Консервный завод

Что с двадцать пятого августа, то есть с сегодняшнего дня все работники разъедутся по домам, мигрируют, как косяк рыб, а им придется остаться тут до пятнадцатого сентября, узнал лишь у поста. Наруто поправлял сетку на смуглой груди, перестегивал застежки на болотном жилете. Внутренние органы, серое вещество требовало смотреть на Саске взглядом затравленной собаки, отворачиваться, рассматривать примятую траву, пыльную тропу с крошкой камней, смазливую девчонку и мальчишку-стажера, которые уже успели собрать облезлые сумки и готовили ключики к своим идентичным лимонным жукам. В поздний час они были последними, кого следовало проводить. Требовало, но Наруто упрямствовал. Глядел Учихе ровно промеж глаз, рассматривал, не скрывая отвращения. Саске откровенно пялился, растирал свои лапищи. Такими, что с легкостью вырвут полую трубу из асфальта или же раздавят тонкую шею Наруто с едва заметным дергающимся кадыком. Саске выше на две головы, крупнее, шире в плечах, в разы тяжелее. Наруто казалось, что ему залезли под кожу, содрали ее, распороли внутренности и развесили на косом деревце с голыми скрючившимися ветками. Например, вот на том самом, под которым он остановился, чтобы утянуть расхлябанную обувь. Ему поплохело, он вцепился в сворачивающуюся колечками кору. Они когда-то были знакомы, общались и дружили и нечто большее. Их дома стояли рядом на ничтожно небольшом расстоянии, окна напротив, а в полуметре от створок пушистый клен, залезая на который, они и перебирались в комнаты друг друга, озирались, лапали ручонками все до чего только можно дотянуться, а до чего не могли все равно, наловчились, подставляя стул, на него ставили еще один. Он как-то шлепнулся, полапав побелку; боли не чувствовал, окостенел, но сдержавшись, не разрыдался, они отчего-то не желали, чтобы родители знали о их дружбе крепкой, как клей. Особенно они в этом уверились, когда с первого этажа богатого, зажиточного дома Саске испустился истошный визг. — Мы переезжаем! Не желаю жить в таком районе. С «этими», — мама Саске, точнее женщина, которую Саске велено так называть, слово «этими» заметно подчеркивала, выделяла с той же брезгливостью, что Наруто в своем наваристом супе находил дохлого, длинноногого паука не с лапками, а странными очень мягкими лесками, такого, что запросто спутаешь с пищащим комаром, но туловище все же практически отсутствовало, переплетаясь в середке. Наруто подмечал, что у Саске больше новомодных игрушек: локомотивы, медленно плетущиеся по рельсам, свистящими, такими что и Наруто хотелось пищать вместе с ними, сжимать в потных ладошках, пересобрать пластиковые палки, по кругу, по диагонали, чтобы поезд отправился в последний рейс, завершив свою жизнь в пасти урны, а пассажиры-неотделимые части издали прощальный свой рев. Правда, после неуспешного суицидника доставали обратно, даря новую жизнь. Еще у Саске валялись динозаврики: сиреневые, малахитовые, апельсиновые, неоновые. Резиновые и пластиковые, так и манили потянуть в рот и облизать. Большой мягкий заяц, на которого они умудрялись залазить вдвоем. Стенка с кольцами, легкими, скорее, игрушечными штангами, подвесным канатом, перекладины. Наруто щебетал, что кольца эти точь-в-точь как в автобусах, и до них он не допрыгнет, если на руки не подхватит мать. «Они ледяные, как горки зимой и натирают» — он показал участок кожи прямо под пальцами, «Вот здесь». «Я никогда в них не ездил» — признался Саске. Тогда в детстве Наруто уловил, что что-то здесь не чисто, ведь как так можно? У него дома два солдатика, узкая кровать, из которой он вырос два года назад и теперь приходилось поджимать под себя ноги, плюшевый мишка с оторванной пуговицей и вылезающей ватой и на тушах-трамваях, автобусах-головастиках, жуках в метро он бывал каждый день по дороге до садика и обратно. «У папы личный водитель» — делился Саске. Кто такой личный водитель и почему у них нет этого настолько важного члена семьи, интересовался у мамочки — любимой, самой уютной, красивой и доброй. Видел заминку, нерешительность, как пыталась избежать его мармеладных глазок. Он любил Саске, а Саске любил его, чего бы это слово ни значило, Саске был чудесным, никогда не хвастался, не жадничал, напротив, охотно делился всем что имел. Хочешь сверкающего робота с глазами-лазерами? Забирай. Толстую раскраску? Пожалуйста. Диск с сотней полнометражок? В чем вопрос. Конечно. Тебе, Наруто, ничего не жалко. Их дружба продолжалась, пока дом не поставили на продажу, а аренда не закончилась, Наруто горько плакал, сидя в душном автобусе, прикрывался от слепящего солнышка. Он возненавидел этот кислый лимон, подвешенный за звезды, угасающий к ночи, — как объясняла мама. Наруто особо не вырос, остался таким же щуплым, слабым и на все, что сгодился, так это получить среднее образование, даже не среднее профессиональное. Из колледжа его поперли еще на втором году за систематические прогулы: курение в преподавательском туалете, оскверненный памятник на аллее с увядающими розами и, конечно, за долги по оплате. Самое обидное, что задолженность являлась ключевым фактором для ректората. Пару лет протирал столы в местной харчевне, убирал грязные салфетки, которых хватило бы на оклейку всего заведения, и был уволенным за хамство. Единожды, зато кому. Постояннику, благодаря которому заведение и держалось на плаву, затем пару месяцев проработал в клининге номеров и гардеробщиком, раздавал флаеры и драные книжки. Пока наконец не нашел более-менее приличное местечко — менеджером, и оттуда его само собой тоже выкинули за шкирку, когда за три месяца продал меньше, чем заработал, на коленях думал просить начальника дать еще один шанс, перед заляпанным зеркалом, вслух проговаривая речь: «Есть нечего, живу в подвале сжалившегося старика. У меня никого, совершенно никого. Вы мой последний шанс, дайте хотя бы возможность реабилитироваться». Такого он не сказал, поджал губы и вместо этого показал средний палец. Последней надеждой оказалась должность жалкого охранника, одного жалкого производства. Платили копейки, но исправно, плюсом предложили регулярное питание в столовой и комнатку с продырявленным матрацем, погнувшимися пружинами и раскладушкой на всякий случай. Та косила на бок, стоит к ней лишь прикоснуться. Рубиновый циферблат, деревянная форточка с оторванной щеколдой и комод сорок на сорок для всех вещей. Зарплата, еда и все остальное интересовало не так сильно, как крыша над головой, тем более, что проситься к друзьям и ночевать на лавках не понравилось сразу. Чудо, если вообще проснешься, холодно и опасно. Радушие старика должно было закончиться рано или поздно, хорошо, что рано. Еще один штрих в полосе невезения. Единственным, чем он еще гордился, так это любовными достижениями, если их так можно обозвать. Да, с первой девушкой в колледже произошла промашка, не первая красавица, однако та, из которой бьет харизма. Она развалилась на кровати, привстала, придвинулась к его паху и рывком сдернула брюки с бельем. Наруто весь измучился, предвкушая. А зря. Она хохотала, издевалась над тем, что предстало. Стыд и позор так просто не смыть, сколько ни три. Щеки заалели, он наскоро, путаясь в брюках, вылетел из ее комнатушки в общаге на четверых. Вполне вероятно, что хохотушка и являлось одной из причин частых прогулов и отсутствия корочки. «Огрызок карандаша» передавались сплетни, пенной волной. Более он такой ошибки не совершал, настаивая на выключенном свете: «Ты такая хорошенькая, что боюсь долго не продержаться. Нажми на выключатель, милая» — врал он, наслаждаясь отнюдь не процессом, а самим фактом «Я с женщиной. Я нормальный. Я как все». Все лето Узумаки следил за консервным заводом с напарником, лысым мужичком, пока у того не прихватило сердце, тогда руководству в срочном порядке пришлось искать замену, которая Узумаки, мягко говоря, не пришлась по вкусу. Почему из тысячи крепких парней выбор пал именно на него? Наруто плевался слюной, ругаясь с сухощавой начальницей, та никогда не одевалась как надлежало по статусу, сланцы, чмокающие по кафелю, морковный комбинезон, некрасиво свисающий с плоских грудей. Он звонил знакомым, объяснял, что работа непыльная и вообще если на то пошло, то он и сам со всем справится, и все двери закроет, камеры проверит, по этажам с мигающим фонарем пройдется, им только и надо отметиться у начальства. «Блять, тебе что, трудно. Ебалом своим посветишь и пиздуй куда хочешь» — ругался с очередным другом, у которого видите ли слишком много отмазок на все случаи жизни. Вернулся к владелице завода злой, как собака, у которой из слюнявой пасти вырвали кость, доказывал, что и сам со всем справится, ругался пуще прежнего и грозился, что вообще тогда уедет, пока в окно не кинули щебень. Снаружи на дырчатой лесенке, словно из деталей увеличенного конструктора, ведущей к домику на железных трубах, стоял Саске. Лицо его ничего не выражало, показалось, что он его даже и не узнал. — Он уже тут, — кудахтала женщина. Она выбежала за дверь и силком потащила Саске внутрь. — Познакомься, Наруто. Это Саске. Мой племянник. Челюсть не отвисла, он сдержался. C того времени, с их самой последней встречи, которую Наруто вспоминал с зубным скрежетом, Саске изменился, хотя куда больше. Превратился в такого, про каких говорят «мужик», здорового, спокойного амбала, с той же надменностью в движениях и во взгляде. Руку Наруто ему жать не стал, отвернулся, а потом в нужный момент улизнул из кабинета, возвращаясь в свою комнату. Заперся у себя и провел так пару часов, успокоился и пошел проводить осмотр, чтобы все приборы, все конструкции покоились на своих законных местах. По крайней мере до пятнадцатого сентября, пока ему не выплатят за тяжелый труд и на захудалом заводе не начнется ремонт. Саске он увидел на следующий день, тот присел к нему в пустующей столовой и, не смотря в глаза, передал поручения начальства. Все объяснить, все показать. В общем ознакомить с поручениями. Учиха был к нему равнодушен, поэтому Наруто расслабился и решил, пусть