Рехнулся!

Был холодный март, небо-бирюза — то ли им дышать, то ли в нём тонуть. Ты пришёл с улыбкой в шальных глазах — я с того момента иду ко дну. У тебя сто тысяч морей и звёзд на ладони — вот, подходи, смотри. У меня — невысказанный вопрос и три слова: «я...» Ты не любишь их. Мы с тобой играем в одну игру: как я долго их не скажу тебе. Триста и тринадцать дней я не говорю — в общем, это всё из моих побед... Элиот

      Я увидел его и рехнулся! Сразу же! Будто подкинуло над стулом. Словно удар молнии прошиб через всё тело. Он вошёл в аудиторию, мазнул незаинтересованно взглядом по всем присутствующим и сел на первое попавшееся свободное место, наискосок от меня — очень удобно для вглядывания. Моего, ясно дело. Дурацкая флисовая рубашка в клеточку — терпеть не могу, мятая вся как из одного места и сивая, будто стиранная-застиранная миллион раз. Да ещё и заправлена в джинсы! На ногах гады. Не гриндерсы-мартинсы, а именно гады! Бомжара, короче, какой-то! Но, мать моя женщина, что за фигура и волосы, и мордашка — высоченный, весь ладный, жопа-орех, чернющие лохмы и вьются на кончиках, глазищи на пол-лица — ну анимешка! «Моя будет анимешка», — подумал я тут же. Вот так вот враз — мой, и всё! И похер, что как бомжара и наверняка задрот первостепенный — это всё исправимо.       Эххх... знал бы я во что лезу!       В общем, так вот и вышло. Я совершенно рехнулся на Лёньке. На Леониде! Да-да, как, мать его, царь Спартанский. Или Лео, или Леон. В общем, царь, как ни крути, хоть Спарты, хоть прайда, хоть нашего душного истискфака и моего сердца, конечно, теперь. Перевёлся красавец мой на наш третий курс, как потом выяснилось, с аналогичного, но из своих хуимяг. Я не запомнил откуда. Так ли важно, из каких вод вышел этот богический идеал. Главное, что он учился отлично и стал диковинкой и новинкой для всех. За три года коллектив наш умялся с тридцати человек до восемнадцати — самых стойких и решительно вознамерившихся нести прекрасное в массы. Как смеялся часто надо мной брат — «Экскурсовод Томин». Да и пускай, главное — интересно, нетривиально, несложно, и диплом будет. У меня отличная память, а в нашем деле самое главное хорошо запоминать имена, даты, последовательность событий, и если б я не был таким ленивым ослом, то тоже, как и Леон, учился бы безупречно... Но... Мне только исполнилось двадцать, и я хотел всё, всех, везде и всегда. Жизнь прекрасна! Была...       Пока не появился мой истязатель!       Так вот, я отвлёкся, коллектив наш давно сформировался, оброс своим мясом: все роли были распределены — староста, кучка заучек, пяток зазнаек, социально испорченных родительскими деньгами, пара веселух-первых-красавиц и с пяток нормальных парней — я среди них и, наверное, самый, в хорошем смысле, отбитый. Дружные, мирные, приятные мы во всех смыслах студенты. Почти золото. Читай, молодёжь, но без ложек во рту, вольно взрощенные на «Элите» и «Воспитании» и прочей муре, к нашим реалиям не имеющей отношенья, но всё же посеявшей в юных умах дух вседозволенности и свободы. Общество мёртвых поэтов! Искусство! Дарк академия! И мы — короли этого тёмного мира! Пьянки, дискуссии, обсуждения, клубы, да-да, и книжные тоже, хотя больше те, где танцуют и жмутся друг к дружке под Липу. Так вот, все мы, сплочённые и соскучившиеся друг по другу за лето, налетели на НОВЕНЬКОГО! Это ж событие. В планах были, разумеется, посиделки. И едва препод дал сигнал отступленья, мы все быстрой рекой хлынули во двор универа обсуждать планы и, конечно, терзать НОВЕНЬКОГО!       Первой в атаку пошла Ксюня. Ну кто же ещё!       — Ты — вылитый Шаламе! — выдала наша дива, и я навострил быстро уши.       — Если б я получал по полтосу за каждый раз... — услышал я впервые голос моей анимешки!       О-о-о-о-о! Вот это голос! Хриплый, низкий, глаза бесячие сразу и с такой надменной хитрожопенькой поволокой. Отбрил! Мой курсант в штанах сразу приободрился. Ну, раз так с разворота Ксю отбрил — значит, живём! Ксю-то местная Тейлор Свифт: одни ноги и лисьи повадки — красотка! Если бы я был по девочкам, то она точно была бы мой личный топ-3!       — Ты пойдёшь с нами к Баксу? Познакомимся там... — это наш староста Женька вышел на первый план. К Баксу зовёт — это значит ко мне. Бакс (имя затерялось в анналах) — мой сосед по боксу в общаге, мы часто устраиваем с ним попойки и прочие культурные мероприятия, для сближения и интеллектуальных бесед, разумеется, а не то, что все там подумали. Хотя кого я обманываю?..       — Скидываетесь? — уточнил Леонид, Женька наш закивал, и началась кутерьма нехитрых решений — кто что будет, сколько берём, что пожрать и прочая канитель.       Я, как хозяин хаты, пошёл вперёд — моя поляна, а значит, я не плачу априори, но подготовить берлогу к нашествию нужно, а то я толком-то и чемодан не разобрал, хотя, уже если честно, неделю как заселился. Бакс ожидаемо бакланил у себя и на мой ор, что ща все наши подвалят, опять же ожидаемо гаркнул: «Мне похуй!». В целом Бакс нам и не нужен особо, разве что его гитара и стаканы, сам-то он обычно так, для мебели, он же у нас не интеллектуал, а всего-то социолог-психолог — мутная какая-то специальность. Но хорош Бакс тем, что всегда готов тусить, не против шума-гама и, считай, третий год мы с ним душа в душу в одном бараке трёмся — притерпелись уже, как родня.       Пока наши гурьбой ходили за провизией-бухлишком, я привёл в удобоваримый вид своё жилище, разгрёб шмотьё и стол расчистил, застелил постель и вышел в общую кухню сполоснуть Баксовы стаканы, в половине из которых, видимо, намечалась новая форма жизни. В коридоре встретил Леонида. Удивился.       — Ты тоже, что ль, в общаге?       — Да, в конце кишки, — мотнул он головой в дальний край почти бесконечного синего коридора.       — Значит, соседи, — улыбнулся я, натыкаясь на совершенно пустой взгляд, отсутствие какой-либо реакции и мимики вообще. — Э-э-э-эммм... так ты придёшь? — потряс я в воздухе стаканами. — Комната триста восемь, — округлил я до смешного глаза и, не зная, что ещё сказать, отчалил дальше в кухню. Странный он какой-то... Но красивый, падла, слов нет. Так и облизал бы... Да всего! Но такие обычно не по этой части. Ну, в смысле, не по сексу. Даже если и предположить, что он как я, то и в этом случае вряд ли бог любви. Заучка с виду и немного будто панк, или хрен знает кто, но точно не тусовщик — нет в нём лёгкости и лоска... Но красивый, да. Хотя, как говорила бабуля, с лица воды не пить.       Воды мы в тот вечер не пили ни с лица, ни из чего вообще, а вот рома с колой и мартини — из всего, что было. Поначалу все болтали о себе, о лете, смеялись и шутили, вспоминали сессию последнюю неблагим словом, а потом переключились, как всегда, на темы более глубокие: мы же все искусствоведы и историки, ну, в перспективе, горячо спорить о чём-то эфемерном и отвлечённом — наш конек, причём спорить порой до хрипоты и ощущения собственного превосходства. Разбились по углам и кто во что горазд, прерывались только на эпические перекуры и по новой в риторическую схватку.       Всё это буйство разношёрстных нарративов прервал внезапный перебор гитары.       