Холодный и пустой удар

Эй, диджей, включи погромче

Русский «похуй» землю топчет

Тут всем на все давно уже по

Так что слушай, сыночек

Напротив имени ставь прочерк

Забей на почерк

Пиво не для отбитых почек

Должно быть похер

Мне все равно какой ты кент

Если в кармане лаве

Если те также все равно на всех

Оставь меня в ахуе

Пока мы пиздатые

Да мы с тобой суки

Нас здесь столько одинаковых

Оставь меня в ахуе

Пока боги молятся

Чтоб мы с тобой сдохли

На этой ебаной улице

ОСТАВЬ МЕНЯ — say pink!

      Этот ребенок, право, плохо помнит свое детство и прошлое. Он помнит только брата, злость и страх, сначала трущобы, а потом уже хорошие апартаменты.       Он не помнит грязь и мусор детства, он помнит вчерашние позолоченные колонны, выдержанное вино и блестящий свет. Он изнутри не светится, как и все здесь, как и все здесь. Он просто ребенок, который застрял здесь с другими детьми и алкоголем, возраст здесь не играл роль.       — Будь осторожен.       Эта дурацкая фраза уже так въелась в кости, еще немного, и стакан в руках Шан Мэя треснет и разлетится во все стороны. Быть осторожным! Какая глупость! Будто бы что-нибудь может произойти. Будто бы в этом остается смысл.       Стакан отставлен, взгляд отведен, улыбка на губах не появляется уже какое-то время.       — Все хорошо? Осталось еще немного красного. Могу попросить играть что-нибудь другое.       — Спасибо, я лучше выйду, — сил на улыбку, как и на вежливости, не остается, как и желания. Ноги сами несут к выходу, заглушая голоса всех окружающих.       Уличный воздух бьет в лицо и едва ли это приятно. Вызывает только раздражение и глухую боль, неспособную снова ни на что.       Оказывается на дороге, сворачивает на другую. Выходит на середину.       Темнота всматривается в Шан Мэя и почему-то он шагает вперед, выходя на саму дорогу. Ночь ступает туманно и тягуче, сыро и вяло, и видно также плохо. Плохая идея выхаживать по дороге, в такое то время.       Думает об этом и идет дальше, лениво и медленно переставляя ноги, излишне сильно занося их для следующего шага, затем уводя их немного в сторону, позволяя миру вести его. Такое подчинение и отсутствие боли от этого, бессмысленно странные и опасные действия пробивают на смех, и в ночной тишине теперь раздаются гулкие смешки, становятся все шире и раскатистей, а шаги — все менее ровными и траектория тоже. Это становится больше похоже на неопытный танец, кривой и пьяный, хотя Шан Мэй едва выпил бокал. Прохлада пробирается под одежду и в грудь, он прикрывает глаза и смеется от всего сердца!       Кривой толчок и жуткие звуки выводят из транса, и теперь он слышит визг повозчика и рыдание лошадей, которые едва его не затоптали. Чувствует и боль и жжение со стороны спины и левого плеча, реагируя все еще заторможенно, пялясь на этого парня.       — Че уставился? Много по дорогам шляться надумал?! Я тебя-то манерам научу! — и слезает со своего места, направляясь упрямо к Шан Мэю.       — Будут угрожать — убегай, — вспоминается голос Шан Лэя, но это вызывает только злость, и бежать уже вовсе не хочется. Драться он, по большей части, тоже не умеет, но точно не бежать. Не бежать.              — Самый борзый?! А ну сюда подходи!       Парень явно сильнее, да и громче него, и это внезапно тоже вызывает смех. Да уж, не алкоголь, скорее сумасшествие.       Из-за этого, вероятно, парень злится, хватает за одежду Шан Мэя и бьет пощечину.       Глаза округляются, на них против воли собираются слезы.       Он ожидал кулака, жестокого избиения, никак не такого.       — Мелюзга, чтоб больше под ноги не бросался! И не пей больше, совсем с ног валишься, — шипит парень, зло на него смотрит, сплевывает и забирается на свое место, после на всей скорости уезжая в закат.       Это кажется слишком странным, слишком сюрреалистичным, нереальным. Ему и так ничего не было?       Колени подкашиваются, Шан Мэй оказывается также посередине дороги, в мокрой грязи, вдыхая ее. Вздохи уже не ровные, если когда-то такими были, теперь началась настоящая истерика, слезы вытекают, он захлебывается и задыхается. Сейчас уже рыдание разносится везде вокруг, пока он еле поднимает руки.       — Поч- му- блять, — звуки выходят прерывистые сквозь рыдания, воздух не поступает в легкие, дышать становится невозможно, и это раздражает еще сильнее, — я даже это вы— рать не м— гу? — новая волна слез не заставляет себя ждать, — смыс- л, — всхлип, — быть осторож- ным? ничего не- проис-ходит.       В груди собирается такая боль, что кажется, не избиения, ни нож уже не понадобится, и он правда убьет сам себя так. Было бы потрясающе, он бы хоть что-то смог. Смерть дело большое.       Руки понемногу обретают силу, поднимаются к лицу, вытирают слезы, пытаются. Снова опускаются к земле. Она встречает удар. Еще один.       Удар за ударом земля принимает контакт Шан Мэя как должное, абсолютно никак, пока слезы все стекают по его лицу и шее, горло теряется в спазмах и боли, из него же вырываются жуткие крики. Незачем помнить где он, кто он и зачем, ему нужно только бить землю, вкладываться в удар, бить, пока руки не отвалятся.       Спустя какое-то время, руки опустились. Слезы стекают тонкой струйкой, вокруг одна тишина, туман понемногу развеивается. Начинает светать. Холодной была эта летняя ночь.