С запахом жжёной резины

      — Я отказываюсь с ним работать!       — Кавех, мы это уже обсуждали…       — Ага, и вы сказали, что это не обсуждается, — вот только с таким вердиктом он соглашаться категорически не настроен. — Обязательно привлекать к этой гонке именно аль-Хайтама? У него контракт с Hawk Fly, так пусть и тестирует их болиды. Мы можем найти другого резервного.       — Если хотим проиграть, — отрезает Дэхья. Последний месяц сезонгод у неё, у них всех, выдался откровенно дерьмовый, слишком уж напряжённый и изрядно помотавший нервы, так что сил выслушивать претензии Кавеха не осталось. — Аль-Хайтам – опытный пилот, шансов выиграть с ним у нас гораздо больше, чем с необкатанным новичком, только что выпустишимся из Академии. Так что захлопни варежку и потерпи его немного. Свободен.       Аль-Хайтама невозможно терпеть. Самоуверенный, беспрекословный и к тому же совершенно не ценящий чужой труд гордец. Доводилось с ним работать. Ещё во времена блёклого расцвета карьеры, и, спасибо Архонтам, что это время безвозвратно прошло. Он же никогда и ни к кому не прислушивается, всё делает по собственному усмотрению, как его вообще ещё держат в Hawk Fly? Ну выиграл Гран При за Anemarri пару раз, да вот только быстро сдулся, потому что самомнение взлетело до небес. И кто он теперь? Тестовый пилот, которого может взять к себе для чистой условности любая команда, купить за гроши как продажную девку.       И его просят потерпеть? Этого невыносимого напыщенного индюка? Ну уж нет. Это Кавех — крю-чиф бригады гоночных инженеров-механиков, а аль-Хайтам — не более, чем временная замена, так что привыкать тут придётся ему. Нравится ему или нет, но пусть делает с этим, что хочет. Да, так он ему и скажет.       — Тебе придётся изменить тактику, — ну, сказал он, конечно, не совсем так, зато достаточно уверенно. Особенно, учитывая, с кем приходится иметь дело. — Твой стиль вождения подходит для белых сликов, но этот болид изготовлен под Сетоса, а он катает на мягкой резине.       — Так поменяй резину.       — Мало того, что не слушаешь меня, так ещё и элементарных правил не знаешь? — даже спустя столько лет он не растерял свою железобетонную уверенность и остался таким же непрошибаемым поганцем, вы только посмотрите. — Пилот на замене должен пройти квалификацию и тур на машине заменяемого гонщика.       — Но если в квалификации я попаду в первую десятку на жёсткой резине, то и начать заезд, по крайне мере, должен буду на ней, не так ли? — сложно не понять, к чему клонит аль-Хайтам, но этот вариант даже рассматривать не хочется.       — Ни в коем случае! — вскидывается Кавех. — Нет, нет, нет и ещё раз категорическое нет. Эта малышка не предусматривает жесткость выше категории «медиум». И уж тем более она не предусматривает тебя.       — Разве может быть к чему-то не готов болид, который спроектировал ты? — неверяще усмехается аль-Хайтам, но для Кавеха его слова не звучат комплиментом, а колят насмешливой шпилькой по достоинству и компетентности.       — Он не готов к тому, что ты угробишь его, — «и, не дай Архонты, себя» проносится неприятным холодком по затылку, мурашками вдоль позвоночника. — Поэтому попробуй довериться мне и выслушай стратегию. Мы с Сайно и Дэхьей не зря весь перерыв угробили на то, чтобы разработать план действий. Хотя бы раз прислушайся к кому-то кроме себя.       — Предлагаешь мне отдать свою победу в твои руки? — нет нужды говорить откровеннее, Кавех истинный посыл его слов угадывает даже в этом коротком определении.       Забавно, как многие думают, что инженеры — всего лишь винтики в системе Формулы-1, в то время, как пилотов принимают за ключевую деталь, без которой ничего не будет работать, ведь на самом деле у них слишком много подвязано на удаче, тем более в мире «королевы автоспорта». Там, где карьера зачастую заранее предопределена: всё зависит уже не от навыков, усердия, возможных желаний, а от удачи — в какую команду попадёшь, насколько болид будет быстр. Всё просто — ты либо первый гонщик, либо второй. Время решает всё. И инженеры являются спусковым крючком для всего последующего процесса. Они постоянно работают на время. И поэтому тех, кто проектирует и трудится ради успеха гонщиков, хаят в обществе в случае неудачи довольно часто, в выражениях совсем не стесняясь. Не смог. Не помог. Не доработал. Три «не» и твоё имя на заголовках прессы соседствует с понятием «творческий импотент». Три коротких «не», способные мгновенно уничтожить ещё даже не зародившуюся репутацию, и долгие годы упорной работы и многочисленных бессонных ночей, чтобы указать миру на его ошибки.       Кавех знает об этом не понаслышке, оттого и догадывается моментально, что скрывает столь короткое «твои». Однако, взращенный критикующими статьями и постыдными комментариями, он может пропустить замысловатую подколку мимо ушей, ведь закалка имеется солидная. Но и терпеть подобные выпады, тем более от аль-Хайтама, не собирается, хотя бы потому что уж кто-кто, а этот напыщенный индюк этого не достоин.       — Тебе поступило предложение, и ты его принял. Значит и играть нужно будет по чужим правилам, — от того и давит последним имеющимся аргументом. — Придётся стать частью корабля, потому что я не позволю угробить нашу командную работу.       На самом деле, аргументов у него хоть отбавляй, — от основ аэродинамики до базовых техник безопасности — но они все будто смысл теряют, разбиваются о неприступные скалы чужой уверенности. И вот чего-чего, а уверенности аль-Хайтаму не занимать. Настолько, что даже удивительно, как он, полный ослепляющей решимости и совсем не подверженный психологическим паразитам, опустился до уровня резервного пилота.       Его нельзя уличить в халатности или обвинить в несосредоточенности, потому что более серьёзного человека Кавех в жизни не встречал. Он знает, что его гоночный темп едва ли уступает ведущим действующим пилотам Формулы-1, от того и понять никак не может, почему аль-Хайтам, способный доказать своё лидерство ещё не раз, едва ли не добровольно отказался от титула короля, чтобы стать шестерёнкой в механизме аналитиков.       — Если я решу, что ваша тактика поможет мне выиграть, тогда буду её придерживаться, идёт? — его не усмирить истиной, не побороть фактами, потому что из него привычку доминировать не вытравить. И, наверное, Кавеху даже хочется подчиниться, но из тех лишь побуждений, чтобы вступить таким образом в эту борьбу и доказать, что и он, некогда великий аль-Хайтам, может ошибаться.       — Договорились, — вероятно, поэтому он жмёт подставленную руку, соглашается на это глупое пари, хотя где-то в глубине души осознаёт, что ни черта их план в конкретно его рамки не вписывается.       Сетос — уникальный пилот, универсальный гонщик. Он способен приспособиться к любому противнику, который выходит с ним один на один, и обогнать его. Он в силах подстроиться под групповую борьбу и вынырнуть из таких схваток, где места для манёвра, кажется, и не может быть вовсе. Сетос идеально сбалансирован. Ему можно хоть каждый раз новые настройки задавать, а всё равно «на рахатах» будет двигаться.       Аль-Хайтам — его полная противоположность. Он не стремится влиться в ситуацию, а заставляет обстоятельства адаптироваться под себя. С новичками одной только подавляющей ауры может быть достаточно, чтобы сломить дух. Он на шасси словно внутренних демонов выпускает. Неважно, какое место удаётся занять после квалификации, его белые слики среди обилия красно-жёлтых подшипников неизменно выделяются и вызов бросают, ставят под сомнение типичные каноны победного финиша с лимонно-бордовыми полосками в знаменателе.       — Не смей пропускать пит-стоп, — хочется кричать, потому что аль-Хайтам все предыдущие указания по смене шин игнорирует в наглую. Ярость немного сглаживается облегчением, когда изумрудно-чёрный болид сворачивает к боксам, поэтому продолжает тем же выдержанно спокойным тоном: — Штраф получишь, ещё и без резины останешься.       И пусть только попробует возразить.       — Менять будем на среднюю, поэтому с быстрыми поворотами полегче. Занесёт, и с трассы слетишь только так, — командует Кавех в микрофон. Ему ответом глухая тишина периодическими помехами сквозит, но в случае аль-Хайтама молчание ещё отнюдь не знак согласия.       Потому что он руль по привычке выкручивает на полную вопреки всем предостережениям. От чего его и заносит. Да болид заметно трясёт так, что, кажется, ещё немного и пилота выкинет вон из кокпита, потому что его вес изначально не предусматривал габариты отличные от параметров малыша Сетти.       Сердце падает куда-то в желудок, потому что перед глазами воспоминания кошмарные проносятся вспышками. Однако в отличие болида из прошлого, этот не переворачивается, не врезается в ограждение и не разлетается ошмётками, а выруливает почти моментально обратно на шасси и возобновляет борьбу. Даже не выезжает далеко за линии трассы и умудряется действовать в рамках правил, вынуждая соперника пойти на опасный обгон. И пускай они сейчас на свободном заезде с Тигнари только вдвоём, и даже несмотря на то, что Тигнари — второй пилот, конкуренция у них серьёзная, настоящая. Ведь в Dendro Dreamers не ограничивают в соперничестве, не ставят молчаливой условностью верховенство первого пилота над вторым.       Но аль-Хайтама такое не устраивает — он наслаждается контролем, просто обожает подчинять, получая от этого странное первобытное удовольствие.       Больной ублюдок.       Вот только сколько матами его не крой, даже во время свободных заездов, даже учитывая, что и судьи квалификации по известной статистике к лёгким нарушениям редко придираются, а его комментарии до сих пор упрямо игнорируются. Отчасти Кавех волей-неволей в искренних сомнениях путается, стоит ли так реагировать, но только пока аль-Хайтаму не начинают сигналить предупреждающими флагами, призывая вернуться на позицию, хотя его едва ли и на два колеса за линию вынесло. Поэтому ругаться он продолжает — исключительно в мыслях, чтобы не сбивать с толку пилота, но очень красочно, ведь поспорить с этим решением очевидно можно. Но то будет потом и то в рамках переговорной: Кавех — гоночный инженер, у него нет права возмущаться на рефери, как бы ни хотелось.       — Даже не думай провернуть что-то подобное на заезде! — поэтому он свои возмущения выливает на аль-Хайтама. — Только попробуй, и, клянусь, я… Да я…       Кавех искренне не понимает, что он собирается с ним сделать. Аль-Хайтам — непроходимый упрямец, его ни угрозами в лоб не проймёшь, ни обходными путями от задуманного не уведёшь. Да с ним же просто невозможно сработаться, как же ему тогда… Что ему предпринять, чтобы этот осёл к нему прислушался?       — Что мне сделать, чтобы он перестал вести себя как мудак? — Кавех выпытывает ответ у собственного отражения в уборной.       — Попробуй не вести себя, как упрямый осёл, и люди к тебе потянутся, — однако ответ прилетает совсем не из зеркала напротив, а из приоткрывшейся кабинки.       Аль-Хайтам позади него смотрит не с упреждением, а с холодной насмешкой. Смешно ему, видите ли. Да у Кавеха же сердце не на месте каждый раз, когда слышит визг шин и чужие бормотания тихими ругательствами под нос, потому что они такое уже проходили и ничем хорошим это не закончилось. А ему вон всё нипочём, хотя это именно аль-Хайтам заставил его познать собственную никчёмность, а не какие-то там журналюги. Он донёс до Кавеха, что тот — не светило гоночной инженерии, а тень в беззвёздном тоннеле вечной конкуренции. Конечно, он имеет право смеяться над ним, потому что смог когда-то это доказать, но даже пресса уже успокоилась, а этот всё никак не угомонится. Ну право, может, хватит уже?..       — От упрямого осла слышу, — у него ответ такой же детский, как и чувство обиды от несправедливости сложившейся ситуации, но скрываться в собственных эмоциях смысла нет, ведь аль-Хайтам его как открытую книгу читает, от того так ловко и управляется с колкими комментариями. — Тебе бы не мешало прислушаться к нам, а не поступать как вздумается.       — А тебе бы следовало не навязывать мне тактику под другого человека, — спокойно парирует он, подставляя ладони под автоматический умывальник.       — Этот болид изначально был для другого человека.       — Пять лет назад у тебя тоже был другой человек?       — Пять лет назад у меня не было никого, кроме тебя, — слова вырываются прежде, чем Кавех успевает обдумать их. Поэтому добавляет поспешно, пытаясь внести ясность в свою оговорку. — Никто не верил в меня так, как это делал ты. — Нет, кажется. он сделал только хуже. — И в итоге ты стал тем, кто лишил меня всякой уверенности в себе. — Архонты, ну язык его – враг его… — Но поэтому я стал тем, кем являюсь сейчас.       Он сам добился должности главного инженера первого пилота и по совместительству руководителя гоночной бригады. Собственными руками вырыл статус гения из могилы, в которую его успели заживо закопать. И Кавех точно соврёт, если скажет, что это всё не из-за того, что произошло с ними пять лет назад. А ложь он ненавидел больше осознания личной никчёмности.       Прошлое способно на многое, но оно — ничто перед суровыми испытаниями настоящего и многообещающими перспективами будущего. В настоящем аль-Хайтам — сущая головная боль, а в будущем о нём вновь можно забыть, но осуществить это возможно только в случае победы. И Кавех готов выложиться на полную ради такого.       — Тогда докажи мне, — и снова этот смешок. Такой предвидящий, будто бы он заведомо знает исход своего предложения. — Дай понять, что я не ошибался тогда. И должен очень, до глубины души, жалеть сейчас. Покажи мне всё своё мастерство, но с тем лишь условием, что это будет именно про меня. Не про Сетоса. Не про какого-нибудь унылого универсала.       У аль-Хайтама отсутствует всякая жажда азарта, ему совсем незачем предлагать ему этот идиотский спор, но за неимением каких-либо логических объяснений желание принять вызов распаляется лишь сильнее. Просто чтобы подтвердить все его слова. Чтобы наконец наглядно показать ему, что он, Кавех, чего-то да стоит, и ему под силу справиться даже с таким упёртым бараном, как этот… ох, у него найдётся с десяток ассоциации, какой аль-Хайтам придурок, но сейчас совсем не до этого.       — Хорошо, — потому что гораздо важнее закрепить согласие, доказать, что он не спасует и перед такими трудностями. Поэтому Кавех стремится пожать протянутую ему руку, хотя ещё несколько секунд назад предпочёл бы укусить её. Такую широкую и мощную, с явно выступающими венами и острыми костяшками… — Но что я получу взамен? И какая выгода с этого тебе?       У Кавеха куража хоть отбавляй, поэтому, наверное, решил весь свой пыл направить в инженерию, ведь задумай он стать пилотом, так уж точно налетел бы на неприятности. Возможно, с фатальным исходом. В автогонках нет места импульсивности. Пыл необходимо держать в узде, а у него с контролем плоховато, так что остаётся только лавировать в собственной непредсказуемости, чтобы избежать неприятных последствий.       Однако самое неприятное во всей этой ситуации — правота аль-Хайтама. Ведь нельзя выиграть, не приняв за истину подлинность его старых убеждений, как и невозможно проиграть, тем самым не подтвердив, что он не ошибается сейчас.       