегда была настоящей в своей первости и от того не задирала носа, не кичилась достижениями, а оборачивалась ко мне и спрашивала чем может помочь, а то и вовсе помогала, не спрашивая. –Ты как? — вопрос был глупым. Она стояла, прислонившись к стене теперь уже нашего с ней дома, прикрыв глаза. Солнце касалось её мягкими лучами, но Агнешку всё равно трясло. Что ж, не могу её винить — потряхивало и меня. –Тошнит, — призналась она. Меня тоже тошнило. От затхлости подвала, от сырости, и от того, что там ещё оставалось. –Дыши глубже, — мой совет прозвучал пусто и глупо. Ну что, Агнешка сама не знает, как справляться с приступом? Она всегда была умнее, разберётся! Но я должен был сказать, должен был что-то сделать. Хотя бы сделать вид, что я что-то могу решить. –Ага, — слабо отозвалась Агнешка и действительно шумно задышала. Помолчали. Меня морозило — солнечный свет, скользивший по стене и двору, совершенно не мог согреть замёрзших душ и окоченевших от ужаса пальцев. Не мог он внести теплоту и покой в желудок, бунтовавший против того, что осталось теперь в памяти. –Там много книг, — сказала Агнешка. Молчать было невозможно, но говорить? о чём? Я не находил, а она нашла. Она всегда была сильнее. Да, книг было много — собранные без разбора в стопки, перехваченные простыми верёвками. Тут были и наши с Агнешкой старые учебники, и буквари, и многочисленные словари, на моей памяти ни разу никому не пригодившиеся, и книги с рецептами, которые, похоже, тоже не были никому нужны, и художественная литература… –Мама любила читать, помнишь же? — я и сам не знал зачем напомнил об очевидном. Едва ли Агнешка забыла о том, что наша мама души не чаяла в книгах. Во всяком случае, в их собирательстве. Она всегда посещала книжные развалы, скупала всё подряд по дешёвке, а потом тащила, тащила в тяжёлых коробках, а то и вовсе в руках, прижимая к себе, новые и новые книги. Что-то ей нравилось, и она оставляла себе, наверху, в самом доме, забивая хрипло дышащий, измученный годами шкаф. Но большая часть отправлялась в подвал. А из него — никуда. Мама перехватывала книги веревками. Сгружала их стопками, вроде бы аккуратно. Но на деле она совершенно не берегла эти книги. В подвале часто сырело по стенам, во время сильных дождей от земляного, кое-как закрытого пола, поднималась влага и в подвале по-настоящему парило. Книгам это не нравилось. –Помню. Никакого телевизора, зато книги, — хмыкнула Агнешка и смешок её был нервным. — Я вот о чём думаю — может там не всё отсырело? Может что-то ещё в нормальном состоянии? Ну или не сильно в размокшем? Я пожал плечами — в такой момент думать о каких-то книгах? Впрочем, о чём нам ещё думать, чтобы не сойти с ума? А так дела. Агнешка права. Всегда права. –Может удастся сдать на те же развалы. Всё грошик, — Агнешка закончила свою мысль и замолчала. Мысли её вернулись в подвал, к этим ненужным, оставленным на отсырение и медленное поедание плесенью книгам. –Вполне неплохая мысль, — я потащил мысли Агнешки из подвала, перенимая её предложение отвлечься, — а вещи? Может тоже что-то ещё в нормальном состоянии? Чего я никогда не мог понять в маме, так это то, что она всегда дурно одевалась. Всегда говорила о своей бедности, о том, что ей нечего больше носить… В детстве, когда мы с Агнешкой были маленькими. Я в это верил. Но потом я увидел, что и тётя Стефа — через два дома жившая от нас, и родная сестра нашей мамы — тётя Рута, каждый раз, приходя к нам в гости, тащат пакеты с вещами. И для нас, и для мамы. Если нам мама через раз разрешала выбирать что-то, что мы с Агнешкой делали с особенным рвением, то о себе мама всегда говорила одно: –Я слишком бедна для этого. И отказывала, отказывала… –Пропало всё! — отмахнулась Агнешка с досадой и замолчала. Я знал о чём она думает. После того, как кончились годы учёбы, как кончилась школа, куда мы с Агнешкой чуть ли