Два с половиной бешеных

Первое, что перестаёшь ощущать, когда оказываешься в психушке — время. Сначала кажется, что минуты превращаются в вечность, а затем — раз, два, три, карандаш ломается, его не починить, как ни старайся, ему не дадут ничего острого — пролетают недели за днями, и только дата на газете доктора напоминает о том, что он всё ещё дышит, спит и даже ест нечто, что по ошибке назвали едой. Он живёт. Когда доктор даёт таблетки, то ему становится легче от того, что Птица больше не имеет над ним власти и слабеет на глазах — даже не может превратиться в Олега, чтобы его побесить. И одновременно хуже: всё тело охватывает жуткая слабость, а головная боль вместе с тошнотой заставляет его проводить дни и ночи, сливающиеся в одно сплошное пятно, на полу среди рисунков — порождений его кошмарных снов, которые длились то считанные минуты, то целые сутки. В камере, «палате», его не беспокоили без указания врача. Серёжа и не понял сначала, что именно его разбудило, и, подавив страх, обернулся в сторону зеркала, готовый в любой момент отвернуться. «Он не имеет надо мной власти», — говорит себе он и встречается взглядом с ним. Птица выглядит не таким уж пугающим или злым, как обычно, а скорее искренне озадаченным. И тут донится выстрел. Раз. Два. Три. Серёжа забивается в угол и сжимается в комок, будто это может защитить его от неизвестной угрозы. Тело непослушное из-за недавно принятых под внимательным взглядом доктора препаратов. Руки дрожат не от холода и не от страха. Живот сводит от предчувствия катастрофы, но он не может ничего сделать. — Какой же ты жалкий, — шепчет его невольный сосед по камере и уничижительно смеется. От стен отражается лишь его собственное тяжелое дыхание. Этому нельзя отвечать. Но Серёжа не может удержаться — он чувствует себя ужасно уставшим, что совсем не удивительно. — Как тебе это удалось? Я же принимал таблетки… Он чувствует слабость, как акула кровь за десяти километров. Особенно его слабость — они один человек, как бы Серёжа это ни ненавидел. Это не закончится никогда? — Закончится, если ты немного подвинешься, — он не видит дьявольского оскала, но ему и не нужно смотреть, поворачиваться, чтобы разглядеть остроту его взгляда, ставшего из желтого совсем ржавым, как его волосы или кровь. Сейчас он не может проникнуть в него без разрешения, и они оба это знают. — И нет, я тоже без понятия, что же там происходит. Я не гадалка. Они оба прислушиваются к шуму в больнице, и больше Птица в кои-то веки не произносит ни слова. Выстрелы гремят ещё дважды. — Как думаешь, кто это? — снова не выдерживает Сережа, чуть развернувшись в сторону зеркала. Его голос звучит ломко и слишком громко в внезапно наступившей тишине. — Надеюсь, Гром, — Птица нехорошо ухмыляется, но Сережа на самом деле знает, что он боится, потому что сейчас абсолютно бессилен. — Давно хочу сыграть с ним в игру. Зеркальная дверь распахивается с грохотом, и фигура человека, показавшегося за ней, заставляет Серёжу вжаться в стену. Его захлестывает паника. Беспощадная, ледяная, как кристально-чистые голубые глаза, глядящие на него открыто с такого знакомого лица. Серёжа не слышит Птицу, не слышит, как задыхается сам, не слышит вновь раздавшиеся выстрелы. — Не бойся, — его охрипший голос звучит непривычно нежно, будто с ним воркует железка, случайно принявшая вид человека. — Это я. Помнишь меня? Серёжа невнятно всхлипывает и прячет лицо в коленях, будто так эта сцена перестанет существовать, как и этот человек. — Это сон. Сон, сон, сон… — Я здесь, — говорит Олег… Призрак, сев перед ним на корточки. — Посмотри на меня. Он несмело поднимает голову, робко, нервно, и встречается взглядом с ним. И поражается тому, как оно изменилось. Разве Птица раньше принимал такой вид? Нет, просто очередной ужасный сон. — Это же я, Олег. Помнишь? — Олега больше нет, — отчаянно шепчет Серёжа. — Нет, нет! Перестань меня мучить! — Нет, мне говорили, что у тебя фляга свистит… — наконец бормочет он и виновато отводит взгляд, как погрызшая тапок собака. — Прости, Серый. — Наконец-то хоть одна здравая мысль, — тихо фыркает Птица, и до Серёжи не то чтобы доходит, что это не