Natural blues

Ooh, Lord, my trouble so hard

Don't nobody know my trouble but God

— Можно? Он отдается глухим стуком костяшек по дереву, темным пятном на темной стене, приступом внезапной кратковременной паники и вкусом крови из прикушенной щеки. Он трет трёхдневную щетину, уставшие глаза и задубевшие на морском ветру руки. Выглядит в целом неважно, екает чем-то мимолетно возникшим где-то в душе, как выстрел или ровный удар в затекшую челюсть. Подается вперёд, раскачиваясь из стороны в сторону, ожидая, что физика его тела сделает всё за него. Сама повалит его к чужим ногам, чтобы легче было потом оправдываться перед собой на собственном беспристрастном суде морали. Делает шаг. Второй. Весь из себя, как задачка из учебника по внутренним болезням. Стартовая боль. Не в суставе, а где-то на языке, который никак не повернется, зажатый с силой ровным рядом белых зубов и кулаком в районе сердца. — Проходи. Время застывает где-то вместе с его последним шагом, отдаваясь в реальности скрипом сгнивших половиц под массивными подошвами. Он растекается взглядом по чужому уставшему лицу, укладываясь собственным беспокойством в отражение чужих морщин на его лице. Мозг снова подаёт сигналы. Он хочет коснуться, он хочет добраться, дотянуться. Очередной электрический импульс, скачущий между перехватами миелиновой оболочки, только и всего, но мозг снова делает из него его новый смысл жизни. Всего в одном касании до него. — Будешь? Ему тянут портсигар, сжимая пальцами потёртые металлические края, он берет на ощупь, прикрывая глаза, натыкаясь холодными пальцами на теплую кожу чужой кисти. Всего момент, он дернет руку, а пока… А пока так чертовски хочется переплести их пальцы вместе, забирая чужое тепло себе в уплату за беспокойство собственного сердца, что мечется в грудной клетке, ударяясь куда-то в солнечное сплетение с каждым новым толчком, отбирая ещё кубометр воздушного пространства, в котором ему итак не надышаться. Всего момент, пока он наклоняется ближе, хлопая ресницами возле пламени зажигалки и смотря в чужие глаза через толстые стекла круглых очков. Всего момент, и эта пытка обязательно кончится, а пока горло обжигает дым и обида, подступаяющая тошнотой к горлу и слезами к глазам. Потому что его глаза напротив цвета дождливого неба над морской гладью перед бурей, которая унесет жизни десятков моряков. Цвета чешуи тысячи русалок, что убьют сотни неверных мужчин, похоронив их в глубине морских вод за маленький сохранённый мертвым телом секрет. Потому что его дыхание на дрожащих пальцах отдает теплом костра, который разжигал отец ночью после удачной рыбалки. Потому что морщины вокруг его глаз разбегаются лучами солнца, на которое невозможно смотреть, и ты прикрываешь глаза, позволяя ему плясать яркими рыжими пятнами под тонкой кожей век. Потому что он пахнет морской солью. Неосторожным шепотом, брошенным на прощание в сгорбленную спину собеседника, которого ты только что с упоением целовал, собирая слезы большими пальцами. Бензином, разлитым по палубе корабля, у которого не осталось шансов, и капитану придется пойти на дно вместе с ним. Жаром кожи, прижатой к коже в изнеможении и мольбе, когда рот открывается в оглушительно немом стоне. Кровью с коленей, разбитых в отчаянной молитве Деве Марии, сорванной с сухих побледневших губ в святых стенах. Запретом. Очередным провалом. Неуправляемым стихийным бедствием. Апокалипсисом. Любовью. — Если завтра нас с тобой похоронят? Любовью. Потому что он ощущается любовью. Поцелуем в золотистые завитки у виска над дужкой очков. Дымом, выдохнутым в чужие губы с тихим болезненным стоном. Рукой, сжатой в чужой крепкой горячей руке. Щекой, прижатой к крепкому бедру. Зубами, сомкнутыми на острой линии челюсти. Слезой, бегущей вниз по впалой щеке от очередного влажного поцелуя в шею. Жизнью, которая будет до и после смерти. Домом. Фигурой матери в бешеной веренице событий. Частью. Целым. Пазлом. Последним желанием. Всем смыслом существования.