не рвались каждый день, никогда не пропуская занятия, мы подались в город и наши пути разошлись. Я поступил не примериваясь, абы на кого, лишь бы получить комнату и возможность не быть больше в нашем забитом вещами, всеми вещами, но только не нужными, в затхлости погрязшем доме. Агнешка не поступила — провалилась, но пошла работу и вскоре смогла снимать не угол, а квартиру. Но она оказалась первее меня — она смогла возвращаться домой, к матери, ездить в гости, привозить ей из города гостинцы и вещи, уговаривать, просить начать жить по-людски, просить расхламить хоть немного места. Я не мог. Я просто пересылал ей деньги, а после выслушивал от расстроенной Агнешки последние новости: –Она купила в дом семь сковородок. Обошла весь район в поисках одной и той же распродажи. Тадди, ей их даже складывать некуда! Это я и сам знал. Мама покупала и покупала, складировала и складировала, но не пользовалась, заявляя о том, что бедна для вещей. И пропадали сковородки, книги, вещи. Впрочем, это ещё было не самым страшным. Экономить воду, не открывая её тоньше, чем перебивчивой струйкой, чтобы понемногу скопить в таз для того, чтобы в нём помыть посуду, а после использовать для смыва — это ничего, можно привыкнуть. Агнешка морщилась, ругалась с матерью и в детстве, и позже: –Не так уж это и дорого! Ну не купишь ты лишнего хлама, зато хоть раз тарелки помоем нормально! –Не учи меня, — отзывалась мать, — мы слишком бедные, чтобы быть транжирами. О том, что можно не покупать семнадцатую по счёту мыльницу (в которой всё равно никогда не было ничего, кроме жалких, сплющенных вместе обмылков), или не тащить в дом лишний таз, или ковш, или ещё что-то из разряда тех вещей, которые нужны и хороши только в одном, ну в двух экземплярах — речи не шло. Агнешка ругалась, всегда пыталась поспорить, выторговать право отсрочить или отменить ненужную покупку, и всегда проигрывала. –Мы слишком бедные, — возражала мать спокойно. Она никогда не кричала за такие выпады. Она оставалась непоколебима в своей вере и говорила равнодушно и холодно. –Богаче от этого мы не станем! — бесилась Агнешка, — а так живём непонятно как…как на складе! Я был согласен. Да и склады я примерно также себе и представлял: повсюду горы непонятно чего, шкафы чуть не разваливаются под тяжестью вещей внутри и проседают от вещей сверху, а проходы между комнатами, коридоры и просто пол — завалены коробками, ящиками, пакетами, мешками… –Мы бедные, мы должны экономить, должны обходиться тем, что есть, что можем позволить. –У нас пособие. У тебя пенсия. Твоя сестра нам помогает! — Агнешка каждый раз одинаково закипала, а затем хватала что-то с пола. — Но вместо нормальных вещей у нас это…что это? –Набор пластиковых кружек, — отвечала мать спокойно, не реагируя на предыдущее возмущение. — Очень хороший. –Прекрасно! — бушевала Агнешка. — Давай заменим наши на пластик. Пусть хоть какая-то польза будет! –Не трожь, — глаза матери сверкали при малейшей попытке Агнешки применить что-то, хоть как-то приспособить к нужному, — нам они пригодятся. –Когда? Когда они нам пригодятся? –Когда-нибудь. –А сейчас они здесь зачем? Ответа не следовало. Или следовало напоминание о бедноте. У Агнешки сдавали нервы, а я оттаскивал её в сторону и просил: –Ну не лезь ты, не цепляйся. Ну что ты, в самом деле? В первый раз? Потерпи. Это же не навсегда. И всё пропало. Теперь мамы нет и мы расхламляем этот чёртов дом. И столько всего находим! Но, как правило, часть из найденного уже вышла из всех сроков годности или потеряла возможность к использованию. Агнешка приехала раньше. Она расчистила целую кладовую от обуви — там много чего было: и туфли разных цветов и даже размеров, и сапоги, и кроссовки, и тапочки… мама просто скупала, но не носила. Складировала, не заботясь о нужности. –Ты посмотри, — показала мне Агнешка утром целую груду коробок, которая