иллюзия, насланная второй личностью. А вдруг настоящий? Проклятая надежда, от которой он никак не может избавиться. Олег как будто хочет обернуться, но ничего не делает, только держит его за руку — Это и правда ты? — проклятая надежда расцветает в его груди шиповником, снова причиняя боль. Призрак поднимает на него глаза, светящиеся отчаянной преданностью. — Олег, ты же… Он несмело поднимает руку, и Олег позволяет ему коснуться заросшей щеки, чуть трётся о нее, как тогда, много лет назад, когда они ещё были детьми, когда никто не видел ничего странного в том, что два мальчика были куда ближе, чем обычные друзья. Даже тогда у Олега были такие глаза. — Ты это… Прости меня, а? — повторяет он отчаянно, прижав его руку к своей щеке. Заросший и от этого колючий. Родной. — Я не знал, что тебе придет похоронка. От него пахнет сигаретами, порохом (откуда он знает этот запах? Этим вопросом лучше не задаваться) и чем-то металлически-тошнотворным, будто… — Кровь, — неожиданно громко говорит Серёжа. — У тебя на шее кровь. — Не моя, — отмахивается Олег и помогает ему подняться, не заметив его оцепенения. — Что ты сделал? — А ты как думаешь? Серёжа замер. Выстрелы. Недоумение Птицы. Слишком загорелый и обросший бородой Олег в странной форме и с кровью на шее. Серёжа краем глаза замечает расплывающееся пятно на полу из-за зеркальной стены, и его снова начинает подташнивать. Птица издаёт не то смешок, не то клёкот, но Серёжу чувства соседа по телу волнуют в последнюю очередь. — Ты кого-то убил? — его голос дрожит, и страх, недавно ушедший, возвращается снова. Но он не боится Олега, вовсе нет. Он боится за него. — Почти всех, если так подумать, — хмыкает Олег и добавляет: — Из сотрудников, конечно. Может, кого-то из твоих соседей, пришлось немного пошуметь. — Но зачем? — только и смог сказать Сережа. Жёсткая ухмылка Олега действует не хуже пощёчины, но вместе с тем заставляет какую-то часть в его душе воспарить к небесам. Он здесь из-за него. — Ты думал, я их по головке поглажу и отпущу? После того, что они все с тобой сделали? — с каждым словом взгляд Олега становится всё более злым, а голос — громче. — Но это бесчеловечно, Олег! — Тогда считай, что они сами взяли автоматы и себя расстреляли. Знаешь, как это бывает: «Психиатры от психов недалеко ушли». Так обычно и говорят по телеку. А теперь сматываемся отс... Он на миг застывает вполоборота, протянув руку к решетке камеры. Серёжа не понимает. — Ах ты ж, ёбанный пиздец! — выдаёт Олег, глядя прямо на… Птицу? — Это что ещё за хуйня? — Это кто ещё из нас хуйня! — возмущается Птица, сверкнув золотом в глазах, но Олега это почему-то не впечатляет, и он зло смеётся в лицо созданию из кошмаров. — Сам явился, как Иисус, только тебя здесь не ждали. — А чего вы ждали, скажи, пожалуйста? — не растерялся Олег, смерив тварь в зеркале презрительным взглядом. — Того деда из рекламы Теле-2? Хрена с два, он теперь на Хольта работает. — Пожалуйста, не ссорьтесь! — жалобно просит Серёжа, совершенно потерянный и оглушенный, и Олег одаряет его жутким взглядом, а Птица обиженно закатывает глаза. Они препираются как дети, и это почему-то беспокоит Серёжу больше, чем то, что Олег вообще видит его... Недостаток. — Он первый начал! И сам ты недостаток, недопонятый гений. — Не веди себя как ребёнок, — хмурится Олег. — Ты и… Та пернатая херота в зеркале. — Птица… — Потом разберёмся, как звать твою венеричку, — отрезает Олег и надевает бронежилет на Серёжу. — Меня не было год с копейками, а ты уже Это где-то подцепил. На этого твоего броник не нацепишь… Он пуль боится? — Да вроде нет, — теряется Серёжа. — Он же… Ненастоящий. — А почему я его тогда вижу и слышу? Этот вопрос заставляет его, точнее обоих из Разумовских замолчать. Он не знает. Он ни черта не знает. Птица хоть и делает вид, что главный кукловод из куколдов, но тоже понятия не имеет, почему так произошло. — Я ничего не боюсь, — высокомерно говорит Птица, но Серёжа знает, чувствует, что где-то в глубине его (их?) души ему приятна такая замысловатая забота. Хотя комментарий по поводу внешности он ещё припомнит. — У нас есть десять минут, чтобы добраться до вертолёта, так что