Концепт (не)любви

— О чем ты думаешь, когда засыпаешь? — его хриплый, почти сонный, голос так сильно на нее влиял. Ей хотелось раствориться в его речах. Неважно, что именно он говорил, главное, что с ней. О тебе? И как давно это стало такой зависимостью, Гермиона? Может, когда она врезалась в него в коридоре Хогвартса, а он первый буркнул извинение? Тогда Гермиона не знала, что Драко готовит нападение на родную школу и директор помогал ему в этом, чтобы нанести их альма-матер как можно меньший урон. Таков был план, чтобы подобраться к главному врагу. Или может быть, когда он впервые явился на собрание Ордена и с запинанием рассказывал очередной план Пожирателей? Тогда он выглядел слишком уставшим и словно сам не верил где именно оказался. Ей впервые стало его жаль, хоть он и ненавидит это чувство. А может, когда он протянул ей книгу на одной из штаб-квартир Ордена и впервые посмотрел на Грейнджер, как на обычного человека? Что он тогда сказал? «Я должен признать, что ты единственная с кем бы я мог говорить дольше двух минут» И они говорили. Всю ночь. Гермиона была очень сухой и сжатой. Ей не верилось, что он заинтересован в беседе с ней. Искала подвох в каждом слове и движении его рук. Но, по сути, однокурсник был очень одинок и ему было дико страшно. За стенами квартиры бушевала война и его могли рассекретить в любой момент, Малфой рисковал собственной семьей. Они все чем-то рисковали. Это осознание больно ударило ее прямо в ребра и схватило за живое до самого рассвета. С тех пор они постоянно, что-то обсуждали. Даже сейчас. Драко прибыл в Темный лес в палаточный лагерь золотого трио, так как ребята в бегах и ищут крестражи. Задача Малфоя периодически появляться и приносить нужную информацию, иногда еду, но чаще всего медикаменты. У них были зачарованные монеты, на которых Гермиона писала точные координаты. Обычно это разговоры Лорда со своими ближними, которые буквально обосновались в поместье Малфоев. — Не знаю, — прошептала девушка, подкидывая в костер еще одну ветку и хмурясь, что снова ему врет. Темный лес славился своей тишиной и мрачностью, а так же огромными полянами лекарственных растений, что сейчас очень сильно им нужны. Драко больше не мог воровать так много лекарств прямо из-под носа родителей. В небольшой с виду палатке уже давно видят пятый сон Рон и Гарри, а у костра так уютно обосновались Драко и Гермиона. Грейнджер застегнула молнию на своей уродской, как говорит Малфой, кофте и позволила своим мышцам, наконец, принять тепло от огня. Тепло медленно растекается по открытым участкам ее тела, и девушка искренне надеется, что это действие именно костра, а не реакция на присутствие аристократа. Парень наколдовал теплый плед и положил его прямо возле костра, лег и вытянул ноги, испытав приятную волну жара от танцующего пламени. — Не забудь использовать магию, когда вернешься в поместье. От нас несет костром, думаю, Люциус поймет, что спал ты не на своих шелках, — с грустью усмехнулась Гермиона, стараясь не смотреть на то, как широко улыбнулся блондин. Внутри словно тысяча пикси устроили погром, дергая изнутри ее за сердце, легкие и желудок. Малфой сильно изменился внешне. Теперь он выше, плечи шире, а волосы все чаше приходят в беспорядок, что безусловно кажется очень очаровательным. Но хуже всего то, что он изменился и характером. А быть может и всегда был таким, просто жил в образе, навязанном родителями. Новый Драко Малфой был идеальным. Идеальным для Гермионы Грейнджер. Его ум и смекалка поражали. Удивительно, как за фасадом напыщенного индюка она не заметила этого раньше. Вот только