три раза повторяла мой рост, — посмотри сколько всего! Часть погрызена мышами, часть просто подтоплена, видимо, протекла труба, ещё часть просто уже рассохлась! Она не переставала возмущаться. А ведь так было во всём. Обувь ещё не сильно пострадала, а вот вещи — платяные шкафы, шубы, которых, как оказалось, было аж две — всё это имело вид куда более ужасный. Изначально перехваченное на развалах и распродажах, оно не хранилось в должном виде. От шубы Агнешка и вовсе отпрянула с воплем ужаса и отвращения — шуба натурально дышала от того, что в ней развелось. Хуже было только с продуктами. Мама с самого нашего детства всё закупала впрок и по дешёвке — подтухшее, подпорченное, прогорклое — всё, что мы ели, было примерно таким. –Мы бедные и не можем позволить себе другого, — объясняла мать, когда Агнешка жаловалась на боль в животе. Агнешка бы поспорила — её взгляд уже красноречиво выхватил из груды новых покупок три подноса с веселенькими котятами, но живот болел сильнее и Агнешка не стала тратить силы, а ткнулась в кашу. Вставать из-за краешка заваленного всем, чем можно и нельзя стола было не позволено пока не съешь свою порцию. –Это грех — переводить продукты, — всегда напоминалось нам. Зато теперь её дети выгребли из необъятных шкафов столько просроченного и порченого… пожалуй, не было крупы, где не было жучков или плесени. Консервы, так и вовсе, выкидывали не глядя — часть банок даже вздулась от залежалости. –Ненавижу, — прошелестела Агнешка, когда под руку ей попалась вздутая банка с яблочным джемом. — Ты помнишь? А? Я помнил. Мы хотели есть. Когда не было школы, где к нам относились тепло и сочувственно, и где Агнешка училась с особенным рвением, с удовольствием хватаясь за внеклассную деятельность вроде стенгазет и выступлений, и не было в гостях тёти Стефы или тёти Руты, дома было плохо. Есть полагалось три раза в день и о качестве пищи лучше бы и вовсе не заикаться. Ну и взбрело в голову! –В конце концов, банок много! — уговаривал я, наткнувшись на коробку с консервами, — давай одну откроем. Мама и не заметит. Заметила. Мы, глупцы, не догадались спрятать вскрытую банку за пределы нашего скудного мусорного бака. Мать отходила нас всем, чем попалось ей под руку, но не кричала, только выговаривала: –Это из-за вас, из-за вас я живу в бедности! Это ваш отец нас бросил! Это ваш папаша не помогает нам! Агнешке досталось сильнее, потому что она, прикрывая лицо от ударов, всё-таки выкрикнула: –Да если здесь всё продать, ты богаче Папы Римского будешь! И отец…нам-то он отец, а тебе муж! Ты его выбирала! Ей досталось сильнее. Позже, я пришёл к ней, не зная как утешить. Спросил только причём тут папа Римский и правда ли он богат? –Не знаю, — призналась Агнешка, — ничего иного в голову не пришло. С тех пор про отца мать вспоминала редко и почти перестала ставить его нам в упрёк. Ну хорошо, не нам. Агнешке. А мне продолжала выговаривать, что это мой отец нас бросил и обрёк на нищету, что это он не помогает нам и вынуждает мать жить на одни пособия. И от года не становилось лучше. Даже когда мы нашли с Агнешкой подработку и принесли домой продукты — свежие! — настоящий пир устроили, с тортом! Мать мрачно на нас смотрела и повторяла: –Мы слишком бедные для этого. Пробовать что-либо она отказалась, а на утро поставила ультиматум: –Все деньги вы отдаёте мне, вы всё равно транжиры, или уходите. Вы живёте в моём доме и едите мою еду. У меня не нашлось ответа. Ответила Агнешка: –Ты её покупаешь на наши пособия. Они назначаются нам! На нас! А ты их на всякий хлам… Ей снова попало. Без криков, но с привычным выговором о бедности. Агнешка покорилась — ей некуда было идти, но приносить домой она стало мало денег. –Откладываю, — призналась она, — так нельзя больше. Всё это я помнил, прекрасно помнил, но сказал без колебаний: –Нет, не помню. Моя память — моя рана. Мои