ускоряемся. Олег подталкивает его к двери и наконец-то замечает растерянность Серёжи, но вместо того, чтобы отвесить ему увесистый тычок, выломать руки или накричать, как делали санитары, он смягчается и берёт его за плечо. — Что не так? Взять твои рисунки? — Сережа отрицательно качает головой. Он бы взял карандаши, но глупо цепляться за жалкие крохи тепла от врачей. Взгляд Олега из мягкого превращается в деловой. — Тогда помоги мне распаковать трупешник, раз уж такое дело. Олег затаскивает тело в пакете в его камеру с лицом доисторического добытчика, принесшего своей семье убитого зверя с охоты, и Сереже на какую-то долю секунды кажется, что это всё — большая шутка, а под черной холщевиной окажется Гром с пушкой или, чем черт не шутит, сам доктор Рубинштейн с очередной таблеточкой. Но труп реальный, жутко воняющий протухшим мясом, и уже немного стёкший, как мясо из-за неправильного хранения. Волосы рыжие. Живот неестественно вздут, будто от болезни. Конечно, а как же должен выглядеть мертвец, абсолютно здоровым? Сережа набирается храбрости. Когда он тянет за руку, ему кажется, что пытается оторвать кусок полуразмороженного фарша с осколками костей. Птица что-то бормочет и прячется за Олегом, хоть и терпеть его не может, но Серёжа этого не замечает. Глаза мертвеца открыты и как будто бы выпучены. Голубые. Они голубые! Его рвёт прямо на труп и ботинки Олега, который почти вовремя отходит, но недалеко, потому что Серёжа цепляется за него, как будто от этого зависит его жизнь. Так оно и есть, если честно. — Серый, блять! Он останавливается, будто пес, услышавший кличку. В голосе Олега безнадега пополам с нервозным весельем. Он помогает ему вытереться и обещает, что в вертолёте его ждёт целое море воды. Шутит, мол, не для того он волосы трупу красил, чтоб над ним еще после смерти так поиздевались. Серёжа так устал. — Зачем я тебе? — ломко спрашивает он, вжав голову в плечи. Птица подозрительно молчит. Они оба не знают, как им себя вести с Олегом. — Это ещё в каком смысле? — Зачем ты возишься со мной, узнав о Птице? И всё остальное, — он замолкает, не в силах назвать вслух все свои (их?) прегрешения. — Я этого не заслуживаю. И у меня нет сейчас денег, чтобы расплатиться с тобой. — Эй, а ты не мог бы ненадолго заткнуться? Вообще-то этот идиот нас бесплатно спасать пришёл, — недовольно шипит Птица, но его просто-напросто игнорируют, как и потекший труп. Олег чешет щеку и смотрит на него или них как на сума... Как он (или они?) заслуживает, в общем. — На кой черт мне твои деньги? Не мели ерунду. — Ответь мне. Его ладони грубые и горячие, но они касаются его так нежно, будто он вот-вот растворится в воздухе. «Какие деньги от нас, если мы в психушке?» от Птицы тонет в тахикардии двух сердец. — Что с тобой? — спрашивает сдавленно Олег, и все замирает, как и тогда, больше пяти лет назад, когда он в последний раз поцеловал его в щеку, наконец перестав стесняться выражать чувства. Стыдно было, странно. А он все равно поцеловал. Потому что прощался навсегда. А Серёжа и не понял, понадеялся… — Пожалуйста, Олег, — сдавленно просит он, глядя в живые голубые глаза. Волков медленно отнимает у него свою руку и заправляет выпавшую прядь волос за ухо, оставляет горячую, пахнущую порохом ладонь на щеке и легонько гладит, будто не веря, что ему позволено. В нём нет ни капли брезгливости или страха, хотя сейчас он представляет действительно жалкое зрелище. И смотрит так, будто он подвесил на небо солнце. — Мы всегда будем вместе, — тихо говорит Олег. Его глаза светлые, не такие, как у Птицы. И Сережа верит ему, как верил всегда. — Я тебя не брошу, слышишь? И уж с этим всем бардаком тем более. — Я бы не был так уверен, молодой человек, — хорошо знакомый голос заставляет Серёжу дернуться. — Опять этот хуй в жилетке приперся. Хоть бы не с таблетками. — Не спешите присоединиться к покойникам, дорогой доктор! — Олег смеётся, и его смеху вторит Птица. — Как удачно я пришел — сразу явился настоящий виновник торжества! Пистолет в руке Рубинштейна не выглядит игрушкой, но вместо страха на лице Олега расплывается жуткая улыбка, будто он всё спланировал заранее: и смерть