считал ли сам Драко Гермиону привлекательной? Сейчас она сидит в пыльных джинсах, кутаясь в пушистое нечто и абсолютно точно уверена, что в волосах можно найти соломинку или любую другую травинку. Дай Мерлин, что хоть лицо чистое. В их полевых условиях сложно быть… красивой? — И плевать, — выдыхает он, немного поднимаясь на локтях. Прядь его волос упала прямо в район глаз, отчего Малфой лишь раздраженно выдохнул. Гермиона перевела на Драко слегка затуманенный взгляд, надеясь, что ее щеки не покраснели от его изучающего взгляда. — Почему ты не ушел, когда все рассказал? — все же спросила она то, что зудело в голове последние три часа. — Сейчас или вообще? — поиграл светлыми бровями, отчего Гермиона все же улыбнулась. Это выглядело слишком комично. И он что, флиртует? — Сейчас. Драко вернулся обратно на свое место, положив голову на свои ладони, раскинув локти и прикрыл глаза, громко цокнул. И что происходит в его голове? — Дом меня угнетает, Гермиона, — быстро проговаривает он. — Лучше я проведу ночь тут, в этом лесу с тобой, чем в родной комнате. Поверь мне, там ад. С тобой… Но его серьезный тон заставил быстро прийти в себя. Стены семейного особняка приводят Драко в уныние и горечь. Так грустно осознавать, что все светлое, что там было, оказалось запятнано темной магией Лорда. — У нас все получится, — вдруг прохрипела она, смотря прямо в огонь. Эта вера была непоколебимой, даже несмотря на то, сколько потерь у них каждый день. Страх и ужас больше не сковывают, не парализуют, как раньше. Они словно закалились. Обросли броней. У них нет права думать, что они проиграют. Холод все же касается ее щек и рук, несмотря на пламя. По позвоночнику мигом пробегают мурашки, концентрируясь в районе затылка. Захотелось растереть руки. Но Драко оказался быстрее. Как он так быстро и тихо подобрался? Гермиона вздрогнула, когда парень перехватил ее ладонь и с осуждением произнес: — Ты же ледяная. Заболеешь, Грейнджер. Кто будет спасать наш чертов мир? — маггловские ругательства из его уст звучат слишком приятно. Но, если быть откровенным, холодно ей стало совсем не от циркулирующего прохладного ветра. Психосоматика играет с девушкой злую шутку. Драко растирает своими ладошками ее руки, цепляясь взглядом за каждый пальчик, даже не замечая, как участилось ее дыхание. Если бы он только поднял голову, то увидел это удивленное бордовое лицо с расширенными зрачками и приоткрытыми губами. Их жизни сейчас хрупки как никогда. Гермиона вдруг громко сглатывает вязкую слюну и прикрывает глаза, стараясь запомнить эти ощущения. Ведь… вдруг это больше не повторится? Как быстро, но нежно Малфой поглаживает ее руки, стараясь разогреть. Как наклоняется и дышит теплым паром. Как усмехается и что-то говорит ей, но все словно через воду. Она влипла. В полном дерьме. — Что ты будешь делать, когда война закончится? — неожиданно для самой себя, спросила Грейнджер, наконец, отмерев. Она слегка сжала его ладонь, когда он замер от этого вопроса. Драко поднял на нее свои серые глаза и покачал головой. — Я боюсь строить планы, — признался он и вернулся на свое место, замечая, что руки девушки снова теплые. Гермиона разочарованно поджала губы, теряя такой желанный телесный контакт. Но взгляд упал на свои же обветренные покрасневшие ладони. Ей так не хочется его терять. — Я тоже, — выдохнула она. — Но только это помогает мне просыпаться каждый день. Драко с удивлением хмыкнул. Вся его поза была напряженной. Словно он ждал от нее подвоха. — Я так и вижу, как спешу на лекции в Министерство, чтобы попасть к Невыразимцам. Покупаю перед учебой в той