А надо сказать, что все эти последние часы новенький лихо так отсиживался в уголке, постреливал глазами бархатными будто в пустоту, иногда я видел, что, прислушавшись к чьему-то разговору, надменно хмыкал, и лицо его пересекала чуть кривая тонкая улыбка, от вида которой мне одновременно становилось и холодно, и жарко. Холодно в душе, жарко в штанах. Вид у Леонида гадский, но при этом совершенно неприлично сексуальный. Пара наших див вокруг него так и вили́сь весь вечер: «Хочешь то, а хочешь это, на колбаску, чокнемся за знакомство», — брови Леонида очень красочно-красноречиво гнулись высокомерной и заносчивой дугой, и уже спустя часик-другой от него отстали, предоставив самому себе. Не скажу, что с виду Леонид был этим опечален.       И вот в самый разгар горячих споров и бесед отнюдь не приземлённых он неспешно тянется к гитаре — я глазами то и дело зыркал в его сторону и просёк, что сейчас будут, видно, музыкальные изыски. Мысленно воздел глаза я к бессердечным небесам. Вот что-что, а песни под гитару я не любил. Ну, во-первых, медведь мне на ухо так знатно наступил, что подпевать срамно, а самому пытаться — даже негуманно. А, во-вторых, обычный вот репертуар для этих излияний — совершенно не моя трава. Все эти вечные «Кино», «Алисы», «ДДТ», «КиШи» и прочий говнорок! Ну извините, не люблю я и считаю лоховством.       Леонид, не обращая никакого внимания на окружение, взял несколько умелых аккордов, чем, конечно, привлек к себе разгорячённые спорами и алкоголем лица — все как по команде посмотрели в его сторону и примолкли. Леонид глянул из-под свисавшей к носу чёлки-кудельки, улыбнулся самым краешком своих сволочных губ и заиграл. Заиграл такое, что я от неожиданности даже поперхнулся. «Creep»! Обожаю «Radiohead»! Голос у новенького был на удивление высокий, но на песню ложился почти идеально. Девчонки сразу прибалдели, стали подпискивать, да даже я своим медведем подпел. Пьяный уже, что тут скажешь. Леонид пел потом ещё что-то и всё такое же стильное и на английском, а я то и дело незаметно косил в его сторону кривеньким глазом. Любовался. Ну краш же! И внешка, и голос, и даже шмот его перестал мне видеться бомжевато-панковым. Мне казалось, что я не палюсь, что для всех, и главное — для Леонида, увлечённо беседую с Женькой. Но, видно, тут ключевое слово «казалось», потому что, как раз в разгар нашего с Евгением обсужденья того, как нелепо было унижение царя Приама перед Ахиллом, впрочем, честно скажу, обсужденье уже медленно скатывалось к шуткам а-ля «А если греческий салат уже не свежий, его можно именовать древнегреческим?», так вот, в самый изюм этого нелепого разговора, беседы о великом ахейце, Леонид резко встал, бережно отложил гитару и подошёл ко мне, прямо вырос, можно сказать, передо мной.       — Выйдем? — негромко сказал он, покручивая между длинных пальцев зажигалку.       Не скажу, что я не струхнул... Я не трус, если что, но тут и алкоголь, и то, что я точно совершенно поехал на Леониде вот так разом и без разгона, в общем, глаза мои, видимо, округлились очень художественно, и Леонид добавил уже тише и мягче:       — Покурим? — и у меня отлегло малость, я проехался взглядом по сивой рубахе, по пряжке ремня, быстро отвёл глаза от его паха и встал. Чего ж не покурить, раз приглашают.       Курилка у нас была возле кухни. Ну, точнее, курить-то вообще нельзя было нигде, но возле кухни был закуток, который давно все облюбовали, а смиренные, дай бог здоровья, коменды, закрывали глаза на этот островок злостного нарушения порядка. Закуток маленький. Окно, подоконник, банка с хабцами, расстояние метр на метр, не больше.       