остается. Где-то с месяц они проработали в относительном мире и покое, разделив все обязанности. Саске второй этаж, Наруто первый. Саске западное и южное крыло, Наруто север и восток. Внутренний дворик Учихе, внешний Узумаки. Иногда менялись и ни разу не спорили. Беседы вели сугубо по делу, не вспоминая прошлых обид, хоть Наруто и желалось обратного. Хотя бы разочек, один маленький разочек высказать ему все, что накипело. Вместо этого они вместе заполняли отчеты, подписывались, марали бумаги и дальше шли на обходы. На втором этаже квадратного дома, с круглым малюсеньким двориком в отношении восемь к одному Наруто никогда не обходил все цехи, отделы и кабинеты. Наскоро осматривал только то, что самого могло заинтересовать, а тут такого немного. Ржавая труба, новая труба, перемешанные провода, банки на матовой ленте под тяжеленой аппаратурой, бочки непонятно с чем, отсеки, набитые всякой всячиной, разбитые лампочки, целехонькие плафоны, словно свинцовые и их не разбить. Маслянистые разводы на линолеуме, проржавевшие листы лестниц, ведущих на второй уровень, перевернутые погрузчики. Коррозия, проевшая вообще все и осколки повсюду. Побраниться с Учихой он тем не менее успел. Саске тогда нашел Наруто, раскинувшегося звездой на крыше, вглядывающегося в пурпурную пустошь. Закопченный гудрон под ногами был мягок и плавился. — Ты охуел? — вместо приветствия начал Саске. — Тебе кто разрешал сюда залезать? — Наверное тот же, кто назначил тебя главным, — безучастно отозвался Наруто. Порывы ветра неслись вперед, а потом ему чудилось, они разворачиваются назад, чтобы ударить его в грудь. Ничего лучше не испытывал и очень жалел, что впервые подумал ворваться, куда воспрещалось. — Ложись рядом, это классно. В жизни не видел столь тусклого солнца. Бескровное, растворяющееся в столь же бледном небе. Под ногами Саске оказалась россыпь разбитых бутылок и одна целая. Очень некстати, он со всей силы пнул ее с парапета, сжал кулаки, потоптался и все же лег рядом. Непозволительно близко порывался заметить Наруто, но не смог физически пошевелить языком, наверное, к лучшему. — Тебя так злит, что я нарушил устав? — Меня так злит, что ты идиот и не печешься… — Саске замер, проморгался. — Кому я это говорю? — озвучил мысли вслух и прыснул. — Вставай и пошли, еще работать и работать. А ключи отдашь. Найти в себе силы запротестовать Узумаки не нашел, а потому вполне послушно и несколько апатично отдал брякающую связку, тому, кто не ценит моментов чистого счастья. От момента, как у него забрали ключи, прошла неделя, невероятно нудная. Узумаки ломал голову над тем, чем заняться до обхода территории, положенных часов сна, в том числе посменного, кормежки в столовой вечно по часам, до последней минуты — припрется он минут на пять раньше, повариха будет обнимать алюминиевую кастрюлю, поправлять пожелтевший чепчик и мятый халат, но раньше положенного густой комок каши половником не зачерпнет, в тарелку не вывалит. Или же он вытягивал вперед фонарик, рассматривая углы, где еще не захаживал, крутил ручки закрытых дверей, надеясь, что, может, тайник расскажет и покажет свои секретики, да из окон рассматривал Саске, какой тот серьезный, как он проверяет каждый куст и каждый неровно брошенный камень. Наруто чуть не свихнулся от безделья и невозможности поговорить с кем-то, у кого в голове мозги, а не слизкая селедка. Обязательным условием трудоустройства, по всей видимости, являлось лечь под тупой нож на операционном столе ради трепанации, а потом в нее так же, как уродливая повариха швыряла в тесто фарш, так и в них закатывали протухшую рыбешку, другого объяснения, почему все разговоры начинали или же сводились к рыбе, он не знал. Как стащить со склада, пока банки еще не перевезли в город, что начеркать и как исправить дату изготовления, чтобы списать в просрочку, какая больше по душе, кого пучит, у кого зверская изжога, какие бумажки следует подписать у старшой смены для перевода в другой зал к знакомому и далее по списку. А единственным, с кем можно, поговорить вариант еще хуже, во-первых, он сам откажется, а во-вторых Наруто струсил. Поломка в третьем цехе решила все за него. Что-то у них там полетело, поплыло и заискрилось, связанное с электрикой разумеется. К счастью, отключилось не электричество, а забарахлила гигантская холодильная камера и сразу несколько, холодильнички отказались фурычить, как понял Наруто, все старое, весь завод на свалку следовало бы, взорвать, разобрать по кирпичику и вести. Как сказал Саске, в одной камере из строя вышел вентилятор, поломался электромотор, и его пора менять, во втором проблемы с испарителем, раз все покрылось ледяной коркой и в придачу произошла утечка хладагента. Повредились механические трубки, по котором тот циркулирует, или же произошла потеря герметичности в местах соединений. Определил он это по неполадкам в работе компрессора. Включается часто и подолгу. — С интернетом каждый бы смог, — бренчал Наруто одному из работников в аляпистой форме, гладя в штанах свой кирпичик. — А ты попробуй, — нашелся Саске и протянул телефон. Наруто показательно фыркнул и ушел. Он бы опозорился даже не в том, что ничего бы не понял, а в том, что трудности начались бы с тем, как пользоваться. Как тыкать, куда заходить и нажимать. Кнопки то ни одной. Главный инженер, а по совместительству электрик, который единственный хоть в чем-то смыслил, за сутки до этого отлучился, но обещал совсем скоро вернуться. А другие горе работники нашлись в темном подвале, вытянутые коридоры крались в разные стороны в форме расплёсканных чернил, а, может, и сухопутного осьминога, это с какой стороны пучить глазенки. Главное, что работнички валялись все в стельку. — Он вот-вот и появится, а вы пока скатайтесь до города, прикупите все необходимое. — Мы? — вытаращился на нее Наруто, отлипая от исполинской цистерны. — Ну да, заодно прокатитесь до линии электропередач. Там тоже есть одно дело, Саске о нем знает, — женщина лукаво подмигнула племяннику. — Он дороги до туда не знает, потому ты и с ним. Покажешь. — А интернетом воспользоваться не судьба? — не отставал он. — В той стороне одна глушь, сеть пропадет. — Так пускай запомнит дорогу, сначала по щебню, налево, по узкой… — Наруто, я тебе за это деньги плачу! — взвизгнула женщина. — Вы мне платите за охрану. Как вы тут без… — Угомонись. — она небрежно отмахнулась и прилипая, шлепками к линолеуму, пошла к конвейеру. Наруто видел, как Саске кусал губы и задумчиво теребил перепутанные на ключах нитки. Рядом не роются сотрудники цеха, аппараты над ухом не свистят, консервами не воняет, а окружающее не рябит травянистым. Почти хорошо, если бы не самый неприятный компаньон за баранкой пикапа. Наруто сильно удивился, на парковке, представляющей ряд сосен, ожидал увидеть иномарку, последнюю модель, совсем не ржавое корыто на истертых шинах. Папочка перестал выдавать денег? Так он и спросил, Саске не смутился, ответил, что годков уже немало и в состоянии сам себя содержать. Интерес удовлетворил. Но не душонку. Наруто на такую рухлядь копить минимум год. Его жаба душила, и он готов был кусать локти. Машина красавица. За ветровым окном асфальтовое полотно, все в буграх и рытвинах, на которых машинка подпрыгивает и скрипит, издавая посмертное кряхтенье, слева выжженное поле, справа такое же. Едут в молчании. Некой неловкости, закрадываются мысли, что, возможно, стоит о чем-то брякнуть, но Узумаки не решается. А Саске врубает крякающее радио, заунывную песню и порыв пропадает. В городишко они заезжают в час пик, заглядывают в магазин, Саске нашаривает бумажник, советуется с продавцом и берет то, что требуется. Наруто с интересом наблюдает, как Саске общается с другими, как-то отрывисто и строго по существу, будто за лишнее слово поплатится. На соседней улочке круглосуточный, Наруто перебегает дорогу и покупает то, что долгое время не мог себе позволить, а щас деньги жгут ляжку и он берет несколько пачек сигарет с разными вкусами, пару бутылок водки, упаковку светлого пива и какую-то закусь. Со своим добром он делится, правда при одном условии — дай поводить. Права есть, заверяет он, умалчивая что совсем не его. Саске не был против. Время в городе, по которому Наруто совсем не скучал, попусту не тратят, Саске заводит пикап, и они ползут обратно. Только сейчас в отличие Наруто забавляется, Учиха практически касается потолка с искусственной замшей, накреняет голову немного в сторону, почти незаметно. — Хватит ржать, — велит Саске, и Наруто противоположно брошенной просьбе хохочет все громче. Он показывает кратчайший путь, ведущий поперек поля с высоченными колосьями, в таких есть вероятность запутаться. Гигантские вышки повсюду, вылезли, как грибы после дождя. Наруто не знает, что они здесь забыли, следит за тем, как Учиха проходит к хромированной будке и больше Наруто ничего не заботит. Он трясет руками, от скуки выворачивает суставы, чуть не рвет сухожилия, зная грань дозволенного, когда стоит остановиться и более себя не испытывать на прочность, подкормить прожорливого червячка, что просил о сладкой истоме, прошивающей конечности. Учихи долго нет, за ним идти нет смысла, а шататься и дальше нет желания. Он неспешно подходит к ближайшей вышке, чтобы на нее залезть. Стремянка не требуется, он способен и так допрыгнуть, если притащить валун. Так он и делает, прикатывает камень, развалившийся в провале, и тянется вверх всем скелетом. На удивление получается быстро, со второй попытки. Наруто поднимается вверх, обтянутый чугунными кольцами, похожими на кости животного. Цель его проста, страха нет, он оправдывает возможные жертвы, добраться до верхушки, полюбоваться закатом, что схож с плавленым мороженым, пломбирной начинкой. Ступеньке на тридцатой мышцы содрогаются, ладони потные, испещрены заломами, вдавливаются в железо, сердце замирает, и его начинает трясти. Шлепнется отсюда, как первоначально прямая, а в последствии погнутая палочка, разобьется внизу, в лучшем случае умрет, в худшем окажется в инвалидном кресле или вовсе