милой кофейне лавандовый или малиновый раф. Как приветствую своих друзей и коллег. Как влюбляюсь, — вдруг замерла на полуслове, резко переведя на него свой взгляд, но Драко лишь рассматривает носки своих дорогущих ботинок. — И выхожу замуж. Да, наверное, я бы действительно вышла замуж. Строила карьеру и путешествовала. С тобой. — Очень… приземленно, — кивнул он и впервые за вечер кинул в потухающий костер невербальное. Пламя снова возродилось, на несколько секунд превращаясь в аккорд малиновых и бордовых оттенков, на его языках словно затанцевали маленькие фигурки, обнимаясь друг с другом, отталкивая и притягивая, и в итоге сливаясь в одно. Как же Гермиона любила, когда он так колдовал. Разве это не романтично? Нет? Малиновое пламя считается не очень простым заклинанием, и его не изучают в Хогвартсе, но в некоторых старых учебниках библиотеки заклинание встречается весьма часто. Температура пламени на несколько секунд становится в несколько раз горячее обычного, окрашивая все свечением ягодного малинового цвета, отчего и пошло название, на кончиках огня появляются различные фигуры, тут уже все зависит от мыслей волшебника, и огонь снова становится обычным, но чуть теплее, постепенно приходя в норму. — Мне становится спокойно, когда я об этом думаю, — все же дополнила свой ответ. — Вокруг столько дерьма. — Не выражайся, — шикнул он, и легонько, только для вида, толкнул ее в плечо. Как-то даже по-братски. Обычно так всегда делает Рон, когда хочет пошутить. И это больно кольнуло. Ну, неужели ты не видишь, как я с ума по тебе схожу? — А то что? — с вызовом спросила она, сжимая ладони в кулаки, пытаясь держать марку. Она же ведь буквально сыпется перед ним, а раньше стояла стеной. Да какого Мерлина? — А то я не расскажу о том, о чем мечтаю сам. — О, ну ради такого, — Гермиона подносит руку к губам и имитирует, словно на уголке ее губ невидимая застежка. Она медленно провела рукой, словно закрыла молнию, а значит и свой рот. Затем игриво «оторвала» застежку и выкинула через спину. Мгновенно пожала плечами и показала пустые руки. Драко вдруг широко улыбнулся, но продолжал озадаченно смотреть на нее. — Гриффиндорцы все такие? Гермиона лишь что-то промычала, указывая рукой на «зашитый» рот. Однако, ее щеки неминуемо краснели, а в голове столько разных мыслей. Ну, и зачем я это сделала? Он подумает, что я дура! Аристократы же ведь не привыкли к такому юмору? Он вообще понял, что я имела в виду? Мерлина ради, пусть в меня сейчас упадет метеорит! Почему я не могу рядом с ним вести себя нормально? Почему всегда получается, какой-то испанский стыд? — Хорошо, — пропел он тихим голосом, соглашаясь с ней. — Я на самом деле знаю, что со мной будет, если победит Орден. Гермиона слегка сгорбилась, услышав «если». Это слово словно пощечина, а ты все еще не готов подставить вторую щеку. — Я при любых раскладах должен буду жениться и восстанавливать поместье. Выжить во всех судах и обязательно продолжить семейный бизнес. — И ты этого хочешь? Малфой лишь пожал плечами. — Меня всегда интересовал семейный бизнес. Мне внушали, как это важно продолжать нести наши ценности и следить за делом, которое было взращено очень много поколений назад. Я думал это не мое… Гермиона поджала под себя ноги. Он обязан жениться? — Но? — Но мне нравится копошиться в бумагах, нравится вести переговоры. И я в полном восторге, когда получается заполучить сделку. Гермиона как-то грустно улыбнулась, хоть в душе и разлилось что-то теплое и вязкое. Словно клиновый сироп на блинчики, которые мама делала ей каждую субботу до Хогвартса. — Это просто