Я запрыгнул на подоконник, болтая беспечно-наигранно новенькими конверсами, прикурил сигарету, затянулся со вкусом, так что аж повело малость — перебрал точно я рома сегодня — и красиво выпустил дым, сделав пару колечек.       Леонид встал напротив, опёрся о стену и смотрел на меня, как мне казалось, будто на идиота.       — Хорошо получается, — это он про то, как я колец напускал, и я, красуясь, продолжил пощёлкивать челюстью, выпуская из себя бесконечное «О-о-о-о-о...»       — Туса надолго? — прикурив, спросил Леонид.       — Да как пойдёт, — пожал я плечами, мне было с ним и кайфово вот так сидеть, и неловко. — Скоро те, кто на метро едут, отчалят. Останутся наши, общажные. Как-то так.       — То есть ещё часа два? — красиво взметнулась тёмная бровь, и глаза так прищурились, будто словили случайно дымок.       — Да, наверно... — хмыкнул я. Что за допрос?       — Подготовиться успеешь? — не меняя ни позы, ни интонации, спросил Леонид, и я так и застыл... ну, то есть мне показалось или...       — К чему? — сипло переспросил я, ощущая вдруг холодок по загривку — страх, предвкушение, азарт.       Леонид склонил голову набок, вперился в меня прямым взглядом, и уголок его губ с зажатой между ними сигаретой чуть поехал вверх, как у лиса, лукаво-плотоядно.       Ступор. Так можно описать мое состояние. Сейчас вот приму желаемое за действительное — и кабзда. Не то чтоб я был в шкафу, вот уж нет, но и с транспарантами не ходил. Да и Леонид — человек новый... кто его знает?..       — Уточни... — хрипло добавил я и совершенно дебильно сглотнул дыма и поперхнулся, из глаз тут же брызнули слёзы.       — Впечатлительный-то какой, — рассмеялся Леонид, и смех мне его очень понравился, а ещё больше понравилась его улыбка, широкая, тоже хитрющая, но при этом располагающая. — Так успеешь? — уже улыбаясь, буравил он меня взглядом, и я на свой страх и риск кивнул и просипел сквозь приступ сигаретного кашля:       — Не вопрос.       Вернулся я с перекура один и совсем захмелевший, рехнувшийся окончательно, весь в своих мыслях и ожиданиях, а спустя час стал всех разгонять, сославшись на полную невменяемость и усталость. Нехорошо, конечно, обламывать друганов, тем более, что некоторые явно хотели продолжить веселье, но... Перспективы были такие, что даже визит минотавра меня бы не удержал, не отвлёк, не ошарашил сильнее, чем я уже был ошарашен. Подстава или везенье?! Узнать хотелось до дрожи! Со мной никогда ничего такого вот не случалось. Отношения были и разовые, и не сильно надолго, но вот чтоб так — с пол-оборота и в дамки, без предварительных хороводов, присматриваний, переписок?! Да ещё так смело, нагло и с полной уверенностью. Подкат из подкатов! Если это, конечно, подкат. А то, может, я всё-таки неверно истолковал, и сейчас он подрулит со мной Эсхила на пару читать или без свидетелей лицо мне подкорректирует... Но отступать как-то тупо и не по-мужски. Была не была. Идущие на смерть, в общем, и прочая поебень!..       Бакс храпел мирно за стенкой, из его комнаты доносилось лёгкое техно — он всегда спал под музыку, я со временем тоже привык. Двери в бокс я не стал закрывать — и так нужды не было никогда, но сегодня намеренно, разумеется, не запер ни комнату, ни входную. Промылся как агнец. Вымылся. Без острой нужды, но побрился. От душа и нервов, разумеется, протрезвел почти, хотя легкая эйфория присутствовала, но будто и не от алкоголя уже, а от предвкушения и куража.       