станет овощем. Еще есть шанс одуматься и спуститься, однако Наруто забирается дальше, подгоняемый зудом. Правая, левая, руку поднять, за ней ногу, повторить все с другой половиной туловища. Он почти забирается, когда снова шарахается от испуга: — Живо слезай! Наруто, клянусь, я прибью тебя! — пронзительно орет Саске. Узумаки испуганно и впервые опускает голову. Высоко, а Саске такой маленький по сравнению с кусками развороченной земли и миллионами колосьев. Наруто не отвечает, наполняет горящие легкие таким нужным кислородом и движется дальше, но уже куда быстрее. Не обращает внимания на угрозы внизу. «Что ты вообще мне сделаешь? Я здесь, а ты там». На верхушке все стократ окупается, весь мир как на ладони, растянутый на ровной бумажке на тысячи километров, земля чей-то ручищей расшита лоскутками одеяла от золотистого до бледно-розового там, где солнечный шар соизволил прилечь. Здесь ни птиц, ни шума, ни людей, только ветер, ударяющий в спину, развивающий лохмы, выталкивающий. Он словно хранитель этого бренного мирка грозно провозгласил, что жалкому, недостойному человечку здесь не место и никогда не будет. Твое место там, расшибиться лепешкой, продолжать и дальше свою никчемную жизнь и не сметь созерцать столь прекрасное. Наруто вздохнул, ощущая, что еще пара минут и возьмет явно страж. Оступаясь он медлительно и чересчур аккуратно опускался вниз, тратя время перевесившее и то, на которое он потратил, поднимаясь и на возню на земле, и минуты со стражником. Внизу встретили совсем безрадостно. Учиха тряс как куклу, держась за грудки, материл. А Наруто не верилось, что по щекам бесчувственного Саске, человеке-программе текут слезы. Он сразу постарался стереть это из памяти, говорил потом самому себе что лишь привиделось и тот на такое не способен. Невозможно. Обратно вел Саске. Случилось совсем недавно, а точнее вчера, а сейчас ворота распахнулись, они дождались разрешения и двинулись далеко-далеко. Туда, где свесившийся, распекшийся шар не палит, а звездное полотно сменяется непроглядной пропастью, прикованной к невидимым ставням. Как шкатулка, в которой есть одна только крышка. Наруто внутренне борется, чтобы не развернуться на полпути и лучше даже не к коробке двухэтажного завода, обтянутого трубами, проводами, а в город. Вернуться в пластиковый город туда, где безопасно, где каждая улочка известна и он с закрытыми глазами сможет описать каждый щебень, каждого откормленного голубя, каждого жителя. Пожилую женщину с бульдожьими брылями, мужичка с мясистыми мочками, мальчика с костылями и культей вместо ноги. Там безопасно, потому что в тот район, как на первый этаж завода не наведывается Учиха, там он может ни о чем не беспокоиться. Сегодня Саске странный, и это настораживает. Они идут час по дороге, что растянулась не более двух километров, спускаясь по крутой горе, при этом несколько раз делают остановки, длящиеся не более двух-трех минут, но невероятно частые, потому что у мальчишки дырявые легкие и слишком много жирных складок на спине. Спускаются с ними, так как те попросили помочь донести сумки, а их много, и они все увесистые. По пути он общается с девушкой, точнее продолжает с ней флирт. Сейчас цель новая — добыть номерок. Она очень милая, когда пытается найти общий язык и подстроиться под собеседника. С ней он болтает обо всем и ни о чем, не обращает внимания, как на них пялятся. Наоборот, его это подстегивает невзначай потрогать девчонку, разомнуть ее шею, случайно задеть пышную грудь. Ее реакции и реакции Учихи не могут не радовать. Она становится пунцовой, смущается и при этом не отстраняется, а напротив, в следующий миг трогает его голень, когда они разваливаются на колючей траве. Учиха же откровенно ревнует и срывается ни на чем неповинном мальце, когда тот просит в очередной раз о перерыве. — А ты жри еще больше, чтобы к тридцатке точно подохнуть. А лучше скатись кубарем. Быстрее будет. Наруто не способен и не может не глумится. Ванильное небо сменилось расплывчатым киселём, они закидывают сумки в багажники, Наруто открывает хлипкую дверцу и все же добивается номера телефона. Девчонка хихикает. Обратный путь проходит в абсолютной тишине, лишь сверчки шуршат, трещат, прячась где-то в шевелюрах деревьев. Они запирают лязгнувшие ворота, обматывают рукояти цепями, самолично отбирают у себя последние крохи свободы. Вешают тяжелый замок, а ключ как всегда оставляют в вечно распахнутой будке. Ужинать в столовой, где плесень на каждой плитке, в каждом углу, осточертело. Наруто остается на улице, разжигает костер, а прежде находит хворост, камни расставляет кружком. Жарит хлеб и безвкусные сардельки, завалявшиеся в пузатом холодильнике. Саске остается с ним. Откупоривает бутылку водки самой приличной, что пылилась на полке. Наруто на секунду замирает, осознавая, что на самом деле впервые видит, как тот пьет. Сам он отказывается. Саске морщится, вытирается рукавом и скалится. Напивается слишком быстро и резко. Вот и темные глазки блестят, а кожа покрылась пятнами. — Ты сегодня странней обычного. Лицо бледней поганки, мешки под глазами вылезли, — вырывается из Наруто. Саске ничего не отвечает, а Наруто теперь не заткнуть. Это неказистое, облезлое здание с крышей-расческой и коридорами, ведущими в никуда и в обычные дни, сводило с ума, когда здание грохотало под топотом чужих ног, захлебывалось людскими воплями и громкими разговорами, эхом, пробирающим до костей, а сейчас и вовсе душило. Поговорить бы хоть с кем-то, даже, если с Учихой, даже если боязно. Тем более, что тот сейчас пьян и косо не посмотрит, не будет насмехаться, как делал когда-то. — И мудила более обычного. Скажи, вас там в академии учат мудильским делам? Или ты один в этом преуспел? К примеру, существуют обычные скучные примитивные задачи вроде собери и разбери ружье, пробеги тридцать кругов, отожмись на одной руке сотню раз, за минуту натяни респиратор и пройди полосу препятствий, не наебнись где-нибудь или же… Плюнь кому-нибудь в рожу, назови чью-то мать потаскухой, отымей… — Закрой свой рот, — грубо перебивает Саске. — Какой нервный. Боюсь-боюсь, — говорит Наруто и упрямо уставляется на Учиху, глаза того бешеные и тот сразу прячет их под рваную челку. Зрачок до невозможного расширен. До Наруто доходит, что все то время, пока он гипнотизировал шипящий костерок или опускал взгляд на тяжелые берцы с десятком застежек, его откровенно рассматривали, раздевали, пожирали. — Всегда такой надменный. Разговор никогда не поддерживаешь, — он себя поправляет. — Больше не поддерживаешь. — Если у тебя есть мозги, то ты заткнешься. — А если нет? Что ты мне сделаешь? На ноги то хоть встанешь? — Встану. — Ага, конечно, только не навернись. Они больше не тратятся на бесполезный спор. Наруто дожевывает импровизированный бутерброд, теснится к краю подгнившего бревна, которое приволок Саске. Не решается уходить до того, как это сделает «коллега» и ждет до последнего. Ему тошно касаться человека, обошедшего его во всем. Будто было какое соревнование, и на нем Наруто бросился бежать раньше времени, судья свистнул фальстарт и ему пришлось вернуться на лавку, ненавидеть себя и таращиться, как другой раздавил всех соперников, а потом с наивной радостью понесся к нему. Чего этот дурак ждал? Что он порадуется, возликует и с радостью и большим наслаждением раздвинет ноги? Предвкушая, как надругаются над заветной мечтой юного мальчика. Воспаленные веки слипаются, однако он терпит. Через четверть часа Саске уходит. Уходит и он. Его радует, что Учиха после его брошенной фразы, насмешки не закончил мысль. Да его раздражало, что тот порывался, но, к облегчению, не стал. Снаружи забарабанил дождь, пеленой застелил неприметный лес, и серый завод, словно обклеенный газетами, а краски потекли. Черные разводы облепили весь первый этаж. Заснуть сразу не удается, Наруто трет между собой окоченевшие пальцы и загадывает, чтобы завтрашний день оказался лучше сегодняшнего. Возможно, завтра он наберется смелости, достанет ее с той же легкостью, как набрал хворост на плюющийся костер, и попробует определиться с самим собой и своими желаниями. Главное не ослепнуть от искр. У людей со схожими вкусами больше шанс повстречаться вновь после долгой разлуки. Они столкнулись под афишей блокбастера с динозавром в главной роли. Наруто зажал рот рукой, накинулся на все того же мальчика, что незнакомцам казался занудным, злым и вообще странным. Саске не шелохнулся, но не оттого что не рад, просто так неожиданно, к тому же стеснялся при дружках Узумаки, что шеренгой встали им за спины. Боялся быть лишним. Им тогда было вроде четырнадцать с хвостиком, и они вместе пошли на сеанс, с коробкой карамельного и соленого попкорна, разделенного картонкой, содовой под мышкой. Кресла были удобными, бархатными, фильм нудный, а потому за сюжетом не следил, он все время думал, как ему повезло и какой Саске классный парень. Наруто специально перед дружками скорчился, наврал, что приболел, чтобы наедине с давним другом. Луч проектора освещал не только широкое полотно, но и профиль Учихи, тогда Наруто впервые удивился, какой тот привлекательный, а через два часа в этом удостоверился. В кафетерии к ним постоянно подходили девчонки-ровесницы, внимание обращая лишь на его друга. Напрашивались на прогулку по парку, обменяться страничками социальных сетей или же хотя бы узнать имя такого загадочного незнакомца. Учиха щелкал по картошке фри, макал в горчицу и обильно поливал кетчупом, сжимал красный поднос и игнорировал барышень. Очень разочарованных. Наруто считал, что он никому не интересен. Он гадкий утенок. Почти физически мучился от желания поболтать с ними, с нежными созданиями, натянувшими резиновые браслеты, но сдерживался. Просто теперь относился к Саске не только как к парню, что имеет схожие хобби и вкусы, а и к тому, кто вдруг стал в чем-то лучше. И при каждом уместном и неуместном моменте мог заявить, что в росте он его побьёт, вот только сперва догонит эти чертовы пять сантиметров. Они бродили по центральному району, бегали