отлично. — Мне кажется, я вытянул счастливый билет, — на его щеках проступает легкий румянец, а Грейнджер мысленно уже вся сжалась. Она знает, что он скажет. Она, мать твою, точно знает, но так не хочет это слышать. — Родители договорились о браке именно с Асторией Гринграсс. Я о таком даже мечтать не смел. Конечно. Слухи о том, что Драко Малфой влюблен в младшую Гринграсс ходили по Хогвартсу давно. И тогда она на это не обращала внимания, так как сам Малфой ей был не интересен. Она лишь слышала от Джинни, что малышка Астория совсем не рада такому исходу и вообще влюблена в Блейза Забини — друга Драко. А Блейз, тем временем, пытался охмурить саму Джинни, но каждый раз получал отворот. Вот такая вот геометрическая фигура. Теперь туда влезла и сама Гермиона со своими непонятными, резко вспыхнувшими, чувствами, делая всю эту ситуацию только больше комичной. Драко уже признавался Гермионе, что любит Асторию. Что восхищается ей. И что только благодаря аристократки пошел в Орден. Именно Гринграсс так сильно повлияла на него, что парень рванул в сопротивление и до сих пор является активной его частью. Астория против устоев Пожирателей, дико любит магглов и вообще ненавидит разделение по крови. Драко таким образом решил доказать ей, что тоже изменился и понимает ее. Вот это действительно сильно. Романтично. Волшебно. Кто мог бы сделать нечто подобное ради Гермионы? Никто? Какая ирония. Но рассвет настигает их слишком быстро. Время с Драко летит незаметно. И пусть некоторые разговоры приносят только боль и разочарование, она и этому рада. Глупо, правда? Через время, когда он исчезнет, она снова будет себя ненавидеть, словно ей остается собирать только лишь объедки со стола Астории. Драко готов дать Гермионе только увлекательную беседу, о взаимности в чувствах не может быть и речи. Первые птицы запели свои песни, а значит скоро проснется Гарри. В последнее время Поттер стал очень раздражительным и это пугает. Птицы же особый будильник, который словно переключает в нем некий тумблер. Иногда кажется, что он готов проклясть парочку бедных созданий, лишь бы они перестали так кричать. А в этом лесу они именно кричат, кто-то визжит. Птицы таким образом отпугивают более крупных птиц. Всего лишь форма выживания. А у ребят сейчас всего лишь очередная миссия с новым крестражем. — Ты действительно так сильно ее любишь? — она спросила еле слышно, но Малфой расслышал. Он немного сжал губы. Холодок прошелся по рукам. — Сколько себя помню, Грейнджер. Это больно. В переносице противно затянуло, что означало только одно: ей хочется плакать. В районе солнечного сплетения все замерло и сжалось, не давая нормально вздохнуть, поэтому девушка только замерла, показывая парню свою самую обычную улыбку. — А она тебя? — уже более смелее. — Браки в таких семьях, как наша, редко бывают по-любви, — с печалью произнес он, словно наглотался грозового неба. Гермиона любила это сравнение. — Но мы хотя бы ладим. Она полюбит меня, но позже. Разочарование сдавливает ее шею, что хочется обнять себя двумя руками и зажмуриться. Как он может так? Он сделает несчастным себя и Асторию Гринграсс. — И ты готов быть с тем, кто тебя не любит и не факт, что полюбит? — немного с напором спросила она, видя, как он приоткрыл рот и снова закрыл его. — Это не правильно, Драко. Мы сражаемся за свободу. Будь с тем, кого ты любишь и кто полюбит тебя в ответ. Драко резко встал на ноги, плед исчез с насиженного места, а морщина на его переносице говорит лишь то, как он разозлился. Отлично, ты вывела его из себя. — Она полюбит меня, Грейнджер, — прошипел он, и поднял глаза