!
1 июля 2024 г., 19:54
Ризли смотрел на сдерживающегося судью со спокойным пониманием.
Со стороны обвинения выступал исследовательский институт Фонтейна, с какого-то боку поддерживающий охотников Сумеречного двора, а те в свою очередь поддерживали доводы Архонта, и потому все они выступали уверенно и беспрекословно, но по делу их не касающемуся и все было даже хуже, чем прежде.
Невинный ребенок из Сумеру имел последнюю стадию элеазара. Его мать пересекла границы тогда, когда страна умирала, и дело должно было уйти вспять.
Но спектакли. Они должны продолжаться. Зрители театра устало обомлели, не выражая признания, не выражая протеста, смотрели, чтобы смотреть, боялись потому что были причины. Фурина зверела в отсутствии поддержки.
Фонтейн скорбел и небо вместе с ним.
Ризли погладил Сиджвин по пушистым волосам и больше в сторону судьи не смотрел. Его здесь не должно было быть, но у него свои силы. Он этого ребенка или его мать в Меропид не поведет.
Вероятно, поведут его. Под конвоем. В их мечтах, может быть, потому что вертел он их всех с их взглядами и позицией:
— Верх цинизма, миледи. Я подаю вето, крепость обжалует обвинение.
Скрипели гастроли, погас свет. Утих зал. Утих дождь.
Ризли холодно улыбнулся.
А дальше был взрыв – может даже сродни взрыву в Разломе, – иногда Ризли нравилось преувеличивать.
Невиллет смотрел только на него, холодный, стойкий. От него самого было не оторвать глаз и Ризли ничуть не давал себе повода заблудиться в сладких мечтаниях, он смотрел на него потому что были причины, потому что он не согласен. Вообще-то согласен, конечно, они, что занятно, всегда были на одной стороне, о чем вслух было принято лишний раз не упоминать. Но да, Ризли знает, что Невиллет понимает, одобряет, его сердце сжимается, а за витражами светлеет. Но. Роли, помните? Никому не нравится отступать от репертуара, поэтому три, два,
— Что вы себе позволяете?
— Я не вошёл во вкус, вы не хотите знать, что я по-настоящему бы себе позволил если бы желал, — он дерзит, но, помните же, да, роли. Кто-то должен быть отщепенцем.
Он задирает высоко голову, и в его глазах не прочитать ничего и никому, и несмотря на его ласковый тембр, тягуче-игривый тон, никто ничего не понял. Потому что это только для одного. Ризли смотрит мягче, но серьезно, в глазах нет того, что есть в голосе, и Невиллет приоткрывает свои сладкие губы, – о, Ризли не знает наверняка, это только догадки, – и он задыхается. Да, это и вправду было довольно несносно с его стороны. И нагло.
Но стоило того: ребенка отпускают. Фурина молчит, а зал рукоплещет, потому что. Иногда они многое хотели бы сказать сами о обвинениях, которые все чаще становятся необоснованными. Тяжёлыми и с последствиями – не театр для души, а травмирующий испытательный полигон.
— И, подождите, — раздается пораженный громкий шепот, — это что, собственной персоны, герцог крепости Меропид?..
— О да. Я никого красивее в жизни не видела.
И все снова оживает.
И пока в зале аншлаг из, – визгов? – Ризли отступает, но не потому что ему на это указала одна юная особа и уж точно не потому что ему предложили родить ребенка несколько женщин из зала, – ведь такие доводы он не принимает: «то есть, это герцог, да когда это было видано, чтобы он выходил в свет, чтобы уравнивал чужие шансы, чтобы был выше Оратрис и, прости боже, самого верховного судьи?.. но спасибо за эту случайность, я хочу видеть теперь его каждый божий день!»
Все его действия только по одной причине. Одной ошеломляющей, безбожно притягательной, самой справедливой причине, которая смотрела на него сухо и очень строго.
Или не очень то и сухо, впрочем:
— Ты совсем ничего не понимаешь, — рычит очаровательно и очень мягко на самом то деле Невиллет, с жаром кидаясь на герцога крепости.
Они были в кабинете при театре и Ризли молчал, склонив слегка голову, не желая отвечать.
Все прошло, как он и планировал: ребенка оправдали. Уставшая родительница, не в силах, упала на колени, молча прикладываясь горячим лбом к полу, благодаря. Ризли бы не поступил по-другому. Подал руку и шепнул поздравления.
— Тебе нельзя вмешиваться, — чеканит, арктическим холодом глаз обдавая, погружая ниже уровня моря только лишь сжатыми красиво очерченными губами.
Нельзя вмешиваться – прилюдно. Они много лет назад заключили договор, Фурина молила, чтобы все оставалось тайной, как можно дольше. Что будет со страной, городом, народом и ней самой, если вскроется, что выше всех стоит сильный человек с титулом герцога не за красивые глаза.
Он знает. Но ему плевать, он не признавал архонта, не признавал чужое высокомерие. Ребенок будет лечиться в больнице при Кур-де-Фонтейн и он, может быть случайно, проследит, чтобы вся, ах, какая неожиданность, помощь в реабилитации дошла до пострадавшего в обиход коррупционерам прикормленным из Института.
Многим позже, когда кончился спектакль, до них дошла весть о прекращении гниения первородного древа в Сумеру и о возвышении маленькой властительницы Кусанали. Девочка-путешественница успела, спасла, и больше не было смысла бежать из страны песка и зелени, больше не было смысла в гонении пострадавших от страшной болезни.