нервы, мои сомнения, мои кошмары. Моя причина, по которой я боюсь завести семью. Мой подвал, если угодно. Агнешка посмотрела на меня внимательно, но не стала спорить. –И я не помню. Постояли ещё, непомнящие. Солнце уже сошло со двора и стены. Агнешка снова заговорила: –Знаешь, я даже выдохнула, ну…тогда. Понимаешь? Я кивнул. Я понимал. Я тоже выдохнул. Её не стало. Она просто рухнула среди своих коробок — сердце не выдержало. Будь кто-то из нас дома или поблизости, быть может, всё сложилось бы и иначе. Но не сложилось, не вышло. Нас уже поставили перед фактом, и я выдохнул. –Теперь думаю, что я виновата, — призналась Агнешка. — Мы поругались в последнюю встречу. Я ей сказала, что больше не приеду, что ноги моей не будет в той помойке, которую она назвала своим домом. Да, именно своим, ведь для нас тут места никогда не было. –Ну мы же не с распродажи, — теперь пришла моя очередь нервно усмехаться, — мы бесплатные. –Ага, бонус папаши-предателя. И всё же не понимаю, почему мы ей не угодили? Берёшь один товар — второй в подарок. Любимый её расклад! –Видел я этот расклад в количестве девяти керамических цветочных горшков. –А я в количестве восьми ящиков с шампунем. –А как же три телефона? –А шесть комплектов постельного белья? –Всего шесть? Это немного. –Да, Тадди, немного, если это не шесть одинаковых комплектов белья с бабочками. Убийственного розового цвета. А бабочки жёлтые. –Фу. Ну это куда лучше, чем сорок одна прихватка из старых тряпок. –Сорок две. Я одной мышь мёртвую вытащила. Я выругался. Мыши были всегда. И не только мыши, но и тараканы, и муравьи, и какие-то длинные извивающиеся золотистые гусенички ползали. Всё в разное время. Тут им рай — старый дом, сырой подвал, много хламья, много старья… –Кстати, я видел тут штук десять мышеловок. Может есть смысл поставить? –Под поддонами? — Агнешка задумалась, прикидывая, наверное, где могут быть мышиные ходы в незнавшем никогда ремонта доме. –Чего? –Под поддонами духовыми видел? –Э…– я засомневался. Сказать что и где я тут находил было сложно. Как тут вообще можно было ориентироваться я не знаю. Но мама, по словам Агнешки, всегда сразу называла где и что лежит, когда Агнешка предпринимала новые и новые попытки расхламления. –Не трогай, это нужная ваза. –Пластик же! — возмущалась Агнешка. — Я тебе красивую привезу, стеклянную. Но отказ был неумолимым. Агнешке повторно выдвигалось требование поставить все на место. –Нет, под щётками, — наконец я вспомнил. — Там щётки были. Для пола или что-то такое. –Значит. Я видела другие, — вздохнула Агнешка. — Куда всё это девать? На продажу? Да кому всё это нужно? У каждого своё хламьё есть. А если и нет… –Может по каким-нибудь приютам? Собачьим может? — она увиливала и я тоже. Но вечно так длиться не могло. Агнешка кивнула: –Хорошая, кстати, идея, у меня есть подруга одна, как раз занимается помощью приютам. Думаю, если у неё… –Агнеш…– я перебил её поток увиливаний. Больше было нельзя тянуть. Мы оба видели нутро подвала. Не хламьё, которое можно выкинуть из подвала и забыть, а настоящий кошмар, который поселился в подвал памяти и не уйдёт уже от туда. –Да знаю, знаю! — она поняла о чём я хочу поговорить. — Без тебя знаю! Я тоже видела! И что теперь? Мама была больна. Мы это знаем. Мы взрослые люди, ведь так? –Не знаю, я чувствую себя ребёнком, — признался я. — Мне всё ещё страшно. –Ну и везёт, — буркнула Агнешка, — мне уже не страшно. Мне тошно. И паршиво. Постоянно паршиво. –Может это и значит «повзрослеть»? –Мама была больна, — повторила Агнешка, — это факт. Теперь её нет. Это тоже факт. А мы с тобой наследники огромной горы мусора, изъеденного жучком и плесенью домишки вдали от здравого смысла, и… Она хотела договорить, но махнула рукой. –Короче, какой смысл в этом всём? Нам-то теперь какой? Предлагаю так: тряпьё на помойку, что можно спасти по приютам. Дом на