со развевающимся змеем, разрезающим серое небо, припудренным белоснежными, полупрозрачными облаками. Мечтали, катались по траве, путались крохотными ножками в пахучих водорослях, что в пруду возле мрачного моста, загадывали что ждет в туманном будущем. Наруто водил Саске к себе, однокомнатную квартиру спального райончика в рыжем бараке, краской похожей на разводы и соседями, что по сплетням жарят во дворе далеко не свиней, куриц, уток и кроликов. Наруто стремился не вспоминать о тех тявкающих, кого они вертели на вертеле. Познакомив друга с другой стороной жизни, Наруто испытал смешанные эмоции. С одной стороны, это что-то сродни копошащегося жучка в желудке, вроде неприятия или же раздражения, злости, а потом и безразличии от того, что другому человеку эта грязная картинка брезглива, где сортир во дворе и общий, прожеванный клопами матрас, если не сказать, подстилка на балконе, чтобы мама не смущала и чайные пакетики совсем не одноразовые, макаешь пока вода совсем не станет прозрачной. А с другой стороны это простое понимание, что да я ничтожен, смирение приносит дикое, необъяснимое удовольствие. «Я не достоин». К себе Учиха никогда не звал, да и Узумаки бы не пошел, еще чего мять их идеальный газон, что стоит дороже их коммуналки за год, и паркет пачкать дырявыми носками, что нет возможности постирать вот как неделю. Всего чего бы они добились это к Саске приставили еще одну няньку и охранника, не позволили бы и шагу ступить без чужого разрешения — выгрузили бы его из машины, за ручку довели до вылизанной гимназии, потом на фортепиано, бокс и обратно домой, во дворец. Они и так еле находили время, чтобы пересечься и заняться хоть чем-то, главное, что вдвоем, а отказываться от такой роскоши полностью ну дурость. Разве нет? Приглашал он Саске к себе, только когда мама вкалывала на очередной смене, она была вовсе не против их общения, однако не раз разными способами намекала, что они из разных кругов и не стоит обижаться, если в один миг тот резко порвет все связи, ведь даже телефоны у них разные, у того сенсорный, последняя модель, у ее сына кнопочный кирпич. В такие дни Саске подтягивал его по школьной программе, пересказывал сюжеты прочитанные в очередной книжке, красочные истории, безумные персонажи, яркие приключения без минуты покоя. Ученые, путешественники, мечтатели. Они таращились в коробку старенького телевизора, который мог похвастаться одним десятком каналов и кабелем, висящим на вешалке, зачем-то обмотанный двумя железными банками. А иногда играли в карты, чаще всего на желания и обычно выигрывал не он. Желания были разными, совсем идиотскими вроде позвони незнакомцу, признайся в чувствах, проори из окна какую-то глупость, кукарекай под столом, с голым задом пробегись по подъезду, дурно пахнущему плесенью. Одно Наруто запомнил лучше всего: — Поцелуй меня, — Саске облизал губы и похлопал по деревянному полу с криво вбитыми гвоздями, от которого потом много заноз. Наруто не верил ушам, он всегда считал, что подобное делают исключительно с девчонками, у которых губы вымазаны жирным блеском, а если в голове и могла закопошиться подобная мыслишка, касающаяся его лучшего друга, то сразу гнал. — Нам же надо учиться, чтобы потом не опозориться, когда все будет по-настоящему, — Саске враз начал запинаться и заикаться. Наруто на ватных ногах спрыгнул с дивана и медленно придвинулся к чужим губам, пытался не думать о том, что его футболка, вечно сползающая с плеча, дурно пахла. Он зажмурился и быстро чмокнул куда-то в уголок губ. Касание неощутимое и тем не менее приятное. В тот раз они предпочли это не обсуждать. Просто игра, просто желание и тренировка, которая лучше мягкого помидора, корки душистого апельсина, обляпанного зеркала и нежных коленок. Но они снова играли и Саске снова загадал это желание, поменялась лишь формулировка. — Я тебя поцелую, а ты не станешь противиться. Наруто отвернулся и послушно закивал. Ему было жарко и душно, до невозможности хорошо, когда чужой язык щекотал нёбо и язык, проходился по зубам и слегка покусывал пухловатые губы. Это уже не казалось смешным, и он испугался. Оттого на следующую неделю, в гостях находился не только Саске, но и его одноклассница, конопатая девчонка с толстой линзой очков. Ни о чем не предупреждённый Саске хамил озорной девчонке, с короткой юбкой и владельцу квартиры. Впервые. Потом, когда Узумаки стоило лишь заикнуться о той или иной барышни, тот сразу собирал свой рюкзак с брелоком и уходил, громко хлопая дверью. Наруто терял друга и с этим смириться не мог. Мать была не права, его бедность и достаток Саске не стали бы причиной разрыва. Пришлось меняться, он сразу затыкался, если видел на чужом лице неодобрение, и сам тянулся за поцелуем, которыми вскоре не ограничилось. Саске хотел большего, трогал его, касался, говорил о тех вещах, что Наруто даже бы не хватило фантазии. Он вновь и вновь отказывался, пока не решил попробовать, но только один, заперевшись в ванной комнате, подложив под себя полотенце и вооружившись банкой пахучего масла. Больно, мерзко и неприятно. Учихе выставил ультиматум или ты обо всем забываешь или… Вообще ничего. Забылось, улетучилось. Уловка сработала. К этому моменту и Саске обзавелся девчонкой, о ней он почти не упоминал. Наруто знал о ней лишь то, что у нее глаза цвета лазури и тощие ножки, как у цыпленка. Делал ли тот с ней, то что желал от него, Наруто не спрашивал. В лишний раз об этом лучше не упоминать. К тем месяцам, когда дружбу настиг бледный закат, они практически друг дружку простили. Дали обещания, что вместе выберут жизненный путь, отучатся, освоятся на достойной работе, и только после найдут себе женщин, таких что с гордо поднятыми головами рассекают многолюдные улицы, особенные. Они давали клятвы — их дети подружатся и они навсегда останутся друзьями. Чтобы ни произошло. Чтобы их не разделяло. Разделило. Оба не смирились. Один с недвусмысленным касаниям, и жаркого тела, что постоянно притиралось. Испытывал страх стать любовником, снова испытывать то неприятное ощущение грязного тела. Иметь еще один проигрыш в полосе невезений. Жалкий, нищий, бесполезный. Другой? А откуда же этому жалкому, нищему и бесполезному знать? К моменту их расставания Саске вытянулся, оброс мышцами, натянутыми как канаты, а над губой вылез пушок. Отправился в военную академию и это последнее, что было о нем известно. Напоследок кольнул посильнее: — Я тебя любил, люблю и всегда буду. Он спал неглубоким сном, где-то между. Между воспоминаниями о прошлом и срывающихся с труб капель. Двери разъехались в сторону. Наруто сперва посчитал, что это всего лишь владелица, которой возможно что-то внезапно понадобилось. Например, задать глупый вопрос, как в том месяце, и вместо того, чтобы настрочить на телефон, приперлась к нему или же, как на той неделе убить жирного лоснящегося таракана, но она ведь уехала, а в ее коморке остался один лишь дряхлый завхоз, да его внучка. Завхоза он видел только издалека, тот, как ходящая на двух палочках точка. А вот с девчонкой перебрасывался колкими фразами. Поначалу. В первые дни, когда узнал, что та своровала с десяток консерв. Угрожал, что нажалуется начальнице, выкинет ее за пределы базы. Так было до того момента, пока не понял, что ошибка то в нем и он ее неправильно понял. Точнее понял то правильно, она и правда воровала, запихивая железяки с тунцом под лифчик, карманы, в пространство сапог, просто причина показалась ему достойной. Подкармливать облезлых котят, приютившихся в отсыревших коробках подвала. Благородно. В нос била вонь сладкого перегара. Саске держал бутылку и очень медленно подошел к кровати, сел ему в ноги. — Что ты здесь забыл? — хрипло спрашивает Наруто. — Не знаю… Возможно захотелось как раньше обнявшись заснуть, — язык заплетался, Саске залпом осушил бутыль и швырнул. Бутылка с дребезжанием разбилась. Сна как не было, Наруто подскочил и возопил: — Ты совсем больной?! Саске молчал, выражения его лица не рассмотреть, но отчего-то Наруто был уверен, что тот ухмыляется. — Убирайся из моей комнаты. — Твоей? Догадайся кто наследник этой дыры… Я. А значит и это здание, и это крыло, и эта комнатушка, вообще все принадлежит именно мне. — Ну и подавись тогда своими хоромами. Каждый угол пометь. Терпеть Наруто и не думал, соскочил со кровати, подбежал к тумбе, из-под изголовья вытянул клетчатую сумку, наскоро набросал туда вещи, на плечи накинул шуршащую ветровку, спиной ощущал, как его рассматривают, аки игрушку или непослушную зверушку, обувь на голую пятку натянуть не успел, да и не мог. Кеды жали. — Ты никогда не размышлял о нас? — О нас? — Наруто пыхтит, еле удерживается чтобы не накрыть ладонью рот Саске. Зачем ты напоминаешь? Голос при этом Наруто изменяет, наполняет искусственным равнодушием. — Да. Чтобы было бы, если я не сдался, а ты перестал сомневаться. — Ничего бы не было. Саске, я не ванильная баба и подобным меня не пронять, — Наруто перекидывает через плечо сумку, направляет носки ног к открытой двери, но уйти не успевает. Саске перехватывает и усаживает на себя. Целует веки, подбородок, шелушащийся нос, щеки, подбородок. Быстро и пьяно чмокал, тискал бедра, бока, задницу. Наруто старается отпрянуть, толкнуть в грудь, но держат крепко. — А я тебе не верю, — бубнит в яремную впадинку Саске. — Скажи, что любил. Всего его трясет, когда к нему притирается органом, налившимся кровью. Наруто обессиленно раздирает глотку: — Я тебя ненавидел! Всегда ненавидел! — он особенно сильно бьет Саске по роже и падает навзничь. — Терпеть не мог такого мерзкого педика. Мне в одном помещении с тобой отвратительно находиться, не то что нечто большее. Из расстегнутой сумки вывалились все вещи, Наруто пригнулся чтобы закинуть обратно, а когда подтянулся, нос хлюпнул, Учиха ударил, потащил на постель, протиснулся между ног. Он крутил его руки, растирал ноги, кусал через одежду, притирался пахом и толкался. А в следующий миг оторвался от тела в горячке и отошел к выходу. Взгляд бешеный, оболочка глаз нездоровая. Воспаленная. Он