Их спор — замкнутый круг, умело сложенный из противоречий пазл, и Кавех не видит способа собрать его так, чтобы получилась нужная ему картинка единоличной победы.       Аль-Хайтам же по сути своей особо ничего не теряет. Даже в случае победы Кавеха сохранит достоинство, ведь в итоге победит в заезде. Всё всегда происходит так, как он того хочет, и это выводит из себя. Настолько, что его раздражающие подначки скрипят на зубах, как если бы Кавех песка наглотался.       — Если проиграешь, — голос у него такой уверенный, будто Кавех уже заведомо проиграл.       Ну конечно, он же его навыки ни во что не ставит. Только себя видит на пьедестале право имеющего.       — Должен будешь, — столь банальное условие поначалу с толку сбивает, потому что оно совсем не в стиле аль-Хайтама. Но стоит только осмыслить разок, и все подводные камни на поверхность всплывают. Слишком однобокая выгода. Прекрасное понимание, что Кавех уступать не станет. Отличная формулировка собственной выгоды: обходящая, скользкая, та самая тропа, на которую лучше не ступать, потому что ещё непонятно, что из этого лучше — выиграть или проиграть.       Но у Кавеха в мыслях уже не шуточная дуэль на отстаивание чести собственного титула разыгралась, и остановить её невозможно. Он сам словно болид — ревёт мотором желаний и целей, разгоняется со скоростью совсем нечеловеческой. Такой же непредсказуемый — с управлением не всегда справиться возможно, а там и занесёт так, что последствия разбиваются вдребезги мириадами осколков возложенных надежд. И всё же он именно такой: идёт напролом, только дайте возможность, доказывать будет невозможное из принципа, на споры легко соглашается, потому что адреналин от азарта подобен внезапному приливу вдохновения при выполнении очередной безумной и, казалось бы, совершенно недостижимой задачи.       — По рукам, — поэтому соглашается без особых раздумий, даже понимая, что сильно рискует в этой сделке. Но локомотив его убеждений уже не остановить.       Аль-Хайтам смотрит внимательно, как чужая ладонь, такая маленькая в сравнении, охотно пожимает его широкую и мозолистую. Их кожа ярко контрастирует на фоне друг друга: у Кавеха алебастровая, аристократично бледная и мягкая, несмотря на то, что он — творец, чьи руки всегда, точно по умолчанию должны быть запятнаны следами собственных произведений, в то время как у него загорелая, что совсем уж странно, потому что ему праздно под солнцем лежать совсем некогда, ведь в шлеме и экипировке большую часть времени проводит, но при этом тыльная сторона его ладоней неизменно чуть темнее кистей, предплечий и плечей. Наверное, из-за того, что он перчатки почти никогда не носит, а если и заставляют надеть, то выбирает самые тонкие, чтобы общий с болидом вес облегчить, насколько возможно. Особенно в предстоящем заезде. Его комплекция и так чересчур мощная для такой лёгкой машины, которая была создана для паренька килограмм на семь-десять худее, от того и дильфинирует беспощадно при любом удобном случае.       Кавех жмёт руку с ощущением неизбежной подставы, но отступать некуда, ведь отказаться от своих слов уже нельзя. Тем более, дело касается его чести, а он и так уже слишком много отдал для восстановления собственной репутации, значит, один спор с каким-то напыщенным придурком вроде аль-Хайтама лишь прибавит ему очков в этой гонке за поддержание статуса.       Поэтому он пересматривает заезды аль-Хайтама в Формуле-2, анализирует данные его болидов, спроектированные Дилюком Рагнвиндром, сравнивает с характеристиками машины для Сетоса и пытается понять, как найти в них общий знаменатель — незначительные изменения в рамках регламента, которые позволят адаптировать автомобиль под другого гонщика. Дэхья и Сайно заходят в переговорную ближе к ночи, чтобы гнать его прочь из кабинета, но в итоге остаются, чтобы он не ломал голову в одиночку.       — Квалификацию необходимо выиграть на средней резине, чтобы стартовать с ней же. Тебе нужно будет продержаться хотя бы кругов шестьдесят пять, в идеале — шестьдесят восемь, а мягкие слики такое точно не потянут. Если удержишь за это время первую позицию и прилично вырвешься вперёд, то при первой же возможности сворачивай на пит-стоп, будем менять на привычную тебе, жёсткую, — они угробили слишком много времени, поэтому пусть только попробует возразить. — Мы облегчили передние антикрылья и подали прошение о замене двигателя. Пока на рассмотрении, но, думаю, одобрят. Тестировать времени уже не будет, так что проверить сможем только на заезде. По общему весу должно сработать, но гарантировать сложно, потому что трасса городская, узкая.       На удивление, аль-Хайтам слушает внимательно, в какой-то момент даже кажется заинтересованным. Но Сайно уверен, что Кавех всегда слишком много думает, а Дэхья говорит ему перестать надумывать всякий бред.       — Перестань так громко думать, мысли путаешь, — бросает ему мимоходом аль-Хайтам, снимая с шеи массивные наушники, которые больше на непробиваемые заглушки похожи.       Прежде, чем музыка выключается автоматически, Кавех слышит, как ещё пару секунд громыхают басы фонка.       — Ты слишком легкомысленен для пилота, который планирует стартовать с поула, как я могу сосредоточиться? — огрызается он, выдёргивая у него из рук провода наушников. — Вместо того, чтобы отвлекаться, лучше повтори стратегию. Хочу лично убедиться, что ты всё понял.       Аль-Хайтам глаза закатывает недовольно, но вернуть собственность не спешит, хотя и делает пару шагов в его сторону. Сначала пару, но, выждав немного, подходит вплотную, настолько непозволительно близко, что Кавех слышит его запах — тонкий и едва уловимый шлейф геля для душа. Густой и тягучий, он пробивается даже сквозь номексовый комбинезон. Как и его носитель, он доминирует даже над защитной спецформой, обволакивает, поглощает.       — Начнём не мягко, но достаточно нежно, — голос у него такой же. Низкий, чуть хрипловатый, будто бы прокуренный, но аль-Хайтам ведь не курит. — Темп придётся держать долго, в идеале — до победного. — Он просто умеет воздействовать: вибрациями тона, аурой господствующего молчания, взглядом расслабленным, но неизменно заставляющим ощутить странное наваждение напряжение. — Важно держать лидерство, не позволять кому-либо ещё подобраться слишком близко. Когда буду уверен, что ситуация под контролем, можно будет продолжить жёстче. — Поэтому Кавех и избегает прямого зрительного контакта с ним, знает, что подчинится в итоге, не справится с давлением. — Необходимо учитывать характерную узость и тесность…       — Я понял, что ты понял, можешь не продолжать!.. — и тараторит в сумбурной спешке, чувствуя, как жар приливает к щекам, стелется стыдливо по лицу, выдавая смущение от столь отстранённых формулировок.       Да разве можно так? Совсем ни стыда, ни совести нет, что ли? Пусть нормально разговаривает, а не городит непонятную сумятицу.       Наушники возвращаются владельцу: впечатываются с силой в грудь с сильным толчком, который помогает прогнать это необъяснимое предчувствие чего-то неизбежного, страшного в своей неизвестности, тёмного и отчасти даже словно знакомого, но старательно подавляемого.       Кавех, круто развернувшись, несётся прочь к моторхоумам. Ему сбежать отчаянно хочется, потому что чувствует себя загнанным в угол. Наверное, то же самое испытывает добыча, которую хищник долго и старательно гоняет по местности, пока заводит в ловушку — давая фантомную возможность избежать своих клыков, но, на самом деле, не оставляя путей к отступлению. Спасибо Архонтам, что пока ему есть где спрятаться.       