К Ризли ни у кого не было вопросов.
Возможно их не появится и в будущем, вероятно, но только вероятно – он перепугал или возбудил, нет, взбудоражил весь зал и страну одним лишь своим появлением.
— Что ты делаешь, — устало бросает Невиллет опускаясь напротив него в кресло, закинув ногу на ногу. Стройный, тонкий, острый, Ризли боялся оставить на нем ожоги от своих взглядов.
Ризли сидит на прежнем месте не обращая внимания на то, что это место верховного судьи, продолжая смотреть мимо него, расслабленно расставив сильные бедра, обтянутые темной тканью брюк, уверенно постукивая носком сапога по белому мрамору.
Невиллет глубоко вздыхает и вдруг отбрасывает все формальности. Хотя, признаться, о них он забыл с самого порога, набрасываясь ледяной лавиной на его голову, жёстко одергивая одним лишь взбешённым взглядом.
— Я всегда на твоей стороне.
Мужчина заинтересованно смотрит на чужое лицо. Признание Невиллету далось нелегко, но Ризли... Ценит.
— Я принял верное решение, — мягко бормочет он в свою ладонь, локтем упираясь в подлокотник и внимательно рассматривая чужую реакцию. С ним он всегда не такой, как в жизни: легче, приятней, доставляет ему удовольствие любым из возможных и разрешенных способов. Одно из таких – отбросить наигранность речей, быть не ершистым и клыкастым, а просто собой. Больше уставшим, печальным, добрым и, чего он и сам стыдится, подслеповатым в их игре при попытке не выдать себя с головой, ведя важные разговоры. Часто, когда он ведёт себя так, по первой его просьбе, Ризли окунается в то прошлое, что оставило на нем шрамы ощущений своего заложничества. От чувств, людей, жизни – ему это не нравилось.
Он снова не стреляющая палка выявленных оголённых нервов, пустой внутри и жалкий, по его мнению, снаружи, и он вдруг снова откатился на пятнадцать лет назад, когда он стоял перед судьей и зрителями, и ненавидел их всех. Больше себя, но ему надо было напустить хоть что-то, чтобы не рухнуть со своего места подсудимого.
Его уносит, понимает Невиллет. Туда, где даже ему не место, хотя он знает, что это за мысли. Невиллет хмурится, и вдруг откидывается на спинку кресла прикрывая тонкой ладонью глаза.
— Ты неисправим, Ризли. Это было неосмотрительно.
— Сегодня солнечно, — ещё мягче говорит герцог, не отводя глаз от пола под ботинками.
— Ризли, — обрывает, вскидывается, почти шипит. О, этот юнец, он никогда не думает о его чувствах, всегда дозволяет себе быть таким. Таким. И то, что его светлость пользуется знанием о его происхождении всегда, когда это ему удобно, Невиллету встает поперек горла. — Не продолжа-
— Вам нравится, что я делаю и как решаю вопросы.
Невиллет задыхается, и стремительно встаёт, чтобы развернуться и вылететь из своего собственного кабинета, но Ризли, о, Невиллет знает эту его черту, конечно же он быстрее.
Он держит его под локоть, сжимает едва-едва, нежная чувственность, и смотрит в глаза.
Невиллет замирает.
Ризли сделал все о чем он сам мечтал, но понимал, что не сможет сделать. Ребенок был невиновен, он бы его пропустил через бумажную волокиту, он бы не дошёл до Меропид и конечно Невиллет помог бы ему, без надзора, ведь он планировал все это с самого начала. Но не учел одну единственную душу, единственную, которую он знает, ту самую, что мыслит и чувствует, как он сам.
Ризли был всегда впереди него на шаг или два. Уютный ураган, сломанная берцовая кость, не перевариваемый, неудобный во всех смыслах. Но не для него.
Невиллет с осторожностью осматривается и когда убеждается, что дверь закрыта, а витражи не пропускают ничего кроме искр рассеивающихся тепла и света, очень тихо выдыхает, отчаянно, мелко и медленно делая шаг вперёд, и вдруг падает в его объятия.
Они держат друг друга, и больше ничего не происходит.
Ризли касается мягкими губами его виска, едва ощутимо, что Невиллет хочет поднести дрожащие пальцы к его рту и проверить самостоятельно. Он такой хороший. Этот мужчина такой хороший. Идеальный.
— Мой свет, — шепчет легко, жмурится и добавляет ещё тише: — Я всегда в подвешенном состоянии из-за тебя, Ризли.
Его светлость ласково, хрипло усмехнулся чуть выше линии роста его белоснежных волос и сказал прямо, заставляя зажмуриться и податься к его смуглой шее в удовольствии и трепетном беспокойстве. В ужасе от того, что происходит. В безмерном удовольствие сжимая его лацканы мягкой ткани жилета. Он поднимает голову с чужой груди и они вдруг глазами на одном уровне.
— Звучит, как признание, месье, — улыбается Ризли и смотрит-смотрит-смотрит. Невиллет беспомощно сдается и смягчается до неузнаваемости, ласково касается обветренными тонкими губами чужой щеки. — Невиллет...
Это оно и есть. Признание.
До приезда путешественницы год, и им есть на что его потратить.