не объяснял своих действий. Велел только ждать и нажал на выключатель на этаже. Коридор залило блеклым светом. В черепушке самое настоящее варево, Наруто боится сдвинуться с места и попасться, но еще больше его пугает мысль остаться. Он, путаясь в своих ногах и простынке, сделал медленные неуверенные шаги к выходу, держался за брезент на стенах, чтобы спустя мгновение нестись не оглядываясь назад, страшился увидеть своего личного мерзкого, лоснящегося таракана. Молился успеть добежать до коморки начальницы, которая на юге. Последний оплот железной скатертью, расстелившийся на кудрявом отроге. Он быстр, но никак не быстрее Учихи. Надежда теплилась лишь на том, что тот передумает, ему наскучит гоняться за тощим мальцом, что девушка с запутавшейся в волосах медью больше придется ему по вкусу. За свои крамольные мысли он себя ненавидел. Но правда в том, что дай ему выбор, он без раздумий подложил бы девчонку под Саске, лишь бы не себя. Не так. Она бы стала агнцем на заклание, а он что? Он бы жил дальше, стонал, мучился и метался, выпрашивал прощения, страдал, но не лег бы под него. Главное не таким образом, главное не под него. Он несся по пыльным коридорам, чуть не влетая в двери, срезал, перелетал через лестницы, единожды шлепнулся на бетонный пол, чтобы потом снова встать и снова бежать. Наконец выскакивает из здания, влажная земля хлюпает, ноги проваливаются в мяшу, напарываются на ветки. Он режет кожу, сминает пальцы, но продолжает движение вперед, любой ценой. Добежать до ворот проскочить под ними или же пролезть через дырку в заборе. В висках стучит, стук загнанной мышцы отдается в ушах, а нутро съеживается. Перед глазами плывут размытые картинки, деревья пляшут хороводом, то обступают со всех сторон, то сжимают в тисках. Впереди он уже видит разожженные огни в сосудах, свисающих с высоченных балок у крошки административной постройки. Он вот-вот заорет, заскулит и закричит. Ему помогут. Наруто набирает побольше воздуха в горящие легкие, облизывает сухие губы и разжимает челюсти, но не успевают. Сзади набрасываются, валят вниз, толкают. Он катится безвольной тушей, боком ударяясь об валун. Рот его зажимают. Улыбка Саске плотоядна, она принадлежит сумасшедшему, свихнувшемуся подонку, но никак не тому милому, доброму и щедрому мальчику, всегда делившегося с ним сладким. Печеньем добротно осыпанным горьким шоколадом, смазанным ванильным кремом. Динозавриками и роботами. Тому человеку в смазанных воспоминаниях чуждо насилие, у этого насилие есть суть. Саске смеется, вцепляется пальцами в его острый подбородок, дергает в сторону и смеется. Животное. — Не плохо, ты почти успел. Вот только прогадался. Я бы все-равно не отступил, а кричать тут не советую. Это ведь такой позор… Предстать перед людом в подобном виде. Ой, да точно тебе ведь совершенно поебать на чужое мнение. — Не надо, Саске, — по щекам текут сладкие слезы, затекают в нос, щекочут щеки, капают с подбородка. — Больше ты не такой говорливый и дерзкий. Отчего же перестал называть меня мудаком? — У тебя крыша потекла. Отстань от меня, найди себе еще с кем развлечься. — Хватит жевать сопли. Никто не поможет, — раздельно проговаривает Саске, коленями фиксирует руки Наруто чтобы не сбежал, с силой сжимает его челюсть. — Виноват в этом ты и никто другой. Лучше не сопротивляйся. Или сломаю тебе ноги. Ответь, ты этого хочешь? — Нет, — на грани истерики говорит Наруто. Жалеет себя. Саске кивает, изувеченными, мозолистыми руками он трогает плоский живот, щупает ляжки. С ощутимым сомнением наклоняется ниже и медленно целует шею, ключицы, оставляет лиловые отметины больше похожие на свежие гематомы. Срывает легкие штаны и закидывает их себе на плечо в качестве такого желанного трофея. Белье разрывает, и с жадным нетерпением рассматривает поджатые яйца и то, что под ними. Томительное, неизведанное доселе предвкушение пьянит похлеще горькой водки. Потешается с пениса, приставляет свой большой палец. — Один размер. Наруто хватает замшелый камешек, что неприятно саднил копчик, рыдает и хлюпает, трясется всем телом. Острым краем рассекает где-то под ключицей. Промахивается, Саске перехватывает кисть, заставляет разжать и откидывает камень. — В шею надо было целиться. Или в глаза, висок, но никак не так. — Умоляю перестань. Я не хочу тебя. И никогда не хотел. Ты мне противен… Избей меня, сделай все на что хватит фантазии, но не касайся. Учиха отрицательно качает головой, закусывает губу, ведет рукой от острой коленки до мягкого бедра, поцелованного солнцем. Опускает ее ниже, пока не касается сжатой дырки и скалится. Плюет в ладонь и просовывает внутрь палец, его ведет от того какой Наруто тугой. Запихивает следом за ним и средний, и тот еле пролазит, снова смазывает густой слюной, давит туда, где комок нервов, и мнет. Через несколько мгновений и безымянный, растягивая под себя. Дырка хлюпает, краснеет, сжимается и подергивается. Наруто больно и это единственное что останавливает. Саске медленно вытаскивает и пробует его на вкус, слышит, как Наруто снова надрывается и отходит назад, пока спина не касается стройного дерева, до того, как совсем потеряет контроль. Если жертва отказывается подчиняться, то ее заставят сделать тот выбор, что выгоден ему. Тот, что подарит ему возможность при любом удобном случае раскатисто рявкнуть «Ты сам так решил. Сам позволил. На мне нет вины». — Я тебя отпускаю. Можешь идти. Наруто замирает, недоверчиво смотрит снизу-вверх, потом медленно, осторожно косится на башню. Отсюда никого не рассмотреть, расплывчатые мерцания над натянутой колючей проволокой, что никогда не зазвенит от напряжения. — Я всегда держу свое слово. Если хочешь, ползи. Я тебя пальцем не трону. Наруто задыхается, перед глазами колючий морок, он морщится, впивается в рваные куски земли, чувствует, как под ногтями становится грязно и противно. Глядит на Саске и то, что свисает с крепкого плеча. Саске прослеживает за его рассеянным взглядом и насмехается: — А их ты не получишь, теперь это моя тряпка… Давай ползи, раз так стремишься избежать со мной близости. Наруто поджимает губы и отворачивается, на четвереньках тащится вперед. Захлебывается слезами, но продолжает волочиться, проваливается в грязные лужицы, пачкается. Пот застилает глаза, а образы в голове не остановить, нет в нем такого рубильника, который повернешь и мозг отключится, перестанет представлять, что случится стоит ему оказаться за чертой завода, отказаться от защиты ребристых чешуек деревьев, на пустой земле, пустыре. Как на него потрясенно вытаращатся, изобразят сочувствие и пожалеют. Тошно. Так тошно. Разве так можно? Не будет ли он презирать себя больше за такое спасение. Наруто плюхается на задницу и более не шевелится, не рвется во что бы то не стало. Различает в оглушающей тишине мерный шаг. Саске усмехается, садится позади и гладит его шею, острые позвонки. — Вот видишь, это не так уж и страшно. Кусает плечо и резко ставит на колени, подтягивает ближе к себе его бедра. Одной рукой поглаживает ягодицы, просовывает пальцы внутрь, а другой сковывает запястья и тянет на себя. — Я мечтал тебя трахнуть еще до того, как узнал, что мужики на такое способны. И думаю, нагнул бы окажись ты хоть бабой. Мне абсолютно похуй на все остальное, главное, чтобы был подо мной, глотая мой член или насаживаясь. Саске подстраивается сзади, расстегивает ширинку и вытаскивает член. Именно такой надлежит висеть между ног мужчины, а не мальчика, увесистый, с разбухшими венами. Саске шлепает им по заднице, размазывает мутные капли, растирает ложбинку, но не входит. Наруто смиренно ерзает, подставляется. — Скажи, что этого жаждал, скажи, что об этом грезил, — Саске мнет медовые бока, порывисто, самозабвенно осыпает лопатки трепетными поцелуями. Наруто до крови кусает язык и щеки. Прислушивается к шепчущей роще, будто он есть часть этого мирка и в любую секунду превратится в жука, щедро смазанного маслом, запрыгает по кустам, запляшет пузатым светлячком, будет мигать под молочными кратерами луны, закопошится гадким червяком и зашевелится в грязи. Наруто был согласен на все лишь бы тянуть эту резину до последнего, он боялся, что Саске совершит это против его воли, но еще больше пугала своя безропотность и то, что принимать решение именно ему. Багряная головка вплотную теснилась к растертой дырке, но не проникала внутрь, а только дразнила. — Не тяни, — сквозь зубы выдыхает Саске. — Да, хочу, о…очень сильно, — невнятно всхлипывает Наруто. — Давно? — Слишком. Дырка с хлюпаньем раскрывается, но дальше не протискивается и на миллиметр. Наруто непроизвольно стонет, когда чувствует, как принимает. Больно, крайне неприятно. — Сейчас будет легче, — говорит Саске и шарится по карманам. — Совсем забыл. На тело льется, плотное и холодное, к своей слюне Учиха добавляет смазки и становится действительно не так плохо. Еще Саске опускает руку на его вялый пенис, массирует, трет кожу. — Лучше? — допытывается Саске. Наруто сипит и не отвечает. Спустя пару минут лобок с чернявыми завитушками упирается в промежность. Саске притирается круговыми движениями. Весь мир сужается, его колотит, выжимает. Все мысли обрываются на примитивном желании втиснуться в горячее нутро еще глубже и сильней и тогда всё окружающее точно схлопнется. Фантазия стала явью, тот о ком он мечтал наконец покорился. Лег под ним. — Хорошо… — шипит он, задирает кофту Наруто вверх и заставляет закусить. Приказывает жевать. Вытаскивает пока не остается конец и толкается обратно, повторяясь бессчетное количество раз. Постыдное удовольствие прошивает все внутренности. Наруто сгибается, про себя повторяя «Мне не нравится», «Это отвратительно. Мерзко. Лучше подохнуть, как псина, но только не это». Когда Учиха вынимает, Наруто решает, что тот закончил, неприятно сознает, что тому наскучило, ощущает пустоту, которую тут же хочется чем-то заполнить. Он практически сожалеет о том, что все так резко оборвалось. — Ты остановился, — констатирует Наруто. — Сейчас заметил, — Саске прыскает и указывает