Игнорировать аль-Хайтама получается поразительно долго: вплоть до самого воскресенья. Он в субботнюю квалификацию только советы короткие даёт через гарнитуру, да комментарии изредка вставляет, если что-то идёт вразрез с первоначальным планом, хотя в итоге всё равно остаётся в его пределах — поул-позиция им обеспечена, а это самое важное. В гаражи командного паддока сбегает, как только распределяются стартовые места на завтрашний заезд. Ему нужно отвлечься. Срочно. Ведь мысли только вокруг аль-Хайтама и вертятся.       Он неизбежно зацикливает на себе внимание. Взгляд притягивает одним своим появлением. И к чертям сносит всякое самообладание любым ненавязчивым жестом. Однако Кавех старательно настраивает себя не обманываться неочевидной показухой, потому что знает: всё это — не более, чем подконтрольная фикция, обман зрения, ведь аль-Хайтам привык к подчинению, от того и держится выверенно вплоть до последнего действия.       Поэтому его несобранность на старте так сильно пугает. До сковывающего ужаса, заставляющего язык к нёбу приклеиться, лишая всех воспоминаний о том, как буквы в слова складывать. Так, что только громкие маты Дэхьи и несдержанный удар Сайно по ближайшей стене в чувства приводят.       — Твою мать, какого хрена у них там?.. — старший гоночный инженер Тигнари шокированно смотрит, как спустя всего пару минут после взмаха государственного фонтейнского флага, давшего старт гонке, болиды собираются в кучу из обломков и разлетающихся деталей. — Тигнари? Что происходит?       Кавеху не услышать ответ второго пилота, пока Сайно сам им не скажет, но даже когда он что-то говорит, его слова не доходят, потому что всё внимание сосредоточено на прямой трансляции с болида аль-Хайтама. И сознание упорно держится только на мысли о том, что он не попал в этот сумбур и смог продолжить движение. Пока Дэхья ждёт информацию по времени рестарта, заметно сократившийся в своей численности пелотон успевает проехать три поворота, но при повторе это учитываться не будет, так что занимаемые позиции не меняются.       Если уж у них на старте такой замес произошёл, то чего тогда ожидать дальше…       — Поменяешь шины сейчас или будем держаться изначальной тактики? — спрашивает Кавех.       — Хочешь начать пожёстче? — хмыкает ему в наушник аль-Хайтам, и на смену искренней тревоге очень быстро приходит не менее искреннее раздражение.       — У тебя есть шанс стартовать на привычной резине, но придётся проехать все семьдесят четыре круга на одном комплекте, — игнорировать двусмысленность его выражений — задачка не из лёгких, но вполне осуществимых, особенно когда они порознь. — Справишься?       — Тебе ли не знать, что я могу быть очень выносливым.       — Хотелось бы не знать, — шипит Кавех, отводя микрофон в сторону.       — Я сворачиваю в боксы, будьте готовы, — в приглушённом помехами голосе Кавех как нельзя чётко улавливает смех, пробивающийся через шипение техники и рёв мотора на фоне. — Переходим на хард.       Аль-Хайтам никогда не отступится от своих привычек. Укоренился в них так прочно, что не выбьешь даже капли непредсказуемости. Его выбор всегда легко предугадать, но это знание никак не помогает совладать с железобетонной принципиальностью. Хотя Кавех пытается до победного.       — Не ведись на подначки тридцать девятого. Лучше оставь пространство для манёвра на следующем повороте! — слегка сбитый с толку запоздалым осознанием возможного исхода, Кавех вскидывается резко и с благодарным облегчением думает, что дуракам определённо везёт, потому что аль-Хайтам не только слушается, но к тому же успевает среагировать и избежать совсем уж ненужных стычек, которые только замедлят его.       Он выигрывает борьбу за первенство, сохраняет позицию лидера даже в тех шатких условиях, когда каждый стремится обеспечить себе свободный участок трассы, что только осложняет ситуацию для всего пелотона сразу. Молчание в наушниках сохраняется с испытующей длительностью: проскальзывает только короткая просьба слегка сбавить темп, чтобы сдержать соперников, дабы не дать кому-либо заехать в боксы на быстрый пит-стоп и вырваться вперёд. Однако это прописной истиной в манёрвах аль-Хайтама и без помощи со стороны прослеживается.       Конечно, ему ведь никто не нужен, он всегда сам по себе…       Привычно и знакомо. Уже не будоражит уверенностью в некомпетентности, лишь до коротких смешков доводит. Настолько предсказуемо, только забавляться и остаётся.       Кавех даже не чувствует собственного участия в этой победе. Не ощущает соответствующей радости от выигранного спора, потому что беспомощность прилипает к телу холодным потом, давит тяжким грузом. Потому что аль-Хайтам единоличен в собственной выигрыше, и это ощущение кажется чем-то грязным, вновь заставляя его почувствовать какую-то острую несправедливость.       Да, постарался.       Да, помог.       Да, наработал на победу.       Но всё это кажется совсем не его, а чужими заслугами.       Его не было рядом. Редко вклинивался. Мало приносил пользы.       Поэтому и удивляется так сильно, когда слышит слова благодарности в свой адрес в коротком интервью после заезда. Аль-Хайтам благодарит его, признаёт заслугу Кавеха, ещё и на многомиллионную аудиторию?.. Совсем с катушек слетел? Ему там случайно в шлем ничего не прилетело?       Хочется наорать на него, спросить, зачем вдруг приспичило лавры разделять, но единственным правильным выбором кажется убежать. Подальше от слепящих вспышек фотоаппаратов и нестройного хора голосов репортёров. Подальше от буйного празднования лучшей тройки пилотов, хотя среди них макушка Тигнари маячит постыдным напоминанием о столь превозносимом Кавехом командном духе. Прежде, чем трусливо спрятаться в ведущем в командный трейлерный парк коридоре, он оглядывает это радостное сумасшествие из пены игристого и счастливых возгласов и застывает неуверенно на некоторое время в нерешительности, напоровшись на резкий, такой острый в своей кристальной чистоте взгляд.       Их разделяет целая пропасть из подиума для победителей и беснующейся толпы, но Кавех отчётливо ощущает на себе этот пристальный взор, которому никакое расстояние не помеха. Выдержать внимание аль-Хайтама — сущая пытка, которую он не был в силах вынести с присущим ему достоинством. Никогда.       И вот опять.       Он снова смотрит на него, а Кавех в очередной раз не знает, что ему делать, потому что прятаться уже не получается.       Ведь аль-Хайтам пришёл в инженерный трейлер почти сразу после победы. Нашёл его, отыскал, перекрыл все возможные пути к отступлению. Он загнал его в угол — хищник наконец настиг свою добычу.       — Почему не продолжил праздновать с остальными? — он уже успел увидеть короткое видео, которое прислала ему Дэхья.       Аль-Хайтам, непривычно открытый, в камеру улыбается широко, даже немного залихватски, в залив с открытого моста прыгает с азартом малолетнего мальчишки, Сайно с Тигнари утягивая прямиком за собой. Такой естественный и разительно отличающийся от себя самого, будто совсем другой человек. Такой, каким Кавех его никогда не видел.       — Тот же вопрос к тебе, — зато сейчас ощущается совсем знакомо. Смотрит свысока не только из-за разницы в росте. Моментально закрывается обратно: взгляд непроницаемый, лицо без эмоций, мимика высушена до зацементированного равнодушия.       — Это не моя победа.       — Значит, чувствуешь себя проигравшим? — голову чуть наклоняет, глаза щурит.       Теперь изучить его взгляд можно спокойно. Не с тем хладнокровием, свойственным аль-Хайтаму, а с жадным интересом, свойственным именно Кавеху — чтобы отголоски эмоций уловить, понять, какую подставу скрывает на этот раз.       — Наверное, можно и так сказать, — признаётся неожиданно даже для себя самого, но сказанных слов не воротишь, так что остаётся только горько усмехнуться собственной пылкости. И впрямь, язык его — главный враг его.       — Тогда ты должен мне, — шепчет аль-Хайтам, наклонившись. Жарко-жарко так, опаляя горячим дыханием мочку уха, и проникая острым ароматом своего тела в самые лёгкие.       Внутри что-то переворачивается, летит вниз и падает с громким эхом. Наверное, так приходит осознание собственной тупости.       — О чём это ты? — Кавех натянутой улыбкой пытается сбить с толку, неуверенным шагом назад — спастись. Но дальше только стена. Твою мать.       — Дурака не валяй, — смотреть аль-Хайтаму в глаза — та ещё пытка, поэтому фокус смещается на губы. Дёргается нервно кадык, а в голове между тем пустота. Так приходит осознание собственной фатальной тупости. — И из меня не думай делать. Тебе не идёт.       — Нельзя сделать дурака из того, кто уже им является, — хотелось бы найти безопасное место, где можно спрятать взгляд и при этом не упирать его в пол, словно нашкодивший школьник, но это кажется невозможным: аль-Хайтам полностью загораживает обзор, а на него смотреть опасно.       Было бы славно сфокусироваться на белой стене позади, вот вроде бы и на него смотришь, а как будто бы и сквозь, но как тут сосредоточиться на грубой шпаклевке, если стоишь лицом к лицу с бесстыдно красивым анфасом: острая линия челюсти, высокие скулы, ровный прямой нос, густые тёмные брови и сплав яркой бирюзы ваюда с огненным опалом в радужке глаз.       Хотелось бы приковать всё внимание только к нашивкам комбинезона, хотя бы к какой-то одной, да получается только в перспективе могучее тело увидеть: напряжённая шея, массивные плечи, широкая грудь и руки такие сильные. Всё ещё столь показательно обтянуто, будто не из жароустойчивого номекса сшито для защиты, а из самого пошлятского супергеройского спандекса.       Можно было бы спуститься чуть ниже, да там уже на грани фола неприличия.       Поэтому Кавех голову трусливо отворачивает, старательно делая вид, что стеллажи с запасными деталями для болидов ещё никогда не возбуждали в нём такой интерес.       — Какой же ты всё-таки ни черта не понимающий идиот, — все звуки и отголоски стихают до этого глухого, будто немного даже обиженного смешка, и мир вокруг в одночасье меркнет, когда рядом с его головой упирается в стену рука, а аль-Хайтам нависает в опасной близости.       Чужое дыхание опаляет кожу головы, кажется, даже чувствуется, как носом в пыльное золото волос зарывается слегка. Кавех дыхание задерживает, напоследок глубоко воздух втянув, и запахи сторонние тут же в глотке и лёгких оседают. Солёный мускус кожи после заплыва в море, прилипшая к телу древесная горечь геля для душа и почти выветрившаяся кислинка игристого щекочут гланды, раздражают обоняние — в горле будто шипучка заискрилась.       — Ты что, пил?       — Я праздновал свою победу.       О Архонты, ну конечно, как он мог забыть про лучший ужин победителя: голодовка в течение дня и душ из шампанского на подиуме.       — И теперь ты пьян.       — Нет, — склонившись к уху, шепчет жарко аль-Хайтам. — Разве что слегка опьянён.       — Оно и видно, — Кавех выдыхает со свистом, до сих пор не понимая, почему ещё не оттолкнул его. Почему продолжает стоять вот так, прижатый им к стене. Почему позволяет ему делать это с собой. Снова. — Назовешь среднее время за круг, и тогда, может, я тебе поверю.       — Вечно тебе нужны какие-то доказательства, — тяжёлый, разочарованный вздох опаляет мочку, но мурашки, пробежавшие по позвоночнику, отдают холодным ознобом. — Что мне сделать, чтобы мы остались вот так ненадолго?       Ничего — короткий ответ рвётся наружу через неуверенность, решительно пробивает себе дорогу сквозь болото душевных, старательно упрятанных вглубь терзаний.       — На первое время хватит и того, что перестанешь вести себя, как упрямый осёл, — но обида его, детская и до сих пор не утихшая, топит, проникает в лёгкие, лишает рассудок сознательности.       — Хочешь, чтобы я подчинился? Тебе? — аль-Хайтам чуть отклоняется в сторону, чтобы приподнять острый подбородок в мягком овале лица и заглянуть прямо в глаза. — Был послушным мальчиком и следовал твоим желаниям?       — Было бы славно, — Кавех не пытается брать на слабо таким образом, потому что знает – бесполезно, да и совсем не то, что ему нужно.       Ведь эта противная подавляемая обидой искренность упрямо воет: нет, хочу быть послушным тебе.       Каким и был всегда. В их совместном прошлом. Когда они думали, что в силах покорить весь мир. Вместе. Или так думал лишь он, Кавех. Потому что в настоящем они — порознь, а раньше одних только разговоров бывало не счесть, и все — о будущем друг с другом.       — Так что хотя бы из уважения к старшим сделай одолжение и будь паинькой, — спешно добавляет Кавех, пытаясь сгладить разницей в возрасте неловкую двусмысленность собственного ответа.       — Тогда, может, ты, как мудрый старший, скажешь мне, что я должен делать? Наставишь на путь истинный? — нет, аль-Хайтам определённо пьян. Да какой уж тут, по мнению Кавеха, его как минимум безбожно накрыло, иначе не вёл бы себя столь развязно.       — С радостью преподал бы тебе пару уроков хорошего поведения, да только… — слова забываются, растворяются безвозвратно на языке, потому что ощущения, слишком уж тесные в своей тактильности, прошибают так метко. Внезапной пустотой в голове, расплавленным железом внизу живота.       — Только что? — шёпот его голоса обжигает не только макушку и уши, он теперь по губам искрами мажет, и всё естество заставляет гореть от невыносимого жара, предательски румянящего щеки.       — Боюсь, только порка и сможет тебя вразумить, — он это, конечно, не всерьёз, ведь аль-Хайтам любит всё буквально воспринимать, но удачных оправданий подобрать тоже не может, так что фраза висит в замкнувшейся тишине с многоуровневой подоплекой, мол, понимай, как хочешь.       — Вот уж не думал, что ты сторонник телесных наказаний.       — Сомневаюсь, что ты вообще когда-либо обо мне думал.       — Чаще, чем хотелось бы, — он признаётся в этом слишком быстро, слишком легко, поэтому как бы ни хотелось верить, да верится с трудом. — И куда больше, чем ты можешь себе представить.       Кавех тоже в своих мечтах забывался непозволительно долго, особенно для того, кто решил все связи оборвать и выбрал свой собственный путь, но сколько бы не одёргивал себя, сколько бы не проецировал мысленно, мол, это всё дела давно минувших дней, а остановиться не мог.       Не может и сейчас, когда прижимается теснее, но уже по собственной инициативе, и дразнит преднамеренно.       Всё слишком очевидно так, но вместе с тем совсем уж непонятно, потому что разум — в отрицании, а сердце горит от желания. Ведь хранятся в памяти ещё старые, годами сглаженные, но так и не зажившие раны, от того душа и пытается защититься всеми возможными способами: мешает правду с ложью, выдаёт мыслимое за действительное. Потому что в придуманных сценариях всё уже предрешено, а в жизни слишком много неизвестных переменных.       И аль-Хайтам — самая непредсказуемая из них.       Он держит всё под контролем у себя лично, но сам никогда не сдастся в цепи приручения. Будет действовать своевольно, отчего так трудно предсказать, что решит предпринять дальше. Сколько ни старайся его узнать, да только мотивы его — тот ещё дремучий лес, который поглотит быстрее, чем тропинку к выходу подскажет.       