охраны, и появление доктора с оружием. — Вы можете уйти, но избежать последствий не получится, — говорит Вениамин Самуилович с неким сочувствуем, которые заставляет Серёжу вздрогнуть, а Птицу зашипеть от гнева. И этот звук Олег конечно же слышит. — От каких ещё последствий? — в голосе Олега звучит угроза, как и в дуле пистолета, направленном на живот врача. Олег склабится, как бешеная псина перед прыжком, и вцепляется мертвой хваткой в предплечье Рубинштейна. — Я не собираюсь вам ни... Оглушающий удар рукояткой по темени прерывает болтовню доктора. Олег сокрушённо качает головой и убирает пистолет на пояс. У Сережи перехватывает дыхание. — А вот это было горячо. Мы могли бы подрочить на это. Только когда уже смоемся из этой дыры, — бубнит Птица, и Сережа чувствует его присутствие за спиной так отчётливо, будто он живой человек. — Ладно, дрочить будешь ты, но я буду поддерживать морально, как чирлидер. — Я все слышу, Птичкинс, давай оставим комментарии на попозже. Так, Серый, это твой врач, что ли? Серёжа едва заметной кивает и изо всех сил сжимает ремешки на бронежилете. Птица надменно фыркает и демонстративно пинает тушу доктора в воздухе. — Прости, Серый, кажется, нам нужно взять ещё одного пассажира, — виновато говорит Олег. — Что поделаешь, потащу его, раз он тебя лечил. Сам идти можешь? — Нет... Да? Не знаю, — а голос Птицы вторит: — Пиздит. — Ну раз так, то я возьму тебя за руку, а этому прострелю колени и буду тащить за собой, чтоб не сбежал, как очнётся, — великодушно предлагает Олег и снова снимает предохранитель с пистолета. Живот сводит от страха и непонятно откуда взявшегося возбуждения. — Нет, нет! Я пойду сам! — Вот и славненько, — подмигивает Волков. — Достань-ка из кармана зажигалку. — Что мне нужно сделать? Олег улыбается, так жестоко и знакомо — не как Птица. Как будто только что бил ногами старшеклассника вдвое больше себя. Он помнит, словно вчера. Руки трясутся, но Серёжа неловко вытаскивает из кармана броника ту самую зажигалку и неловко чиркает ею, не вызвав ни единой искорки. Птица матерится за них обоих, но Олег молча ждет, не подгоняя его. Он ужасный человек, если хочет поцеловать его сейчас? Сережа поджигает рисунки, которые больше ничего не значат. Зажигалка падает на пропитанный бензином мешок. Труп обгонит достаточно, чтобы его начали искать не сразу. Птица смеется. Они добираются до вертолета за шесть минут. За временем Олег неотрывно следит, постоянно сверяясь с часами, и Сережа едва это замечает, потому что рядом идет живой и здоровый Волков. Все остальное неважно. Добрый доктор, связанный его смирительной рубашкой, забрасывается в салон как чемодан без ручки. Его молча тащат за руки — помогают забраться внутрь, но чертово тело подводит от вынужденной голодовки и таблеток. Он шатается как пьяный. Олег поднимает его так, будто он ничего не весит, и по-настоящему улыбается одному ему, не обращая внимания на других. Они взлетают над его тюрьмой, которая быстрого превращается в темное пятно с высоты. Это реальность или сон? Тревожные мысли заглушает шум лопастей. Олег пихает ему бутылку с водой и кутает в одеяло. Нелепое оранжевое одеяло. Помнишь, мы смотрели ремейк Шерлока Холмса, и в первой серии он попросил свое шоковое одеяло? Нет, не помнишь, потому что это был не настоящий ты. Сережа жадно пьет воду, обливаясь и кашляя, и во всем мире нет ничего лучше и вкуснее, чем эта вода. Наёмники вокруг него — безликие фигуры, на которых он даже не смотрит. Они не имеют значения. — Ты правда живой? — спрашивает он снова шёпотом. Бессмысленно. Наивно. В кабине шумно. Олег наверняка его не слышит, но смотрит так, будто понял без слов. Есть только Олег и его тёплая ладонь, сжимающая его пальцы так нежно, будто он вот-вот рассыплется на части. Серёжа боится его отпускать, ведь иначе он проснется в своей камере и жестоко обманется. Только бы не сон. Только бы не галлюцинации от Птицы. Пальцы Олега белеют от его хватки. Он наклоняется, и Сережа снова чувствует этот самый запах пороха. Олег кричит, чтобы заглушить шум ветра. — Я вернусь за тобой даже с того света. В кабине шумно. И впервые за долгое время Птица молчит.