Лето.

Лето в своих объятиях скрутило, сжало – ни дернуться, ни сбежать. Обволокло облаками-полосками, небом чистым придавило. Москва летом текла и плавилась, только парки спасали. Козырев не по тропинкам шел, по бурелому, абсолютно бездумно, стремясь то ли заблудиться, то ли наебнуться в какую-нибудь канаву. Изнутри давило – подвешенностью и не отрефлексированными шестью днями. Шестью годами. Жизнью этой блядской не отрефлексированной. Нужно было по правильному – сесть на обшарпанную скамеечку где-нибудь в самой глуши и с самого начала, в полголоса, неспеша, все выстроить. Тезисно, логически, с аргументацией и психологическими портретами. Пытался, в первый раз кровь из разодранных пальцев неприятно начала щекотать ладони. Во второй – затрясло и сорвало с места, сначала шагом, а сейчас каким-то полубегом. Все путалось, треск веток под ногами с булькающим торфом болота, птичье пересвистывание со смехом редким, но искренним. В голове стояло то картинками, то голосами, то запахами. Женя лунником пах. Цветами люди не пахнут, это Козырев умом понимал, но. Лунником пахли ночной ботанический и останкинский, по которым они вчера до рассвета бродили. А значит и Женя. Сейчас он, наверняка, уже пах чем-то другим, аэропортом, может, или солнцем, или зеленью выгоревшей, что там у них в Ростове еще есть. Но останется, навсегда теперь, в голове именно эта ассоциация. Он вычитал где-то, что самые стойкие воспоминания – это запахи. А лунник пах совершенно одуряюще. И горько-кисло, и приторно, и стойко так, сначала еле-уловимо, а потом все сильнее, аж блевать хотелось. Похоже так, с ума сойти. В 86’м черемухой Женя пах. И потом все шесть лет между – тоже. Зацвела она как раз на вторую неделю беготни их по трупам, и холодом Козырева пробрало могильным – не должен человек адекватный такое чувствовать. Такое, что на буднично-вежливое предложение коллеги переночевать приходилось врать и отшучиваться. А что было еще сказать? «Извини, Жень, мне из твоей квартиры два пути – либо в тюрьму, либо в психушку, на вечер другие планы были» Жень, блять. Какой к черту Женя? Евгений Астафьевич, или как его по батюшке, Боков, следователь по особо важным делам прокуратуры РСФСР. Теперь уже РФ. Козырев споткнулся. Проехался по молодой траве, дернины зачерпнул, выругался. Ладони засаднило, примерно такое же ощущение было за грудиной. Решил не вставать пока, отдышаться. Валера всегда думал, что это нихуя не про него. У него – двадцать лет несчастливой семейной жизни, стабильная работа, стабильная бессонница и стабильно не работающие лекарства от нее – пара таблеток амитала. В крайнем случае - бутылка водки. Квартира добротная, сын, дача. Как на до и после все распалось. Понеслось без остановки – ночевки в отделении, спирт с кофе на завтрак, беготня по лесам и болотам, амбулатории огромные и светлые, стационары грязные и темные, горы трупов, море крови, боли чужой и своей. И как сон все, что до было. Серый, пыльный, полузабытый сон. Друзей никогда не было близких, да и не нужны были они, все книжками и коллегами закрывалось, разговорами с насильниками и убийцами шлифовалось. А тут будто щелкнуло, в пирамидке потребностей ступень новая появилась. На сороковом-то году, как же. Хотелось, до одури, всю чужую жизнь узнать, свою рассказать, улыбаться заставить, обнимать при встрече, смотреть долго, и чтоб на тебя смотрели, шутки чтоб общие и вообще все общее, гори и радости. Получалось только умные вещи иногда говорить. Главврача шантажировать. Убийство не давать на душу взять. Не идеально, но как умел. Женя- Евгений Боков тогда чуть улыбался, кивал, но чаще что-то издевательски-болезненное кидал и к делу возвращался. Этого Козыреву с лихвой хватало на оставшийся день. Как Лаваля поймали, рухнуло все окончательно. В голове, на сердце, в деле – но и хуй бы с ним. Потому что лучше любых статей научных мальчик этот собой все объяснил. И что Валера на самом деле чувствовал, чего именно хотел, и как это называлось в уголовном кодексе, как он теперь назывался, и что за это полагалось – тоже. Ему бы все это да лет двадцать, ну хотя бы пятнадцать назад. Он бы, может, и сказал. По дурости, под шафе, с остатками максимализма юношеского, ни на что не надеясь, но сказал. Стихи эти дурацкие, которые, оказалось, тоже про него были, не из головы гнал, а записывал и читал. Трезвым - жене, во хмелю - Жене. Цветов нарвал бы и притащил прям в участок, в вазу на чужой стол взгромоздил, всей этой черемухи с лунником, сирени еще может. Сейчас-то только дышал глубоко-глубоко и жадно, только запоминал. Если бы ему не сорок, а тридцать. Девять, тридцать с большим-большим хвостиком было. Если бы Же- Евгению Бокову было хотя бы тридцать, а не двадцать. Девять, двадцать с большим-большим хвостиком. Он бы сказал, точно, разница в девять лет пугала не так, как в одиннадцать. Это были бы почти равные тридцать. А не вполовину скакнувшие двадцать и сорок. А теперь все, поздно было. Время, может и то, а сам он уже не тот. И Ж- следователь по особо тяжким делам РФ – тоже. Козырев наконец поднялся. Как будто полегчало. В прошлый раз его пришлось вырывать с корнем, как сережку с уха сына, в прошлый раз понадобилось чуть меньше года, два запоя длиной в неделю, случайно-неслучайный передоз горсткой своих и чего-то из ассортимента жены. В этот раз шло как будто легче. Нет, купить билеты, или послать телеграмму, позвонить на худой конец – хотелось все так же, может сильнее даже. Но это ведь и суток не прошло. Паутина в лицо лезла, невидимыми лапками цепляла. И противно, и приятно, по-домашнему так, будто лес отпускать не хотел, обнимал напоследок. Остаться уговаривал, на день еще хотя бы. На ночь. Черемшой под ногами шуршал, с мыслями собирался, лопухом вздыхал, начинал-начинал, да не договаривал. Пожаров летних боялся. А впереди уже виднелся асфальт.