снос. Всё равно тут всё прогнило, особенно трубы. Мама же не ремонтировала, заклеивала и заклеивала. Поставим тут беседку. Место неплохое, далековато, конечно, но что поделаешь? Зато от шума городского далеко. А может снести и продать? а, Тедди? Я не сдержал раздражения. –Агнешка, тебе не кажется, что тебя понесло? –Нет, это тебя понесло! — обозлилась она. — Ну вот что ты предлагаешь? Я предлагаю стереть всю эту дрянь. Наша жизнь всегда была…ну как под камнем. Теперь его не будет. Ничего не будет. –А отец? — тихо спросил я. Агнешка осеклась, её бойкость медленно угасала. –Что ж, — признала она, — по крайней мере, по прошествии стольких лет, мы точно знаем, что он нас не бросил. Ага, он не бросил. Он просто лежал в нашем же подвале. Земляной пол, сверху доски, а сверху десятки ящиков чёрт знает с чем. Запах ушёл в землю, ушёл с сыростью, да и мощные чистящие средства помогли ему с этим справиться. И потом — это же подвал со старьём, как тут ещё может пахнуть, кроме как сыростью и гнилью? Мы и узнали-то его только по документам, которые нашли в разлагающееся, въевшейся в землю ткани. Пластик и бумага понадёжнее будут! Узнали, и Агнешка не выдержала, пошла, покачиваясь, наверх, не выдержала. –Надо вызвать полицию, — предложил я. Но Агнешка уже явно подумала об этом и спросила: –И что мы им скажем? Все знали, что наша мать больна…да чего уж таиться? Безумная она была! Все знали и никто ничего не сделал. Даже тётя Рут в опеку не сообщила. А тут… Тадди, если выясниться, что мы годы провели с трупом нашего отца в подвале — думаешь, от этого кому-то будет легче? полиция будет нас трепать, не веря, что мы не знали, соседи набегут, добродетельно-белопальтовые, ведь задним числом это удобно! А если журналисты? Они любят такие истории, такие тайны, такие подвалы. И плевать им… Она осеклась. Запал её пропал. Беспомощная, несчастная, больная желудком с самого детства, нервная. Я сочувствовал ей, жалел её и жалел о том, что решил поднять эти чёртовы доски, чтобы оценить глубину их разложения. И о том, что увидел странную неровность в земле, хоть и сплющенную тяжестью. И о том, что полюбопытствовал дальше. –Сгорело бы всё это, — прошептала Агнешка, — А? с памятью. Весь подвал. И не было бы… –Но оно было, а в памяти останется, — возразил я, нашаривая в кармане зажигалку. — впрочем, мы ведь наследники, что хотим, то и делаем. Наше же! *** В город возвращались молча. Агнешка пыталась прикидываться спящей, я пытался ей верить. Но она так подорвалась уже у своего дома, что всё притворство сошло на нет. –Ни слова, — промолвила она, её голос дрожал. –Разумеется. Она вышла из машины, постояла немного, придерживая дверь, наконец, вздохнула: –Можно было бы так и с памятью! как стало бы просто жить! Ну да ладно…завтра позвоню в страховую, скажу, что отказываемся от страховки и потом уж разберем. Как вывезем что осталось, что ещё можно пользовать, так и сделаем. –Ни слова, — подтвердил я. –Тадди, а у тебя всё в порядке? — вдруг спросила Агнешка и её голос мне не понравился. Взгляд, впрочем, тоже. –Всё хорошо, просто устал, — и я сам потянулся, закрывая дверь машины. Нечего стоять, впускать холод. Да и ехать мне пора — магазин на Северицкой сегодня объявил день распродаж, а я и без того потерял большую часть дня непонятно на что. Ещё и бензин промотал. Надеюсь, в магазине осталось что-то полезное и дешёвое — в прошлый раз мне удалось удачно отхватить там четыре матраса. Правда, все четыре были с небольшим браком, но мне-то что? Неважно это, а таких скидок могло больше не быть. Наверное, я болен. Наверное, безумие матери отозвалось и во мне. Но у меня нет подвала — только тот, что в моей памяти. И трупов там нет. Так что я всё-таки ещё гораздо лучше. Я не безнадёжен. А может я не безумен. Может никто из нас не безумен. ну, кроме Агнешки — ей вот что-то вечно неймётся, нет покоя человеку!