к небу. — А что, если нет? — не сдается девушка, и поднимается следом, чувствуя наступающую свежесть леса и его росы. Волосы начинают немного пушится от влажности. — Ты не думал о таком? — Да какое тебе вообще дело? — вдруг рыкнул он, и Гермиона вздрогнула. Это первый раз после Хогвартса, когда Драко Малфой смотрит на нее с раздражением. Или даже… пренебрежением. Вау. Что-то ноющее прямо в груди начинает царапаться. А теперь еще и вгрызаться в плоть, лишь бы доставить девушки как можно больше боли. Это невозможно удержать в себе, поэтому легкая, почти незаметная пелена слез, бросается ему в глаза. Вот же гадство. — Я, — вдруг проговаривает он и делает шаг вперед, но Гермиона делает шаг назад. Он замирает с протянутой рукой, разочарованно кивая самому себе. — Не хотел тебя обидеть. Просто меня это и самого беспокоит, а ты словно… нажала на больную рану. Гермиона кивнула. Астория больная рана. А Гермиона просто подушка для его слез. — Я понимаю, — вздохнула Грейнджер, обнимая себя руками. — Мне пора в палатку. Сейчас время Гарри дежурить. Он бы хотел обнять ее на прощание, ведь неизвестно встретятся они вновь или нет, идет война, но ведьма так быстро проскользнула в бежевое нечто, что Малфой заметил только удаляющиеся пятки ее ботинок. Драко с тоской посмотрел на то место, где сидела Гермиона. Он обидел ее? Сказал, что-то обидное, кроме грубого тона? Раньше Малфой не замечал, что ее можно так легко… задеть? Нет, ему нет оправдания, просто обычно Грейнджер всегда зеркалила. А сейчас… просто ушла.

***

Гарри действительно уже не спит. — Доброе утро? — звучит, как вопрос из ее уст. Грейнджер даже остановилась посреди палатки, замечая копошения друга. Добрый, но изучающий ее взгляд Поттера, словно самый мощный в мире сканер. Гарри всегда знает, что на ее душе. Это и радует и пугает одновременно. — Вы ссорились, — просто произнес он, натягивая на себя серую кофту. Ведьма лишь пожала плечами. — Ничего нового между мной и Малфоем. Это норма, — попыталась улыбнуться, хоть на душе скребутся гиппогрифы. Гарри лишь покачал головой и подошел в Гермионе, краем глаза поглядывая, не проснулся ли Рон. — Тебе стоит признаться ему, Гермиона, — выдыхает шепотом, чтобы услышала только она. В горле резко пересохло, а в груди, что-то упало. Тяжелое и увесистое. Размером с рояль. — Не понимаю… — одними губами. — Признайся ему в своих чувствах, глупышка. Идет война, мы не знаем, что будет завтра, а ты играешь в одни ворота. Когда он узнает… — То больше не заговорит со мной, Гарри, — чуть громче, чем хотела, произнесла Гермиона, еще ближе подходя к другу. — Это не так. Он хотя бы должен понять, что есть ты. — Если он этого не понял раньше, то зачем мне это все? Гарри тяжело вздохнул. — Иногда самое очевидное — самое сокрытое. — Какой бред, — шикнула она, отворачиваясь. Гарри развернул к себе девушку, замечая, как в уголках глаз собираются непрошеные слезы. Черт, эта ее влюбленность ударяет по ним слишком сильно. Как бы ни было, Гарри переживает за Гермиону. И ему тяжело, когда она страдает. — Нет, Гермиона, я серьезно. Как только он поймет, что интересен тебе, он… — Присмотрится ко мне? — почти истерично спросила Грейнджер, но резко одернула себя. — А может и так, — согласился с ней Гарри. — За то ты попробовала, а не пустила все дракклу под хвост. Почему ты не хочешь бороться за него? Гермиона лишь облизнула свои пересохшие губы и устало обняла друга, чувствуя его родное тепло. Эти братские объятия сейчас единственное, что может успокоить ее. И так было всегда. — Потому что я не Астория Гринграсс, Гарри, не Астория Гринграсс.