Назначенный час приближался, чиркнуло стрелкой двенадцать, я лёг в постель. Думал вначале вообще голым остаться, но потом всё же трусливо предположил, а ну как всё-таки я ошибся... да мало ли что, а я тут лежу такой без труханов, и в итоге надел их, не велика преграда, но всё же не так откровенно.       Потряхивало. Я думал о всяком. Предполагал, как и что... Какой он может быть, Леонид этот анимешный. Самоуверенности ему точно не занимать, и это... так возбуждало, сносило просто от одной мысли! Я раз за разом прокручивал в голове, как он ко мне подошёл, что сказал, как смотрел!!! И это было отпадно! От всех этих мыслей тело моё приятно томилось, мелькнула даже шальная идея вздрочнуть, но я решил ещё подождать, а то как-то неловко бы вышло, причём при любом из раскладов. В общем, я думал о сладком, о чём-то абстрактном, но пошлом, о том, что я очень люблю сосать и хотел бы узнать какой на вкус наш новенький Леонид. Короче, к моменту, когда я услышал, что дверь в бокс открылась, а секундою позже увидел уже в проёме своей комнаты Леонида, я был на взводе и готов абсолютно на всё!       — Умный, красивый, послушный... — тихо сказал Леонид, прикрывая за собой дверь и запирая её на задвижку. — Мне нужно что-то ещё знать о тебе? — улыбнулся он той самой хитрющей улыбкой, и у меня по загривку побежали мурашки, а на кончиках пальцев будто скопились крошечные электрические разряды.       — Меня зовут Миша, — приглушённо рассмеялся я, вспомнив, что мы, кажется, даже и не представились толком друг другу.       — Прекрасный повод для знакомства, — присел на край кровати Леонид и протянул мне бумажный пакет. — Я тут кое-что принёс.       Я растерянно взял сверток и заглянул внутрь — смазка, упаковка презиков и... баллон сливок!       — Я подумал, ты из тех, кто любит всякое такое. Романтику, — он усмехнулся и мазнул взглядом по моей комнате. — Удивлён, что нет свечей.       Издевается, зараза, чувствует свое преимущество, похоже. Хотя... кого мы будем обманывать, он точно вёл.       — Сливки я люблю только если внутрь, — повертел я в руке баллон.       — При желании можно и внутрь, — рассмеялся тихо Леонид, и я прыснул тоже.       — Нет, спасибо, — отбросил я дурацкие сливки на кровать подальше.       Мы замерли — глаза в глаза, он ещё полностью одетый, я — почти нагой, темно, за стенкой тихий бит, я облизнул нервно губы и... Леонид меня поцеловал. Склонился и игриво вначале кончиком языка провёл мне по губам, а потом прижался жарким ртом, ворвался языком, дыханием, сухостью своих губ, их нежностью, неожиданным или ожидаемым напором. Я, не отвлекаясь от поцелуя, стал поспешно расстёгивать на нём рубашку, он прытко стал раскрывать на себе брюки, успевая целовать, прикусывать мне губы, шею. Тело Леонида было как и весь он — острое, сухое, жилистое, не качок, но аккуратный рельеф мышц угадывался под моими пальцами, мягкая дорожка волос от живота и ниже, я просунул руку ему в бельё, и он шумно вдохнул, прижался резко и порывисто потёрся об меня.       — Я в тебе не ошибся... — проурчал он мне куда-то в шею, прикусывая кожу до мурашек.       — Как и я — в тебе... — выгнулся я навстречу его телу — хотелось ближе, кожа к коже — скинул одеяло, Леонид сбросил остатки одежды, навалился, и я нетерпеливо застонал — было охуенно!       