Один финал

Отчаянный крик раздирал горло, стены крепости северной содрогнулись от боли царевны морской, страшно завыл ветер, лаская бушующую реку. Весь триединый мир пробирала сочувственная и испуганная дрожь. Но ОН даже не вздрогнул, не бросил свой взор на любимую в прежней его жизни Марью, которая ползла, жалко тресясь и ломала ногти о вымощенный камнем пол. Кровь с её пальцев смешивалась с пролитыми уже на камень брызгами и лужами богряной жизни царевича. Её солёная, как само море, сама стремилась к человеческой его, как к родной, и так яростно лилась, так отчаянно боролась. Царевна не видела ничего перед собой, мир треснул, стиснутый цепями Нави. Даже она перестала существовать, теперь в нём осталось лишь двое: измазанный жадным языком смерти Иван с лицом испуганного ребёнка, и Кощей, чьи равнодушные руки так и держали в груди царевича кладенец. Не было боли, не было страха, не было эмоций, только осколки. Осколки того, что у Марьи было, чем была она сама. Они парили сейчас над теми единственными в мире, отражая породившую их сцену, и от того трещали пуще, становились всё мельче. Марья видела, как безвольно повис на лезвие Иван. Так нельзя! Так не должно быть! То морок!.. Но он умирал. И смерть его была тем обманчивей и ужасней, что пронзил мечом его Кощей. Пронзил и пустынными зеницами своими на Ивана бесстрастно смотрел. Ждал. Ждал на глазах у Марьи, убил на глазах у Марьи и сейчас от её умоляющего, неверящего взгляда отмахнулся. Вдруг так громко в этой потусторонней тишине треснул самый крупный, ясный осколок её души и, как упавшие с неба звёзды, погас. Его солнечный свет вмиг окунули в ледяную воду, такую родную ей, но такую ненавистную сейчас. Остатки стекла из последних сил отразили любящий взгляд, нет, не Кощея, Ивана и взгляд этот стремительно тух. Его светлые глаза с теплотой и тревогой смотрели на названную сестру, он не хотел оставлять её одну. Мир стерался, покрывался солёной, едкой паволокой, а в мутном пейзаже его ярко засверкала слабая улыбка Ивана, самая светлая на какую он был способен на пороге смерти. В безвременье стерающейся реальности проникли чувства, когда вдруг пронзило её током тепло пальцев. Она и сама не знала как доползла к ним, но теперь отчаянно сжимала знакомую руку. Царевич сжал в ответ и из полных тумана глаз её, покатились, наконец, слёзы. А потом стеклянная пыль стала ветром, чёрным вихрем, который унёс с собой силу и жизнь Ивана. Мир рухнул, пропал и свет, и вода, и воздух покинул усталые лёгкие. Она лишь заметила выражающий презрение и осуждение взгляд Кощея. Больше не её Кощея. Боль. С ней осталась только боль. Она заставляла руки сжиматься на вечном красном кафтане и трясти безжизненное тело, расшибая белокурую голову о грубый пол. Она заставляла немое уже горло страшно выть, вопрашая, зовя названного брата из чертогов Нави. Стеклянная пыль застилала глаза. Боль. Она напитала Марью гневом. В мгновение ока царевна подскочила и полоснула торс бессмертного его же мечом, больше пострадав сама, но не отдавала она себе в этом отчёта. Не обращая внимание ни на что боле, она дралась, она жила этим боем. И не думала даже искать иглу, не смогла бы, цель — как можно больше навредить. Так она и делала. Окровавленные ногти, зубы, бесполезный кинжал и лезвие кладенца, режущее её плоть — всё шло в ход. Кощей, казалось, был застигнут врасплох, но быстро взял себя в руки и калечил в ответ. Она вдруг поняла, что здесь и умрёт, что в ярости её слепой он без усилий особых расправу свершит. Но он не убивал. Почему? Ответить на этот вопрос у царевны времени не было, отмахнулась она от него, точно от комара надоедливого. Но вдруг тело пронзила молния, смерть и гниль, вонь — её пронзила сама Навь, тьмой своей отравила тело бессмертное. Марья упала на Кощея, безвольно повалилась, распахнув в неверии глаза и давясь чёрной кровью. Яга довольно стояла сзади, оставив смерть Кощееву в спине царевны, там, где билось её горячее сердце всегда полное любви, хоть и спрятана была та любовь к родным и близким подо льдами рек. А стоило ли оно того? Мысли об этом были последними в жизни Марьи, которой она не пожалела. Но противно было умирать так, врага своего в живых оставив, когда Иван мёртв. Руки уж не слушались хозяйки, только бесцветный взгляд напротив ещё был чётко узнаваем в мутной дымке, которая теперь уж никогда не прояснится. ~ Чувствуя как смерть его пронзает чужое тело, Кощей встрепенулся. Из взгляда его на миг вдруг исчезла всякая осознанность, холодный клинок разума превратился в размягший от вспыхнувшего вдруг пламени металл. Первое, что он вспомнил было имя. Имя, важнее которого, казалось, ничего не было на свете. Марья. Кощей очутился в каком-то страшном сне, где смерть врага приносила ему боль, страдания, которые были неведомы мёртвой душе. Марья. ~ Царевна видела, как в бесцветном взгляде туманом расползается мучение, шок, так похожий на её. Из последних сил она, цепляясь за призрачную надежду кивнула на меч в руке. Кощей нехотя взял его, будто больше не знал зачем тот ему нужен и всё продолжал глазами бешено по лицу её бегать. Тело Марьи безвольным камнем, в море-океан брошенным, стало падать назад. И тогда он подхватил её так, как того требовала надежда, что вспархнула теперь чайкой над водой. Меч в ледяной ладони оказался в сантиметре от иглы. Из последних сил непослушное тело дёрнулось и кладенец, словно нож масло, разрубил смерть. Кощей вздрогнул и моляще, даже извиняясь будто, в очи Марьи уставился. Оба рухнули на каменный пол, не разрывая узел взглядов. От удара тело рыцаря Нави треснуло, будто зеркало, он не успел вымолвить и слова. Только в прохладном ночном ветре и ярких звёздах триединого мира эхом его мыслей зашелестело короткое «Марья». И всё-таки был в нём Чародей, пусть хоть и последние секунды, он был в нём, с ней. Подумала Марья и с чёрной кровью, безобразно измазавшей лицо, смешалась теперь одинокая, не такая, как по Ивану, слеза, которая громче, чем когда-либо смогла бы сама царевна, кричала, вдохновлённая шелестом её имени: «Люблю». А близкая к северной башне, ставшей последним пристанищем сразу для нескольких жизней, река вторила хрустальным звоном, отбивающим реквием своей уже бывшей сестре-царевне: «Люблю больше всего на свете». Сердце пропустило удар, а после воздух перестало тревожить её хриплое дыхание. Так они и лежали на горящем полу: Марья с Иваном, руки друг к другу тянущие, да льнущие в ответ к телу царевны осколки того, кто когда-то был Чародеем. И ничего не было ужасней и правильней той картины в ночь страшную. А притаившаяся Моряна, со смертью Кощея дара своего лишённая, в ужасе схватила кладенец и, прижав к себе, бежать решила. Да вышло ли то?.. Вряд ли.