Кавех понимает, что никогда не сможет познать ход его мыслей ещё в момент поцелуя, потому что представлял, что всё будет гораздо медленнее. Вот аль-Хайтам легонько, буквально на считанные миллиметры, приблизится, коснётся чужих губ своими сначала неуверенно, оценивающе — стоит ли продолжать, и только потом углубится. Но он ведь совсем не про чужие ожидания. Аль-Хайтам — в моменте, в непредсказуемости его заключается, поэтому так внезапно нападает: накрывает, скользит языком настойчиво внутрь, проникая как можно глубже.       Его губы сминают чужие.       Его язык властвует внутри.       Его поцелуи именно такие — подчиняющие, не терпящие сопротивления.       Он и сам ведь о контроле и доминировании, хотя неизменно остаётся непонятным в собственных поступках и мыслях.       Наверное, Кавеху понять его никогда так и не удастся, потому что сейчас сколько бы версий не предполагал, а вычленить что-то конкретное не может.       Мотивы аль-Хайтама туманны, как и его собственные, ведь и свою реакцию объяснить толком нечем.       Из-за чего продолжает следовать чужой воле? Зачем поддался ему? Почему ответил на этот поцелуй? Так много вопросов и так ничтожно мало ответов. Он совсем запутался: в себе самом, в непривычном аль-Хайтаме, который в его жизнь подобно цунами вновь ворвался. Разрушительный и безжалостный, сметающий всё на своём пути.       — Найти удобные для здравого смысла объяснения можно всегда, стоит только оставить всякую надежду, — наставляла его мадам Фарузан, принимая под своё крыло в Dendro Dreamers. — Сила наших убеждений порой бывает столь прочна, что способна выстоять даже перед безвозвратной уплатой времени и совести, а они любят требовать её с процентами.       Наверное, поэтому он личными предубеждениями и старается объясниться. Дать стоящее обоснование своим совсем нелогичным действиям. Вот только Дэхья говорила, что логика в чувствах — слишком уж грязное понятие, совсем им не к месту. Или она это про чувства в логике говорила? Сейчас не вспомнить уже, потому что и рациональность, и эмоциональность — всё в Бездну.       Ведь кроме настигшего обоих желания не осталось ничего.       Кавех не в силах сопротивляться напору аль-Хайтама. Он снова подчиняется, идёт у него на поводу, но теперь уже не из каких-либо скрытых помыслов, без слепого упрямства принять вызов только бы доказать свою правоту. Его податливость шёлковая такая, тающая в руках и словно сквозь пальцы текущая.       Они губы размыкают, когда у обоих в лёгких печь начинает, и смотрят друг на друга ошалело: аль-Хайтам из трезвой ясности, Кавех же — от смутного шока, затуманевшего рассудок.       Трейлер бригады гоночных инженеров — место совсем уж неподходящее, но другие варианты никто рассматривать будто бы и не собирается. Это вязкое и тягучее наваждение уже вышло из берегов всякой благоразумности, прорвало плотину рассудительности и теперь готово смыть остатки здравого смысла, не видя преград.       — Ты ведь тоже это делал: думал обо мне, не так ли? — он действительно хочет поговорить об этом именно сейчас? Между тем, как припадает к его шее, целуя и прикусывая. Тогда, когда выбить из него признания совсем не составит труда, потому что каждое его движение обличает скрытое, вытаскивает наружу подавляемое.       Поэтому Кавех молчит, плотно смыкает губы, чтобы не ляпнуть лишнего. Челюсть сжимает и дышит тяжело через нос, потому что если рот откроет, то сразу выдаст всё как на духу. Точно проболтается и раскроет все секреты. Даже не словами — рваными вздохами, ломающимися в междометиях придыханиями и хриплыми стонами.       Поцелуи аль-Хайтама — сущая пытка.       И Кавех никогда не сможет её выдержать.       — Я знаю, Кави, — шепчет в самые губы. — Можешь ничего не говорить, потому что я и так всё знаю.       Да ни черта он не знает. Иначе бы уже давно нашёл способ, как вернуться к нему. Нет, он бы изначально не позволил случиться ничему из того, что с ними произошло.       — Есть ли что-то, в чём ты не уверен? — выдыхает сипло Кавех, пропустив нижнюю губу меж зубами.       — Да, — внезапное признание заставляет замереть на месте, уставиться во все глаза, потому что звучит слишком уже серьёзно. — Например, потрахаемся мы сегодня или так и будем лобызаться, как парочка неумелых школьников.       Да, да, да! — готов кричать изнывающий от желания Кавех, но вместо этого спрашивает насмешливо:       — А ты так хочешь этого, не так ли?       Руккхадевата, блять, священное божество…       — Я только что язык тебе в глотку запихивал и член едва в штанах держать могу, но спасибо, что заметил.       — О да, не заметить было довольно трудно.       Они едкими комментариями друг у друга на устах, неуступчивым своенравием в поцелуях, кусающих, жалящих кожу засосами.       Поцелуи аль-Хайтама — сыворотка правды.       Кавех рассыпается в стоне, когда он проводит языком по кадыку. Ориентацию в пространстве теряет, ощутив, как широкая ладонь накрывает пах и давит на член сквозь свободные брюки. Сжимает между пальцами пряди волос, оттягивая и цепляясь за них, как за спасательный круг, способный держать его на плаву.       Аль-Хайтам выныривает из комбинезона с неуловимой стремительностью, настолько ему не терпится. Почувствовать его. Кожей к коже. Теснее, ближе. Чтобы во внутрь со смачным шлепком. Отбросив ненужные стеснения и нырнув в этот омут с головой. Он смотрит на Кавеха, ловит его замутнённый, жадный взгляд.       — Нравится вид?       — О да, я впечатлён до глубины души, — хотелось бы сказать, что это совсем не так, но язык ему совсем не подчиняется, а аль-Хайтам и впрямь непозволительно хорош собой.       Засранец ещё и прекрасно об этом осведомлён, чем раздражает только больше.       Большой — Кавех так думает совсем не о его члене, но лишь из-за того, что знает, что там всё тоже не менее внушительно.       Его подбрасывает, дрожью окатывает, когда аль-Хайтам принимается за его одежду: возится с ремнем на брюках, а когда наконец удаётся его расстегнуть и стянуть ненужные уже давно штаны, воздух втягивает так шумно и хрипло, на выдохе, шепчет.       — Твою мать.       — Нравится вид? — спрашивает Кавех, всматриваясь в поплывший взгляд.       — Определённо, — отвечает аль-Хайтам. прикусывая губу в жалкой попытке скрыть довольную усмешку.       Да ему крышу сносит от одного только представшего перед глазами вида.       Кавех, взмыленный и предательски раскрасневшийся, в черной водолазке без рукавов, которая по низу крепится крючками-застёжками к набедренным подтяжкам. Дыхание точно бы перехватило, если бы он дышать ещё мог.       В лёгких беспощадно печёт от нехватки кислорода. Внизу живота припекает растекающимся жаром. Шкала самообладания уже давно преодолена, но аль-Хайтам себя по крупицам упорно собирает. Нельзя. Ещё не время. Ему не по душе несдержанность, он любит, когда всё под его личным контролем. Собственник до мозга костей, он стремится следовать своему собственному плану. Такому, где Кавех умоляет его снять с него эту блядскую водолазку и отыметь наконец. Жёстко и ненасытно. До немеющих конечностей и головокружительного удовольствия. Чтобы он потом до следующего уик-энда стоять не мог.       Поэтому он так показательно дразнится. Ведёт пальцами по краю крепежей, едва задевая подушечками кожу, ныряет рукой под ткань кофты и поднимается выше. Сначала вдоль напряжённого, поджарого живота, но сразу ниже, к кромке трусов. Ныряет ладонью под бельё и обхватывает твёрдый член.       Кавех разбивается в стоне, продолжительном и высоком, где-то на грани умоляющего всхлипа, стоит ему только начать действовать рукой чуть активнее.       — Не сдерживайся, — пробивается в тяжёлом дыхании аль-Хайтама. — Ты же знаешь, что мне нравится, когда громко.       