И охуенно было ещё несколько часов — Леон был страстным, мощным, осторожным, но в то же время, очевидно, тоже на взводе, перевозбуждён, и первый раз вышел быстрым, лёгким, потным и горячим — мы сгорали оба, несдержанно стонали, позабыв про Бакса, наплевав на всё вокруг. Меня давно, если не никогда, не объезжали так лихо, быстро, сильно, но и нежно, не забыв про мои нужды, не сбиваясь с ритма, не останавливаясь, не оттягивая главное. Я кончил словно после безупречной дрочки, когда все составляющие на местах, и ты точно знаешь, что, как и где надо потрогать, на что посмотреть, когда поддать жару, когда замедлить прыть. Безупречный трах! А с учётом того, что это был наш первый раз — то беспрецедентный! Леон скинул резинку и лёг рядом, уткнулся мне в плечо, поцеловал его и блаженно растянулся, закинув руки за голову.       — Курить хочу, — сладко прикрыв глаза, прошептал он.       — А я — сосать, — весело хохотнул я.       — После перекура, — игриво укусил меня снова в плечо Леон, и... да, я разрешил ему курить у себя в комнате, а потом так звонко-бойко отсосал ему, что сам не ожидал от себя такого мастерства — не иначе вдохновение нашло. Член у него классный — не огромный и не мелкий, ровно как мне нужно было, обожаю эту тяжесть на языке, это ощущенье власти и то чувство, когда понимаешь, что он вот-вот, вот сейчас, кончит. М-м-м-м — восторг! А потом он трахнул меня ещё разок, но уже помедленней и, как говорят, с оттяжкой. Творил во мне всякие чудеса вначале пальцами, потом даже языком, потом членом, крутил меня то так, то этак, под конец, будто знал, как я люблю, немного грубо прихватил за волосы и засадил почти до искр из глаз — я хрипел и вился под ним, и кончал, кончал, кончал! По итогу выжатый, заезженный, растянутый, удовлетворённый как никогда, я был готов признать, что это был мой лучший секс! И что Леон — определённо не просто краш, а секс-машина с самыми прекрасными губами и бесстыжим языком. После мы ещё примерно с полчаса просто сосались, лёжа в обнимку, он преступно задымил мне всю комнату, весело и пошло шутил, ласкал лениво мои яйца, прочитал мне наизусть какое-то стихотворение на арамейском и ближе к рассвету ушёл, чмокнув меня на прощанье в нос и сказав:       — До завтра.       — До сегодня, — улыбаясь как чеширский кот, поправил я его, и он, прищёлкнув пальцами, согласился — в девять у нас пара по античке.       Так и началось это безумие.       В то утро я проспал, конечно. Плохой знак начинать год с опоздания, но для себя самого я делал скидку на ошеломительные события прошедшей ночи. Я их смаковал всё время, пока собирался-умывался, думал, что сказать, когда его увижу, как себя вести? Влетел в аудиторию я на двадцать минут позже назначенного, препод снисходительно дозволил мне войти, и я, мазнув взглядом по рядам, увидел, что Леон, с виду свежий как огурчик, сидит на галёрке и пишет что-то. Пробираться по рядам к нему я, разумеется, не стал, и так удостоился саркастичного высказывания от профессора — не буди лихо.       Лекция прошла спокойно, я витал безбожно в облаках, вычерчивая круги на полях тетради и пару раз выводя бездумно: «Л Е О!» В перерыве все ломанулись кто в курилку, кто в столовку, я брёл по коридору, как дурак выглядывая из толпы голов одну-единственную — чернокудрую лохматую башку. Башки нигде видно не было, и я наугад пошёл в курилку — не ошибся. Стоял Леон с каким-то парнем возле чахлого деревца, и они что-то явно горячо обсуждали. Я прикурил и встал в сторонке, но не скрывая интереса стал смотреть — ну а что? В конце концов, не тривиальное событие случилось! Для меня, по крайней мере – точно, и я не собирался делать вид, что всё иначе. Леон заметил меня и просто кивнул, я кивнул в ответ. Белая футболка так красиво облепляла его руки, волосы в беспорядке, джинсы сиво-мятые, драный рюкзак, в пальцах гуляет сигарета...       