пальцем на столб к верхушке, которого прикреплена круглая камера, уставившаяся прямо на них. Мигает красным, от нее идут цветные провода, стеблями уходя вниз. — Интересное шоу мы тут показали. Кто-то может отмотать пленку, приблизить картинку, увидеть, как ты извиваешься… На этом закончим? Наруто чувствует себя похотливой сучкой, что сбрендила от запаха свежескошенной травы, пота, секса и сизого марева. Тварь вопит «Ну как же… Вот он. Мужик с толстым членом и тяжелыми яйцами» и ей не важно, что на них осуждающе взирает моток проводов и схем с толстой линзой. Коленями Саске встает на землю, хлопает себя по бедру, приглашает. Наруто подвывает, вытирает грязь с лица, представляет, как прямо сейчас, немедля улизнет, однако… Он неумело насаживается, сжимается и подпрыгивает вверх. Это она, а не он, он бы так не поступил ни за что на свете, убеждает себя и самому от этого потешно. Не признается, что чувство это распираемое, унижение это затмило все прежде испытанное. Ему безразлично, кто увидит, узнает, станет шептаться за спиной. Пусть хоть весь завод просмотрит видеозапись. Саске подкидывает бедра вверх, щипает темные соски, тянет в стороны, заставляет Наруто полностью облокотиться на крепкую грудину, вытянувшись дугой, тонкой тростинкой, так, чтобы щека к щеке. Он опускает руку на его живот и с силой надавливает. Заставляет остановиться и сам больше не подбрасывает таз и неразборчиво подсказывает чего от него требуется: — Попробуй сжаться. Ты будешь в восторге. Наруто поворачивает голову, рассматривает его дымчатые глаза, хнычет, внутренне протестует, однако повинуется. — Смотри, — шепчет Саске. Наруто послушно склоняет голову вниз и от того, что перед ним начинает кричать и вырываться. Он узнает очертания, что проступает через тонкую кожу. Пенис так четко выпирает, тычется прямо в район пупка. Саске берет его ладонь в свою и заставляет потрогать внушительную выпуклость. — Нет! Остановись! Ты меня разорвешь! — Тише-тише, — Саске успокаивает и целует в губы. Грубо и остервенело прикусывает, облизывает. Особо сильно вбивается задергавшимся членом. Глаза закатываются, Наруто болезненно изливается и последнее что помнит это как внутри разливается густое семя, булькает, наполняя брюхо. И это совсем не неприятно. Он плашмя лежит на земле, трепыхается. Предплечье кусают, Саске его хвалит и постоянно повторяет: — Всегда бы таким был. Наруто не знал, где очнулся, но догадывался. На плечах покоился ворсистый плед, на ногах колючие носки, из широкого, практически во всю стену, окна блестят всполохи столба, что они прошлым вечером не врубили. Значит Саске потом вспомнил, предположил Наруто. Кто же еще? Виновник голый по пояс курил в зазор, ковырял пальцем трещины, паутинкой расходящиеся в стороны. На крепкой груди обрисованной тугими мышцами запекшаяся кровь. Наруто привстает, садится полубоком и морщится. Саднит. Когда Саске затушил бычок об ставни и запустил в полет, Наруто его более не шугался, ему стало совсем безразлично. Он вытянул руку вперед, попросил о сигаретке. — Это твои. — Шарился по моим сумкам. — Шарился. — Я начал смолить не так давно, мне на самом деле не нравится, — признается Наруто. Саске подносит зажигалку, крутит ребристое колесико, выбивая янтарный огонек с лазурным ковшом. — Горло саднит, в голове пульсирует, еще и кашель потом пристает. Ладно бы еще вкус приятный, но ведь нет, будто пепел на язык насыпали. Его тошнило, руки затряслись и Саске забрал сигарету, сам ее держал, давая затянуться. — Зачем тогда давишься? — на выдохе спросил Саске, затягиваясь той же сигаретой. — Не знаю, это вроде как иногда спасает от скуки, лишний раз на свежий воздух выйти. Если где работаешь, то и в коллектив легче влиться, и на перекур отпускают. Как минимум один раз в час на пять минут позволят расслабиться. А без этого, как дурак и изгой будешь штаны и дальше протирать или же по офису сновать, — очередь была его, Саске наготове держал сигарету у плотно сжатых губ, она еще хранила тепло и вкус чужих губ. — А ты? — А мне просто нравится. Но я редко, — Учиха сделал последние глубокие затяжки и размазал окурок в пепельнице. Пепельница казалась в здешних реалиях вещицей с другой планеты. Явно принадлежавшая молодой девушке или же подарок, но тоже от нее. Ядреный цвет фуксии, а в слое с эпоксидной смолой выведенное черным маркером, что-то на иностранном, а внутри перламутровые ракушки и жемчужины. Вещь смешная, но очень полезная. — Откуда у тебя эта хрень? — Наруто потянулся к пепельнице, хорошенько рассмотрел с разных сторон, перевернул, чудом не рассыпая пепел. Отпил из матовой кружки с оторванной ручкой, поперхнулся. — На кухне нашел. — Мне нравится, выглядит забавно. Наруто не стал ломать немногочисленные предметы комнаты, биться об стены или молотить Саске, точнее постараться, он остался, отвернулся к стенке, а на трескучую фразу «мне жаль» промычал: — Ничего не произошло. Ничего не должно измениться решил, он, показывая это, когда они все так же совершали обходы, проверяли хлипкие заборы, подмечая что вот тут собака подкопала, побегала по территории и точно таким же путем слиняла обратно. Папку с отчетом, в котором сухо черным по белому гласит: сектор А пусто, сектор Б пусто, сектор… В 12:15, время он своим корявым почерком царапал наобум, к ним ломилась компания подростков, выпрашивая залить им полный бак, если топливо разумеется имеется, они их само собой не пустили, по камерам смотрели, как те катят тачку, один за рулем, двое подталкивая. В тот момент Наруто крутил колесико мышки, кусал губы, уставившись на запись с номером 25. Удалил бы, вот-только доступа то нет, а без пароля никак. Наруто старался не замечать, как Учиха на него смотрит, когда он по идее занят чем-то другим. Например, кормит кошек консервами. Взгляд его наполнен не безумной страстью или похотью, не затуманен чем-то неправильным тем, что ударит посильнее. Неприкрытое сожаление, присыпанное фальшивым безразличием. Наруто бы сказал ему, чтобы тот отпустил, не следует насиловать себя прошлым, которое не изменить. Сделай выводы и плыви дальше. До отъезда оставалось совсем немного, тогда Наруто уверенно засунул под мышку водки, а в карман закинул помятую и последнюю пачку сигарет, в которой сгреб все оставшиеся сигареты: поломанные, смятые, с пожеванным фильтром, гадостные, промокшие, пожухлые. Курил он до невозможного много и часто их забывал. Привыкал к жизни на широкую ногу, шуточно поздравлял сам себя. Обрызгал себя пахучим, терпким одеколоном, что обычно всегда экономил, помазав за мочкой уха и на запястья. Со всем своим добром он двинулся в каморку завхоза, точнее не к нему, а к его внучке. Завхоз еще утром сообщил, что ему требуется к врачу на прием, и на ночь останется в городе. Наруто с широченной, беззаботной улыбкой двинулся к внучке, он ведь не дурак чтобы такой шанс упустить. Тем более, что та сама позвала, при этом явно заигрывая, накручивала свои русые кудри, тыкала его в грудь и хохотала чисто и заливисто. Он представлял, как завалится и с порога заявит о своей низменных пороках, правда сперва разумеется затянет беседу, они выпьют, а уж потом он набросится, перед этим благоразумно погасив свет. Под куртку заныривал хлесткий ветер, маслянистые капли дождя подлезали за капюшон, пёклое знойное лето, песком хрустящее на зубах закончилось так и не начавшись. Он уверенным шагом прошел до ворот, удивляясь, что те не закрыты, как было часом раньше, а лишь притворены. Учихе понадобилась сеть, которая последние дни совсем не ловилась, убеждал он себя, переходя на бег, прячась под облачным небом, перекрывшим черную бездну с утопленными звездными светилами. У стальной двери домика в низине замешкался, «я ведь ошибся» билось в голове, не находя выхода, смешивая все мысли, что только возможно. Не тянув более и секунды, безуспешно потянул за ручку. Они закрылись, чтобы посмеяться надо мной. Все это время они надо мной глумились, улюлюкали. «Тебе чудится» передергивал здравый рассудок. Но если не хочется, то лучше уйди, добавляло поспешно. Так бы он и сделал, если бы в ту же секунду по доскам не затопали, приговаривая секундочку. Встал как вкопанный, в другом бы случае позорно сбежал, притворяясь потом, что такого не было и вообще он решил остаться в комнате и почитать. Он, который за всю жизнь листал одни картинки и из прочитанного от корки до корки — букварь. На порожке, привалившись к косяку, стояла она. Девчонка, не тратясь на любезности, сразу потащила внутрь, в светлую и до скрипа вылизанную прихожую. Забрала у него бутыль, поставила на стол, ломящийся от расставленных продуктов, все в упаковке и фрукты под пленкой на подложке и торт крем-брюле в пластике, лапша в коробках. Откуда у нее столько добра выспрашивать постеснялся. Радовался, что сегодня сытно поест, впервые за то время, что отсутствует тучная повариха. Она усадила его в глубокое кресло, в нем спинка так сильно откинута и поэтому вариантов остается немного, провалиться в потертом кресле или держаться на краешке. Так он и поступил. Девушка залезла на продавленный диван. — Мы тут с Саске обсуждали дальнейшие перспективы. Наруто потер руки и слабо улыбнулся, он не позволит испортить себе настроение, человеку, который этого даже не добивался. — Саске, поделишься и с Наруто? — Пожалуй откажусь, — Саске сцепил зуба, утыкаясь в пузырь на атласной скатерти. — Ну тогда это сделаю я, — она вдавливала внутрь кнопку торшера, а последний и не собирался работать по назначению. — Представляешь, у него совсем нет идей, а годков то сколько… Я сперва решила — нагло врет или шутки у него такие. Несмешные. Но все-таки так и оказалось, — она панибратски пихнула его вбок. — Меня это сбивает с толку, с такими финансами, образованием никаких планов на будущее. Я ему говорю — отдай в таком случае все мне. Я им применение точно найду, сомневаться не стоит. Дорогу до сюда нормальную, человеческую проложу. Ларьки поставлю чтобы в город каждый раз не тащиться. Домов несколько отстроим, хороших и качественных. Облагородим тут