Плацебо

— Давай ещё раз: дыши. В комнате с потушенным светом мрак разгоняет настольная лампа. Её жёлтый флёр углубляет тени, делает воздух вокруг уютным и тёплым. Это как раз то, что нужно: холодает. Они с Серёжей сидят на мягком ковре, друг напротив друга. Кофта, доходящая парню до середины бедра, скрывает и холодные костяшки пальцев. Ноги он подогнул под себя, а на тонкие щиколотки Олег натянул ему носки с кроличьим пухом. Вот и хорошо. Раны на чужой груди почти зажили, движения стали менее дёрганными, а дыхание ровным, контролируемым. Как сказал бы доктор, «пациент следовал всем предписаниям и идёт на поправку». Но Олег знал лучше любых врачей: работать предстоит ещё долго. Над всем, что когда-то скрывали красные пилюли — яд, дерьмо и плацебо! — Рубинштейна. Победить зависимость от них кажется нереальным, но Олег хранит их во внутреннем кармане бронежилета — далеко и в сохранности. Так он подчинил глюки Разумовского себе, стал его новым доктором без диплома и ангелом-хранителем, от которого благодетели в виде алых таблеток пациент не получал уже двое суток. Пожалуй, это расписание было ещё более жёстким, чем в окружённой морем крепости. Олег делает вдох — ему синхронно подчиняется хриплое дыхание Серёжи. На вид его вот-вот охватит очередная дрожь. Они держатся за руки. — Я не могу, Олег. Это снова происходит… — Всё ты можешь, Серёж. Давай, сосредоточься на выдохах. Они снова дышат. Медленно так, вместе. Глядя на Серёжу можно подумать, что в одиночку он забывает дышать. Тогда Олег ласково очерчивает его ладони своими крупными пальцами. Шепчет слова поддержки. Кажется, у него по огромному мешку терпения: в левой руке и в правой. Иначе как объяснить, что его прикосновения дают силы? Прошёл час. Пока всё идёт хорошо. Но Серёжа всё-таки сдаётся. — Хватит, это всё не сработает. С ним… ничего не справляется. Ни таблетки, ни терапия. — Прекрати так говорить, или всё правда будет бестолку. — Олег, я не могу без таблеток… — Ты мне доверяешь? — прерывает его очередную самоистязающую тираду Волков и строго заглядывает в чужие глаза. Серёжа скрещивает их взгляды всего на секунду и отворачивается. Им обоим тяжело смотреть друг на друга после гремучей смеси последних событий. И ответа на свой животрепещущий вопрос Олег ждёт тоже долго. Уверенным насмешливым тоном звучит: — Ещё чего, — голосом знакомым и чужим одновременно. Олег сжимает зубы и думает: «Снова». А Птица тем временем уже нагло его разглядывает, усмехаясь не своими губами. Никакого стеснения на счёт долгих переглядок он не испытывает. И буравящий его в ответ взгляд Олега ни капельки не пугает. — Говори эти тупорылые нежности своей рыжей тряпке, не мне. — Он живёт в своём теле. А тебя не должно быть здесь, — шипит Волков чувствуя, как закипает в нём жгучая ярость. Однако руки чужие не отпускает. Хочет, чтобы когда Серёжа вернулся, то видел чистоту и силу его намерений. Хотя держать эти на ощупь чужие ладони просто невыносимо. — Да ну? А что, если всё станет наоборот? Может этот сопливый выродок со мной здесь просто по ошибке, и очень скоро я отберу своё законное место. Как сильный превзойдёт слабого. — Этого никогда не будет. — Да почему, блять, ты в этом так уверен? — рычит Птица, вытягивая голову. — Это предначертано со дня моего появления. Я пришёл, чтобы усилить или изжить со свету Разумовского, и раз он отказался работать со мной, его ждёт последовательный конец! И никакими волшебными словами ты ему не поможешь, спаситель ёбанный… Воздух свистнул за рукой Олега. Вдруг Птица заткнулся, глотая кровь из разбитой губы и носа, когда кулак Волкова метко проехался по его лицу. Слабое тело накренилось в бок и чудом удержалось благодаря Птичьей настырности. Олег, унимая злость, в последний раз увидел золото в глубине чужих глаз, а следом они потухли. Серёжа приходил в себя медленно, а поворачиваясь, всхлипнул от боли. Его голубые глаза с опаской обвели Олега. В этот момент весь его мир покачнулся. Гнев почти улетучился, превратившись в бессильную злобу на происходящее и самого себя. В железное сердце непобедимого