Ох уж эти пальцы. Даже под ложечкой засосало. Я стал вертеть в голове всякий нелепый бред: «Твой папа случайно не боксёр? Тогда почему ты такой сногсшибательный?!» и: «Я вижу, что боги дали тебе всё... Кроме моего номера!» Ну, то есть, вы понимаете, да, степень моего идиотизма в тот момент!       Леон докурил, простился с парнем, с которым говорил, и, проходя мимо меня, будто между делом спросил:       — Тебе отлить не надо?       Я аж вспыхнул и как баран засуетился и поплёлся следом. Леон быстро шёл в сторону уборной, до начала пары оставалось минут восемь, я поспешал за ним. В туалете, на удачу, никого не было, Леон схватил меня за руку и затянул в кабинку, запер её и как ураган навис, вжался в меня, втиснул в стенку кабинки, загулял губами мне по шее, а руками — по всему телу, смял мне ягодицы, стал вылизывать кадык, и я поплыл мгновенно, отвечая так же дико, бурно, страстно. Я хотел его! А он хотел меня! Его совершенно бесстыжий стояк упирался в меня через джинсы, пока Леон, будто голодный и жадный, облизывал меня всего, сминал, кусал, поставил мне засос на шее, и, скорей всего, проступят синяки и на руках — схватка! Я готов был дать ему прям там, в сухую, в универе, почти на виду!       — Мишка... — будто сквозь туман позвал Леон, продолжая плотоядно покусывать мне мочку уха, — сядь со мной сейчас на лекции, я тебе подрочу....       Я даже не буду говорить вам, что этот поганец заставил меня вытерпеть на той чудесной лекции по Аристофану! Мы сели рядом на самом верху сбоку, Леон открыл тетрадь и стал невозмутимо писать в ней, то и дело поглядывая на профессора очень умными и сосредоточенными глазами, а второй рукой он беспардонно влез мне в трусы и с нежной силой дрочил, как и обещал, ласково гладил мне головку, проходился пальцем по уретре и иногда шептал: «Представь что это не рука, а мой язык...» или, чуть ослабив хватку, видя, что я весь подрагиваю, сипло утешал: «Тш-ш-ш… тш-ш-ш... Тихонько кончи... Давай... Только не кричи». И я кончил в его руку, себе в штаны, весь содрогнувшись, покраснев и потеряв дыхание на краткий миг. Это было сумасшествие, но как же круто!       Леон был дерзкий и нахальный и совершенно ненасытный...       С того дня так и пошло. Почти каждый вечер он приходил ко мне в комнату и трахал меня до звёзд, до ломоты, до искр из глаз, иногда по два, по три раза за ночь... Я частенько почти уползал от него, но лишь до той секунды, пока он не проводил своими влажными губами мне по руке, по своду стоп... и всё повторялось снова, снова, снова. И ладно бы Леон хотел так много и так часто только дома. Но нет. Ему было недостаточно. Он зажимал меня повсюду. То в раздевалке, то в уборной, то в библиотеке — мы пометили собой все корпуса нашего универа и часть музеев, лифты, закоулки, задние сидения экскурсионных автобусов. Леон был лихой, неудержимый, он хотел меня как только видел, и я давал. Без разговоров, без вопросов. Это стало зависимостью, стало дозой, стало просто необходимостью.       Взгляд, руки, губы...       Иногда он усаживал меня на себя, будто перекус меж лекций, и быстро трахал в кладовой, укрывая мой кричащий рот ладонью, почти без подготовки, иногда без смазки, и я грыз его солёные, длинные пальцы, скулил и просил ещё, ещё, ещё... Это помешательство. Я всё время был на взводе. Всё время был готов, всё время ждал, когда он меня на себя натянет, выдохнет в затылок: «Ми-и-иш-ш-шка-а-а-а...» и отдерёт, потом мазнёт губами по виску и пойдёт как ни в чём не бывало дальше лекции зубрить, болтать с друзьями, пить свой блядский кофе, играть на гитаре вечерами в каком-то захолустном пабе.       