О да, кому, как не ему, об этом знать. Однако Кавех из принципа старается быть тише, потому что где-то в глубине души селится раздражение, что кто-то ещё мог об этом знать. За пять лет порознь уж точно кто-то прознал бы. Не может быть такого, чтобы у этого самовлюбленного индюка за всё это время не случалось романа на стороне… Не может быть, чтобы он…       Мысли ускользают, а сознание покидает тело, когда аль-Хайтам сжимает пальцы у основания. Кавех старается дышать, но может только воздух ртом хватать, а выдохнуть никак не получается. Его трясёт немилосердно. Наслаждение маячит где-то на горизонте, но остаётся недостижимым, потому что подконтрольно чужим рукам. Аль-Хайтам играет темпом, то подталкивая его к самому краю, то отбрасывая как можно дальше.       Удовольствие тянется вниз и завязывается тугим узлом. Стекается из каждой клеточки тела, скапливается томительным ожиданием разрядки, которая так и не наступает.       Это невозможно, он просто издевается над ним. И определённо этим наслаждается.       — Сукин ты сын, — сипит Кавех, подмахивая бёдрами навстречу вновь замедлившейся руке. — Может, просто вставишь мне уже наконец?       — Такой нетерпеливый, — смешок аль-Хайтама не привычно зычный, а глухой, на грани остаточного эха. — Тебе ли не знать, чем может грозить ненужная спешка? Сам ведь говорил мне держать темп как можно дольше, а теперь так наплевательски относишься к своим же словам.       — Но если кто-нибудь войдёт…       — О да, кто-нибудь обязательно войдёт.       Аль-Хайтаму искренне хочется врезать, но Кавех только воет, почти жалобно поскуливает, когда перестаёт ощущать жар ладони на члене. Потому что он всё ещё на пределе, но так и не преодолел этот порог, не вышел за грань, не достиг желаемого удовольствия.       Кавех работает на время, на чужую победу, и хотя аль-Хайтам вышел победителем в сегодняшнем заезде, но этого бы не случилось, не последуй он чужим указаниям, уж в этом сомневаться не приходится. Его своеволие рано или поздно точно вышло бы ему боком, и Кавех не знает момента лучше, чем этот, чтобы доказать правоту собственных убеждений. Поэтому он, воспользовавшись короткой заминкой, ловко меняет их местами и впечатывает Хайтама в стену. Удерживает крепко за предплечья и в глаза смотрит испытующе. И когда молчание натягивается до покалывающего напряжения, скользит руками вдоль могучего, натренированного тела.       Он тоже умеет играть на истощение, только методы у него более радикальные, свойственные импульсивному характеру.       Кавех жмётся теснее, притирается, позволяя ему почувствовать оставшееся неудовлетворение. Скользит губами по следам движений собственных рук и яркую дорожку лёгких укусов за собой оставляет. Помечает. Обводя языком напрягшиеся соски, прикусывает. Достаточно ощутимо, чтобы аль-Хайтам вздрогнул, но недостаточно сильно, чтобы причинить боль. Так, до сдержанного шипения сквозь зубы.       Он опускается ниже, встаёт на колени. Выцеловывает явно проступающий пресс и, подцепив зубами край белья, стягивает с него трусы.       Пиздец — ёмко звенит в опустевшей голове аль-Хайтама.       Его подбрасывает, выгибает навстречу тесной узости рта. С губ срывается первый отчётливый стон. Громкий и яркий. Он разрезает вязкое, томное молчание и ослабляет натянувшийся поводок.       Кавеху нравится видеть его таким — подчиняющимся и подвластным. Ему нравится смотреть, как он ребро ладони кусает и голову запрокидывает, как контроль над ситуацией теряет, в подчинение его языка сдаётся и в собственных правилах пропадает. Он насаживается глубже, не до основания, потому что ему такое даже физически не под силу, но достаточно глубоко, чтобы довести до сладкого изнеможения. Двигается с беспроигрышным в своём ритме темпом. Аль-Хайтам дрожащие веки приоткрывает, решаясь посмотреть вниз, и тут же жалеет об этом решении, потому что готов кончить от одного только вида.       Он смотрит, как собственный член утопает в мягком, влажном и горячем. Видит, как головка касается щеки, натягивая её. Наблюдает, как Кавех выпускает член изо рта и как тянется за ним ниточка слюны.       Он чувствует, как его переполняет желание, жадное и ненасытное, где-то на грани с умопомешательством. И проклинает себя, потому что теперь понимает, что сам во всём виноват. Осознание прошибает вспышкой сверхновой. Аль-Хайтам никогда не мог контролировать всё, в чём замешан Кавех, ведь его нельзя подчинить, подогнать под собственные ожидания и вписать в выверенный план. Кавех будет брыкаться, стоит ему только почувствовать узды чужого давления, и заставит пойти на крайние меры, действовать неосторожно. Он как гонка в дождливую погоду — даже если попытаешься адаптироваться, поменяешь сликовые шины на промежуточную или дождевую резину, всё равно нельзя гарантировать, что и она будет соответствовать состоянию трассы.       Аль-Хайтаму думается, что он точно скоро умрёт, если ничего не предпримет и не вернёт себе право доминировать в этой сладострастной пытке удовольстием, потому что Кавех вдруг заглатывает так резво и щёки втягивает, вакуумом доводя до одуряющей бессознательности.       — Так не пойдёт, — сбивается в хриплом голосе, потому что выносить это уже невозможно. — Поднимайся.       Он тянет Кавеха на себя, цепляет края этой развратной кофты, чтобы снять её уже к чертям собачьим и не совращаться каждый раз, потому что носить такое просто беспощадно по отношению к его выдержке. Инженер путается в горловине и рукавах, но всё же выскальзывает из тесного плена ткани. И сразу же попадает в плен не менее жестокий, потому что аль-Хайтам уже не может терпеть. Он набрасывается, разворачивает его, грубо прижимая к стене собственным телом.       Ласка и нежность — ненужные поблажки, на которые аль-Хайтам не привык растрачиваться. Однако Кавех все его убеждения под сомнения вечно ставит, заставляет отклоняться от выстроенных тактик и пересматривать всё заново. Поэтому он действует иначе. Поцелуями осыпает мягкими и чувственными, шею его тонкую, худую спину и выступающие позвонки. Гладит по талии и шепчет жарко на ухо всякие глупости, от которых, знает, Кавех точно разомлеет. Его нужно расслабить, подготовить, чтобы принять всецело смог, впустил покорно, без препятствий, до последнего миллиметра.       А Кавех от желания изнывает нетерпеливого. Ему бы уже поскорее, чтобы грубо, до основания. Он думать уже не в состоянии ни о чём, кроме того, как бы Хайтам поскорее помог ему вспомнить всё: и давление его члена у себя в заднице, и этот бешеный темп, который способен бесконечно долго поддерживать только он один.       Но аль-Хайтам не торопится, хотя у самого кукуха уже отлетела, как переднее антикрыло после неаккуратного столкновения с болидом Тигнари в свободном заезде. И хотя он своё уже отгонял, но в ушах всё ещё ветер свистит, да стремление к победе вновь взыгрывает с такой силой, как если бы от его выигрыша положение команды в Кубке конструкторов решалось.       Он разрабатывает Кавеха долго, упорно, потому что последнее, чего ему бы хотелось, это причинить боль. И как бы ни хотелось наконец уже присунуть, аль-Хайтам не ведётся на провокационные стоны, игривые подмахивания и страстный шёпот. Голова идёт кругом, когда он чувствует, как Кавех старательно стремится насадиться на его пальцы самостоятельно и в спине прогибается с развратной развязностью, а ещё смотрит на него из-за плеча так совершенно невозможно. И всё же умудряется как-то сдержаться.       