воина едко прокралась вина. Он подскочил с пола, сразу рванув куда-то. Телефон оставил на подоконнике и, не взглянув больше на Серёжу, ушёл с чёрной курткой в руках. Сейчас хотелось куда угодно, только не в завешанную плотными шторами квартирку на последнем этаже старой хрущёвки. Куда угодно, только не в бой и не на войну. Найти бы место в мире, где Олега никогда не догнал бы беззащитный взгляд побледневшего от страха Серёжи. Улицы прохладны. В тысячах закоулков темно и ветер почти не дует, что не сравнить с причалом на набережной. Везде мусор и грязь, какие-то компании во мраке угасающего вечера. Всё пусто здесь, тихо. Не свистят пули и не разрываются снаряды. Только в голове у Волкова бесконечный фейерверк из мигрени, переживаний, стратегий, чтобы выжить и усталости. Время, неумолимо ведущее его по жизни вдруг замерло. Восстановить его прежний бурный ход, Олег знает, может только война. Снова мины, перестрелки, бомбы, оружие. Так и думать о ком-то можно только к затишью, если жив останешься. В каком-то смысле там даже легче. Олег сросся с ликом наступающей на пятки смерти, привык к ней. Но вынести проблему, выходившую за рамки распоротой плоти ему было не под силу. Кого он обманывал! Всё, что он делал с Серёжей было лишь зовом интуиции, не медицинскими патентами. Он взялся за эту психологическую импровизацию только для отказа от чёртовых таблеток. Серёжа без них задыхался. В своей палате (грязной камере) лежал, недвижимо, на мягком полу, сжавшись в комочек — в постоянном страхе, что выпустит своего беса наружу. Глотал таблетки, подбрасываемые доктором словно холодную милостыню. А Птица за год хрен знает какой интенсивной терапии только креп духом, вынашивая грязь и коварство в планах на «собственную» жизнь. Так амбициозен, сука, и верит в свою победу как во второе пришествие. Постоянно испытывает волю Серёжи на прочность, губит всё, что ему дорого из собственных соображений о «достойном» и «недостойном» жить. Уничтожает все планы и расстраивает отчаянием в моменты одиночества… Чёрт возьми, Серёжа! В голове всё вдруг проясняется. Гнев, неясные обиды, меланхолия, реализм — их вытесняет сплошное беспокойство, заставляющее мчаться в маленькую квартирку на высоком этаже по знакомым переулкам. Мчаться домой. Без всяких сомнений. Ведь где ещё многими его стараниями слабо горит лампа и ждёт (точно-точно ждёт) самый дорогой человек на планете?... Незапертая дверь тихо скрипит, пропуская его на порог. Уже намного темнее. Из зала доносятся отблески света, освещающие короткий коридор и прихожую. Никаких звуков не слышно. Спальня приоткрыта, тоже погружённая во мрак. Именно туда, по пути раздеваясь, бредёт Волков. А на кровати Серёжа. Лежит в кофте, в которой и был, в неудобной и скрюченной позе, будто его руки по всей длине до сих пор стягивают ремни. Одеяло под ним помято. Олег тихо ложится рядом, устраивая подбородок на его плече, прижимается со спины так тесно, чтобы чувствовать мерное биение чужого сердца. Этот тихий звук ярче всех снарядов, которые разрывались в нескольких метрах от него и пронзительнее высокоточного свинца. Удары, по одному на секунду, звучат гимном надежды во всём пережитом хаосе. Один следует за другим, и вдруг с какой-то ноты оно слегка учащается. Серёжа ещё не спит. Тогда Олег касается губами его шеи за ушком и целует, целует, руками медленно шарит по животу и груди (какой же он был худой). Дарит нежность и свои искренние чувства взамен на гнев, адресованный Птице. Тот всегда был достаточно хитёр, чтобы его боль перетекала в проблемы Разумовского, а победы доставались каждый раз и безоговорочно, теша злобное эго. Олег не знает, как извиниться. Этому он никогда не учился сам, а редкие уроки добра от воспитательниц приюта давно умерли в памяти. Поэтому он окружает Серёжу своим теплом и участием даже во сне, одной ладонью касаясь его живота, а другой — сердца. После шороха в тишине он чувствует маленькую руку Серёжи аккурат на своих пальцах. — Олеж, — негромко зовёт он. И молчит. Волков гладит его ладонь, показывая, что слушает. — Я тебе доверяю.