все, клумбы там всякие, ели голубые. А он мне «В таком случае я их просто сожгу», — передразнивала девушка хриплый бас. — Он всегда был таким, — наигранно прыснул Наруто, сдерживаясь от того, чтобы все же сказать: Какие еще ели? Сплошной пустырь, на такой земле и толстянку посадить, и чтобы она сразу не завяла уже чудо чудное. Он откупорил бутылку. Руки чесались быстрее напиться. — Всегда? Вы давно знакомы? — Слишком, — процедил Наруто и отпил из граненного стакана, протянул стакан девушке, та не отказалась. — Вот это да. Насколько тесен мир, — она предложила паленку Учихе, тот ее жеста либо не заметил, либо специально не обратил внимания. — А у тебя какие? Наруто пожал плечами. — Сперва поработаю на «дядю». Позже попробую открыть свое дело. Не знаю, еще так далеко я не заглядывал, дожить бы сперва до пятнадцатого, а там посмотрим. Он ожидал что вот-вот встрянет Учиха, перебьет, унизит перед девчонкой, едким комментарием, но скорее правдой — у тебя ничего не получится, тебе до этого стартового капитала на «дядю» горбатиться лет сорок, а потом возможно еще сорок. Тот, к облегчению не перебивал и никакого своего мнения не добавлял. — Не дурно, — дала краткий комментарий кудрявая, совсем простушка, про себя отметил Наруто и когда что-то лопочет про семью, высшее образование, смысл жизни и библию. Вот это совсем лишнее, подвел итог пьянства, когда в бутылке плескалось на порции две-три рюмки. В каком-то смысле, пожалуй, она стала для него менее привлекательной, курносый нос превратился в картошку, раскосые глаза — разъехавшимися в сторону серыми кнопками. Еще и подол платья некрасиво топорщился. А он все больше косился на Учиху, восхищался горделивой осанкой, строгими губами. По скатерти размазаны объедки, водку он в себя вливал, захлебывался, кашлял, вытирался футболкой и снова выслушивал девчонку. Как она обсасывала тех, кто не рядом. Тех, кто давно свалил с этого предприятия. Потом они правда каким-то образом перешли к обсуждению цен на консервы, в голове промелькнуло «еще одна». Саске за это время скурил сигарет пять-шесть и проронил слов не больше, чем пальцев на руке «не буду», «не голоден», «нет», «ты не прав», «так не бывает», «это сущая ложь». Девушка куксилась, а один раз имела неосторожность потыкать в идеально ровный нос, пьяно мямля «бип-бип». Учиха злой, до крайности раздраженный и взбешенный и, тем не менее, с места не сдвинулся. Когда он в очередной раз потянулся за бело-зеленой палочкой, окутывая все в сизом дыме, Наруто встал, слегка заваливаясь на бок, одними только жестами выяснил, где здесь уборная. Там он засунул затылок под шумящий кран с проточной водой. Все здесь чистенькое, прибранное, кроме зеркала в ванной, облепленного плевками зубной пасты. Он вытерся точно так же заляпанной футболкой, а когда вернулся, забраться на девчонку или же обратно свалиться в кресло ему не позволили. Саске держал практически за шкирку, вел, как провинившегося малька. Только ремень забыл нацепить, чтоб потом хорошенько отхлестать. Даже попрощаться не дал, хоть и со спящей. Наруто шатался, еле плелся, перед глазами карусель. До ворот они так и не доковыляли. Наруто согнулся где-то посередине. — Пьянь, — выдавил из себя Саске, скривившись. — Не тебе меня винить, — Наруто вытирал ладонью рот, упал и долго сидел, встать и уйти не мог, вокруг него образовался бесконечный склон. — Точно не тебе! Перед ним все расплывается разводами на воде, внутри все колотится, сотрясается, и при этом всём он видит, что к нему пытаются подступить. — Это все ошибка, я готов искупить вину, скажи как. Я все сделаю… Наруто, я… Пожалуйста… — голос с надрывом, будто вот-вот и разрыдается. Саске, да и разрыдается. Какой вздор. — Ничего мне от тебя не надо, — пятясь назад, Наруто выставил перед собой руки. — Я хочу все исправить! — Саске падает на колени, тянет к нему свои руки. — Не приближайся. Не смей! — Наруто, я так виноват. — Уходи! И Саске правда уходит, не проронив и звука. На стол он бросил бумажный пакет с зыбким печеньем, а в бутылке ацетилсалициловая кислота, растворенная в теплой воде, на вкус дрянь еще та, но ждать, когда чайник еще остудиться сил никаких. Наруто подходит по очень простой причине, ничего ведь не случилось, а потому следует держать лицо. Вчера он об этом правиле забыл, но больше такого не повторится. На чужом подносе вареные грибы и переваренное мясо, Учиха больше перемешивает, нанизывает куски на вилку, чем жует. Взгляд как повелось в последнее время опять опущен. Вместо окон здесь толстые стекла-витражи, через них лучики играются, солнечными зайчиками щекоча нос. Наруто начинает разговор как ни в чем не бывало, разламывает печенье, крошит на пол, брюки и стол. Насильно прожевывал и глотал, никакая пища не лезла. Он мог съесть банку бобов, а через час его выворачивало наизнанку. Держась за разбитый бачок плевался слюной и вытирал слезы. Но Саске об этом не узнает, Наруто не покажет свою уязвимость, постыдную слабость. — Седьмая камера отключилась, разберешься? — Доем и посмотрю что там. — И первый этаж сегодня чур проверяешь ты, — обозначил Наруто. Первый этаж растянулся ненамного больше, чем второй, разница всего в сплюснутом крыле и цокольном этаже. Бункер никто и никогда осматривать не просил. Просто ощущалось это совсем по-разному, будто на первом ты караулишь сущность, скребущую когти именно на тебя. Решетки, заборы с острыми наконечниками ей нипочем, а на втором по-эфемерному безопасно. — Я тебя понял. Наруто откусил еще кусок, делая над собой усилие, он не хотел себя мучить и дальше, смотреть, как Саске медленно пережевывает пряный сельдерей. Ненавидел. — …Что же такого случилось, что ты отказался от наследства? — С чего такие выводы? — А я разве не прав? Начнем с того что ты сейчас находишься здесь, а не где-нибудь в части. Муштруя каких-нибудь солдатиков. И на той развалюшке, — Наруто махнул рукой в направлении горки. — Разъезжать бы отец не позволил. Скорее тебя вместе с ней и сжег. Залил бы бензином и вуаля, — Наруто вытянул из кармана спичку, что не узреть человеческому взгляду, чиркнул по коробу из того же мира, выбивая сноп искр и бросил в своего горячо любимого зрителя. Тому, кому пантомима и предназначена. — Скажи, как скорее всего… Как бы среагировал, ты бы снес стол, понесся по залу, — Наруто размахивал руками. — Или тебя не поставить в «неловкое положение» и ты стал бы валяться по полу или земле… Твое последнее желание было бы развеяться над подвесным мостом, в сточный пруд, чтобы как брызги взлететь в воздух или же где-нибудь в океане? — представление явно затянулось и Наруто это было прекрасно известно, но он уже, как умалишенный не мог остановиться. К нему относились, как к плюшевому мишке, а он взрослый мужчина. — Сейчас меня посетило странное наваждение, пускай это будет бетон. Замуруют в бетоне, а потом толпами будут топтаться по мне, лучше, чем раствориться в соленой воде, — по щекам текло, он не мог остановиться, заливался от смеха, ревел. — Тогда на моей могиле будет много посетителей. — А ты бы хотел такое увидеть? — стул с волнистой спинкой повалился вниз, грохот этот потонул в гуле столовой, предназначенной на людей больше, чем в ней когда-либо было. Учиха склонился перед Наруто. — …Я не знаю, — Наруто сглотнул. Саске тянул его за собой, ноги заплетались, и он запинался об невидимые препятствия. Саске вел по коридору, в сторону цеха. — Уже через неделю здесь все взлетит на воздух и это место в том числе, — Саске развел руки в сторону, будто способен обхватить все пространство. Он был уставшим, потерянным. Под одним из приборов оказался неприметный люк. Учиха вытянул из кармана ключи о существовании, которых Наруто никто не сообщал, неуклюже завозился, откинул крышку вверх. — Здесь никто проверять не будет, слышишь никто. Погреб протягивался вглубь, днище не разглядеть, пустой и гулкий он завораживал. — Мне о нем рассказывал прошлый охранник, состоявший на службе здесь целую вечность назад. Он умер, а потому об этом месте известно теперь только мне и тебе. Пароль от камер 3956, удалишь все записи начиная с 24. Если спросят, ответь, что гроза ударила, если нет, то нет. Главное, чтобы за этот недолгий период все осталось прикручено и припаяно на своих местах. Что я какого-то там числа укатился, завхоз со внучкой тебе поверят. Тебе все верят. Насчет тетки можешь не переживать, она если и будет волноваться, то совсем недолго. Я и раньше надолго пропадал, никому и ни о чем не рассказывая. Она привыкла, — Саске повернулся к нему. — Можешь ударить меня, избить или убить. Возьми вон те тиски и размозжи мне бошку, — он указал на темную железяку с механизмом, что Наруто неизвестен. — Ты ведь хочешь меня избить, я тебе позволяю, — он подошел впритык, дотронулся до лица, покрывшегося струями пота. — Н-нет, я не стану этого делать. — А зря, ключи выбрось в поле, чтобы не осталось соблазна, — Саске в последний раз дотронулся до брови Наруто, разгладил, и прыснув, развернулся к погребу. Спустился по трухлявым доскам, прокричал： — Закрывай. Узумаки рвал на себе волосы с корнем, думал, соединяется ли погреб с катакомбами, возможно Учиха все это время по-злому с ним шутил, был уверен, что тиски он в руки не возьмет, никак не поранит. А сам просто ушел. Он же псих, на них это похоже. Еще он пытался вернуться в тот час, закрывая глаза, рисовал то, что видел в том погребе, может какие-нибудь коробки, другие двери или же банки, стеллажи. Но представлял только измученного Саске с запавшими глазами, почему раньше он за них не зацепился? Задавался вопросом и сразу на него отвечал, своих проблем было по горло. Костью встали поперек и не вздохнуть, и не выдохнуть. Как ему и было велено он удалил все записи, машину Саске откатил совсем недалеко, за поваленными деревьями, где за все время не увидел следов от покрышек либо же от подошвы, продолжал обхаживать территорию, как прежде, крайне смутно подмечая, что на первом этаже выбито окно и со склада пропала мелкая техника. На душе должно было стать легче ведь так? Человек, изуродовавший