Аль-Хайтам знает, что Кавех ценит прелюдии гораздо больше самого акта слияния тел, потому что помнит, как он распалялся на эту тему, мол, в этом процессе отношения партнёров друг к другу проявляется куда нагляднее, чем в механически отработанном процессе «сунул-вынул-и-пошёл». То, как ты заботишься и делаешь всё возможное, чтобы впоследствии доставить максимум удовольствия, — вот что его заботит. А аль-Хайтам Кавеха слушал больше, чем кого-либо в своей жизни. Он неизменно прогибался под него и принимал его условия, шёл вразрез с собственными привычками и устоями, хотя объяснить это никоим образом не мог.       Он уделяет ему слишком много внимания, хотя сосредоточен всегда исключительно на себе.       — Расслабься, — мягко шепчет он, приподнимаясь и тут же наклоняясь к чужому уху. Кожа Кавеха пылает жаром и румянцем, и аль-Хайтам чувствует, как твердеет член от этой реакции. Его всё так же неизменно заводит, как это тонкое, нежное тело реагирует на него. И ему всё ещё нравится дразнить его, от того и говорит, понижая тон голоса: — Позволь мне войти уже наконец. Ты же и сам этого хочешь, так зачем сопротивляешься?       Попробуй тут расслабиться, как же — думает Кавех, ломаясь в длинном и тяжёлом стоне.       У него фоновым изображением где-то на подкорке развратные фантазии из подсознания всплывают, проецируются и в реальность воплощаются, потому что раньше он язык аль-Хайтама только во влажных мечтах мог представить, а сейчас он так уверенно скользит внутрь, что сомнения настигают непроизвольно — а не мерещится ли ему это всё?       Но реальность оказывается куда более суровой к нему, потому что продолжает проверять выдержку невыносимой, изощрённой пыткой. Кавех проклинает аль-Хайтама каждой частичкой своего нутра и вместе с тем готов умолять его не останавливаться.       — Просто войди уже… Пожалуйста… — нет, ну правда, ему умолять придётся, что ли? Этого он добивается?       — Повтори, — кажется, да. Вот ведь же…       — Вставь мне, — рычит Кавех, разворачиваясь слишком уж резво, от чего сталкивается лицом к лицу с аль-Хайтамом. Едва уловимое касание носами, жаром опаляющее дыхание одно на двоих. Лишь этого хватает, чтобы распалить сильнее его безудержный пыл. — Немедленно.       Кто он такой, чтобы отказывать? Разве можно устоять перед его голосом? Возможно ли устоять перед чарующим видом?       Кавех — его личный инкуб, который одним лишь видом способен в сети неконтролируемой похоти загнать, а у аль-Хайтама против него никаких оберегов не найдётся. Хотя даже если бы и были, вряд ли бы воспользовался.       Но как бы сильна ни была жажда, пристраивается сзади всё же максимально аккуратно. Потому что плевок слюны, пальцы — насколько бы умелыми они ни были — и даже тщательная разработка языком не гарантируют безболезненность, а они в жизни друг друга уже и так изрядно поднагадили.       Начинают и впрямь не то что мягко, хотя и не грубо. Достаточно нежно, чтобы не было неприятно, но при это не менее страстно, потому что дурман наваждения уже обоих с головой накрыл. Аль-Хайтам вновь пользуется своим даром доминирования без остатка: темп меняет умело, господствует над удовольствием, то оттягивая, то приближая к финалу, но так и не даёт его достигнуть, ещё и на ухо ему всевозможные пошлости шепчет. И его, Кавеха, накрывает. Он кончился ещё давно, непонятно почему ещё держится вообще, ведь его на атомы, на молекулы, на пыль уже расщепило давно в этом удовольствии.       Но аль-Хайтам не устаёт разрушать его. По частям. Снова и снова. Потому что темп выбирает совсем иной. Его толчки начинают обороты набирать беспощадные, более резкие и жёсткие, рваные и мощные, выбивающие всякую дерзость и подчиняющие без остатка. Он ладонью накрывает истекающий естественной смазкой член и вторит ею очумелым движениям бёдер. Ему не нравится причинять боль, но он патологически сводит с ума. Он сам — сумасшествие с первого взгляда. И Кавех, больной в своём безропотном согласии, предаётся этому безумию, потому что бороться с собственным бессилием не может и не желает — только отдаться всепоглощающему наслаждению способен. Слишком сладкому. Слишком точному, именно там, где нужно. Аль-Хайтам — одно сплошное слишком, но только он и может его удовлетворить. Кавех это давно понял и никогда не забывал, а сейчас лишь убедился в очередной раз.       Волной накрывший его оргазм только подтверждает уже известную сердцу истину.       Они кончают вразнобой, но каждый чувствует финал другого. Особенно Кавех, потому что Хайтам, даже зная, что тот уже предел преодолел, останавливаться не собирается и толкается. Быстрее. Глубже. Чуть выше, ведь вот оно. Сюда. Да, точно в эту точку.       Кавеху больно, но он немало дерьма в жизни стерпел, так что и тут продержится. Тем более, что он — не грязные журналюги. Он — аль-Хайтам, тот самый, которому Кавех из раза доверять готов, сколько бы боли тот ему не приносил. Потому что он был рядом гораздо чаще, поддерживал многим больше, всего себя ему в какой-то момент отдал. И Кавех помнит об этом. Всегда помнил.       Это чувство, когда они смотрят друг другу в глаза, сродни дежавю, пыльному в своей запущенности и давно минувшему, но всё же упрямо напоминающему о собственном существовании. Потому что всё совсем не так, как им привычно: не с насмешливыми подколками и едкой самоуверенностью, а с трезвым осознанием, что готовы себя в жертву принести в случае чего и безумию поддаться, но только не порознь, а вместе.       Им не требуется много времени, чтобы прийти в себя, но явно понадобится слишком много, чтобы понять и принять всё, от чего так старательно ограждались на протяжении пяти лет из-за того, что каждый день уверяли себя в незаслуженном предательстве. Ведь аль-Хайтам своё будущее положил на то, чтобы на одном уровне с низвергнутым гением оказаться, потому что только там смог бы оставаться рядом с ним, а Кавех всего себя отдал восстановлению репутации, несмотря ни на какие сторонние обстоятельства. Аль-Хайтам только за счёт Кавеха в автоспорте и задержался, только после его пламенных речей и решил продолжать. Поэтому мир расплылся и очертания всякие потерял, да блёклым слишком стал, когда он решил оставить его.       На самом деле, ему гонки никогда удовольствия должного не приносили. Радость побед ощущалась вовсе не в брызгах шампанского. Золото первого места казалось дешёвым, легированным ниже 375 пробы в сравнении с сусальным сиянием кавеховской улыбки, когда наблюдал за тем, как аль-Хайтам одерживал верх. Ради него. Он каждый раз стремился выиграть, чтобы ещё раз увидеть его неподдельное счастье. Потому что Кавех искренне верил в его исключительность, всегда говорил, что аль-Хайтам — особенный. И он бы отдал многое, наверное, всё, что у него есть, чтобы ещё хотя бы раз услышать эти слова.       — Ты всё ещё мой должник, — желание материализуется напоминанием, обретает форму, хотя и довольно нечёткую, потому что для реализации одной на двоих цели необходимо обоюдное участие.       — Я, конечно, думал, что ты захочешь меня просто трахнуть, но, так уж и быть, готов засчитать это за приятный сопутствующий бонус, — а Кавех в его намерения не то, чтобы шибко верит. Только язвит, играя бровями, пока натягивает обратно одежду. Но выслушать всё же не против. Конечно, сугубо из любопытства. — Выкладывай уже.       — Спроектируй для меня болид, — заявление серьёзное, солидное, но совершенно невыполнимое, потому что аль-Хайтам — всего лишь резервный пилот, приглашённый на время травмы Сетоса.       — Ну разумеется, — от того и соглашается так легкомысленно, понимания, что это совершенно невыполнимо.       Но следующим днём Дэхья тычет ему в лицо статьей о слиянии Hawk Fly и Dendro Dreamers, а директор отдаёт распоряжение о переназначении на должность гоночного инженера аль-Хайтама и смещении Сетоса с первого пилота до третьего в связи с продолжительным восстановлением после травмы. И тут становится совсем не до шуток…