душонку, поплатился. Наруто всегда считал, что он способен на убийство и месть ему не чужда и, если бы на месте Учихи стоял кто другой, он бы с радостью, уронил на него тиски. Но стоял Учиха, тот, с кем у него есть совместное прошлое. Тот милый ребенок. Наруто не следил за часами специально, более того, он разбил все циферблаты и перестал отвечать тем, кто за воротами. Он даже не был уверен, когда день, а когда ночь. Съёжившись лежал, где придется, прокручивал снова и снова все, что было с двадцать пятого и то, что до него. Когда он пошел к погребу, боялся, что уже не успел. Постучал по крышке и промямлил: — Саске? Учиха отозвался и Наруто ушел. Он бился лбом об пол, рассуждал чего такого ужасного совершил Саске, раз заслужил смерти, в какой-то момент уверовался, что во всем виноват только он и это не являлось тем, чем являлось. Он снова туда шел, ломал ногти об крышку, царапал до крови и снова звал. Ему отвечали, и он убирался прочь. Саске его любил, а любил ли он его? Саске был способен на ужасный поступок, чтобы доказать свою любовь, а он? То, что он совершает, это тоже любовь? Сколько прошло между двумя моментами, как он запер люк, и как Саске перестал отвечать он не знал. Наруто выл, в щепки ломал дерево, а ключом в скважину не попадал. Открыл, чуть ли не кубарем свалился вниз, в пыльную и сырую яму, полную прожорливых личинок и червей, Саске нашел только благодаря фонарику, что всегда висел на груди. Он бил его по щекам и в грудь, рыдал и стискивал в объятьях. Носом уткнулся в грудину. Тот был жив, но совсем обессилен. Наруто знал, что не вытащит Саске сам, первым делом принес воды, бледного, пахнувшего мертвечиной поил. Сам бы отсюда не вытащил, попросил помощи у завхоза, солгав, что Учиха случайно свалился. — Какой-то он совсем синюшный. — Простыл, — просипел Наруто. Саске он отогревал в горячей воде, практически кипяточной, растирал руки и плечи, поминутно кладя голову на плечо и целовал. Ванная была, но ее так никто и не установил, поэтому сидели в тесной душевой кабинке. И ему было безразлично, что приходится унижаться, все враз стало нелепым и бессмысленным, главное, что вот перед ним человек и его не хочется отпускать. — Ты больной ублюдок… Устроил цирк с конями… Я думал, что с ума сошел… Так меня напугал, — бессвязно тараторил Наруто, а потом в его комнате обрабатывал голень от язвы. Саске то сосредоточенно рассматривал Наруто, то блаженно улыбался, взяв обещание, теперь нерушимое, что Наруто никогда не бросит и ни в чем не откажет. Обнимал со спины, стискивал крепко-крепко и поминутно касался впалого живота, сипло просил Наруто повторять, что любит. Сипеть перестал на следующий день, гнусаво и нетвердо делился тем, что происходило за весь тот бесконечно долгий период расставания. Лежали на широком подоконнике, Наруто положил голову на бедро Саске и искоса смотрел в окно с приваренной решеткой. — Я не закончил академию. — Почему? Тебя поперли? — Имел смелость спорить с прапорщиком, а потом и с тем, кто выше. Мне не нравилось, что мной командуют чьи-то марионетки. На дух их всех не переносил, начал противиться, смолил в каморке у медички. С медичкой. В итоге я просто сбежал. — Как глупо. — Для меня неглупо, ты просто не поймешь. У тебя свои заботы. — И чем ты занимался все оставшееся время до встречи со мной. — У меня оставались некоторые сбережения, а так обычно перебивался подработками. Тетка иногда что-то предлагала. — Получается ты здесь уже был? — Да, по-твоему мне охранник про яму по видеосвязи рассказывал и показывал? Наруто замер, Саске упомянул запретную тему, ту, что мозг и вовсе сотрет из памяти, оставляя лишь легкий отблеск. Ты знаешь, что что-то происходило либо с тобой, либо с другим человеком, ты даже знаешь, что и как, но ты скорее это ощущаешь — неразличимые силуэты. — Поделись со мной чем-нибудь про академию. Как она выглядела, с какими студентиками познакомился, какой у вас был быт? Мне все это интересно. — Я тебя скорее разочарую, когда я туда попал, коллектив был сплоченный и я разумеется не вписался, ни с кем не общался, всех избегал, — Саске разминал шейные позвонки Наруто, каждую косточку гладил, водил рукой по белокурым вихрям, слегка с рыжиной от плавленого заката. — А поподробнее, почему я все из тебя клещами вытягивать должен? — Корпус пять этажей, комнаты на двоих. Быстрые сборы, выдраенные кабинеты, спортзалы, снаружи их было три, в здании ещё больше. Кормежка пять раз в день, занятия до восьми, потом сон и снова новый день. — С соседом дружил? — Нет. — И чем занимался в свободное время? — Повторюсь, что свободного времени в наличии не было. И так года три. — А с кем-нибудь имел отношения? — Там секретарша повсюду бегала, везде свой нос совала. С ней я и спал. Потом с ее подружкой. — Она тебя, как наследство передала? — Скорее, как чемоданчик без ручки. Нести тяжело, а бросить жалко. — А… — Наруто уже открыл рот, хотел спросить еще что-то, столь же бессмысленное. — Наруто, это все неважно и мне никогда интересно не было. У меня была нудная жизнь, нечем делиться и нечем гордиться. — Тогда чем мы с тобой будем заниматься? Постоянно молчать? Ты сейчас более пяти лет своей жизни описал двумя предложениями. — Тебе я не запрещаю болтать обо всем что вздумается, — Учиха притянул к губам руку Наруто, поцеловал каждый натруженный палец, покрывшийся пленкой волдырей и заусениц. Наруто жалеет о том, что туманное будущее нельзя разглядеть столь же четко, как подтеки ржавчины на козырьке, вмятины по бокам, крошащиеся кирпичи и корявые надписи вандалов, с каждым днем их становилось все больше и Наруто уже и запамятовал зачем они здесь оказались. Ему кажется, что ничего не изменилось, они как раньше лежали в обнимку, так и лежат, отличие только в том, что касания теперь более смелые и пошлые, а в остальном все, как и прежде, он так же боится себя и окружающих, панически страшится быть униженным и так же страстно этого вожделеет. Он стиснул зубы, уставился на воду, хлещущую из водостока с недоваренными швами, созерцал как когда-то белый навес отражался в лужах на небольшом рваном куске асфальта. Вариантов всего два — свыкнуться с несговорчивостью спутника жизни или бежать прочь. Второе не вышло, придется мириться с первым. До пятнадцатого остаются считанные часы, они в кучу сгребают чем обжились и что приглянулось, Узумаки в восторге от стеганой куртки, обнаруженной в подвале, большая ему на два размера, с карманами обманками, а другими — дырявыми. Походив в ней один день, растерял и телефон, и ключи от построек, что во внешнем дворе, и свои купленные права, и бумажную упаковку от засохшего мармелада с кислинкой. Саске забирает бракованную банку консервы, все уговоры Наруто, что им такая ерунда не нужна пропускает мимо. Для него она также имеет важность не менее особенную, чем куртка и даже более значимая, чем цветок, сорванный с яблони, который захлопнут в тяжелой книжке и высушат. Еще Наруто пристегивает мешочек к рюкзаку, а туда засовывает розовую пепельницу. Саске постоянно держит его всегда на периферии, будто Наруто сообразительная птичка, что вот-вот вспорхнет и выберется из клетки. Наруто не птичка и совсем не сообразительный. Пятнадцатого сентября они прощаются с заводом, передают все полномочия завхозу, не объясняют, как так получилось, что при двух здоровых охранниках, предприятие разворовали и округа зачахла, и отправить на другие комбинаты технику теперь не получится. С самого начала это было плохой затеей. Наруто пожимал плечами и смеялся, что во всем виновата тетка и за старшего следовало оставлять его. По этому Богом забытом месту скучать не будут, предаваться навязчивым воспоминаниям, что хлынули враз. Сюда он добирался на грохочущей электричке, потому что дешевле. Она раскачивалась в разные стороны, то тянулась до бесконечности долго и скрипуче, то разгонялась с бешеным ревом. Так угрожающе страшно, что руки сами по себе тянулись к стоп-крану. Он горбился на деревянной лавке из реек, пугался своей ничтожности и заглядывался на привлекательных женщин в коротких цветочных платьях, которые не обращали на него внимания большего, чем на несуразного кондуктора, с бараньим блеянием «Проверка билетов». Обратно его приглашают в ржавый пикап, Наруто нерешительно садится, гладит мутное стекло и не отрывается от пробегающих железных великанов в выжженном поле. Лабиринта вышек, что грозятся сложиться, как домино. Здесь под фанерным щитом он просит Саске остановиться, припарковываясь в высоких колосьях, он больше не рвется на вышку, забраться обратно. Они бредут по округе, в вялых попытках догнать восходящее солнце, будто можно зацепиться за его лучи и сбежать от всей бренности бытия. Дальше за руль садится он, как они и договаривались он плетется, не превышая сорока километров в час, с музыкой, включенной на минимум. Можно только гадать как дальше завертится жизнь. Возможно они исколесят всю страну в поисках своего пристанища, заедут в каждый город, примеряясь подойдёт ли им та или иная реальность. При таком раскладе что-то наверняка должно прийтись по душе. Вместе выберут квартирку или блочное общежитие, то на что хватит средств, найдут полноценную работенку или лишь подработку. У них будет путешествие на колесах. Или же не станут ломать голову и Саске отвезет его туда, где он до этого не жил, а существовал. Наверняка они будут много и часто ссорится, притираться, а в результате расстанутся, устанут мириться с чужими тараканами, потому что своих полным-полно. Вероятностей много, выбирай тот, что ближе тебе. Обвяжешь себя их цепями и до глубокой старости будешь тащить за собой. Ему интересно мыслит ли так же Саске. Или же у него другие меры. — Ты думаешь у нас получится? — Да. По другому не может. Не сомневайся. Саске цепко держал его за бедро, болезненно стискивал, стоило немного съехать в камыши. Отвлекал, целуя загорелую шею и кусая плечо. Наруто рассеянно улыбался и в своем особенном смысле был счастлив. Голод снедающий долгое время утолился. Наруто смиряется ведь этого страждал.