Мы были близки. Мы знали друг о друге всё, точнее, всё, что нужно было знать о теле, о желаниях, о том, как я люблю, как любит он. Я обожал его пошлый язык, его похабные словечки. Было стыдно это всё выслушивать, а иногда читать на клочках бумаги, резко, мимоходом всунутых мне в руку, но я сгорал от всего этого, я ждал его, я окончательно рехнулся. На сексе. На Леоне. На желании быть всё время заполненным им до отказа. Моё тело словно перестало мне принадлежать, я уже инстинктивно, лишь завидев его издалека, расслаблял мышцы, я готов был ко всему, всегда, везде. Сексоголик. Наверно, так это называется. Я им точно был. Стал, благодаря Леону, благодаря его голосу, его рукам, его губам, его члену. Я был абсолютно покорён, влюблён, но я не думал, не размышлял об этом, разве иногда кололо малость незадачливо и ржаво, когда он вечерами возвращался поздно с репетиций. Меня ни разу не позвал с собой. Мы никогда с ним не ходили ни в кафе, ни в клубы. Никуда. Пару раз вместе со всеми, группой, тусили, но Леон не показывал на людях, что мы близки, был приветлив как со всеми, шутил, острил, рассыпал рубины интеллекта — он стал звездой в потоке, незаметно покорив собой почти всех вокруг. Все хотели с ним дружить, хотели с ним общаться. Леон хорошо учился, давал списывать, он был гитарист, а ещё — красавчик и блистал харизмой и напускною неприступностью, казалось, знал всё обо всём, вовремя умел ввернуть цитату и тут же — пошлую шутейку. В общем, недостатка в обществе Леон не знал, и я мог лишь догадываться, так ли шумно, многолюдно у него в постели или всё же... там я один. Мне казалось, что при таком обилии секса вряд ли кто-то ещё может быть. Но!.. Кто его поймёт. Он любил ебаться как конь, и, возможно, я его не удовлетворял, возможно, меня было такому мало. Но по чесноку, я не склонен к рефлексии. Мне было хорошо. Мне было круто с ним. И я не терзался сильно отсутствием внимания вне темы секса. Всё было отлично, вот только зад порой болел! Но даже это не останавливало нас. В такие дни Леон был нежен, мягок, ласков как котёнок, лизал меня подолгу, будто бы залечивал слюной, а потом давал мне отсосать — он знал, что я это обожаю, хлебом не корми, дай посидеть с членом между щёк. А, тем более, с Леоном это было просто нереально!!! Он так стонал всегда, так деликатно перебирал мне волосы, так сладенько хвалил, доставал порой член из моего рта, водил им по губам и поощрял: «Умница мой, лучше всех сосёшь, давай ещё Мишань, давай, давай, открой свой ротик, я хочу поглубже, поработай горлом...» И меня сносило! Я был готов сосать хоть сутки, лишь бы слышать это удовлетворённое урчанье, чувствовать, как он весь напряжён, как иногда хочет сильней, но сдерживается, щадит меня, а потом всё же срывается и долбит меня в гланды. О-о-о-о-о!!! Бедный Бакс. Наслушался он знатно в этом полугодье.       Приближалась зимняя сессия. Мы перестали беспечно косить пары. Сосредоточились всецело на учёбе — никаких гулянок и прогулов. Писали рефераты, потихоньку сдавали некоторые зачёты. Леон много помогал мне с греческим. В учёбе он был строг и в эти дни не отвлекался ни на что, впрочем, час-другой два-три раза в неделю находил, чтобы зайти ко мне и поебаться всласть, но быстро, без ласкушек всяких и долгих разговоров ни о чём с сигареткой на двоих, через глоток пивка. Мы учились. Уставали. Зубрили.       Как-то вечером Леон даже уснул над книгами у меня в комнате, и я был... так растроган этим, словно вдруг взглянул на него по-другому. Мне всегда казался он каким-то нереальным, как стихия — всё ему было подвластно. Все. И я! А тут... такая слабость, тишина, открытость. Я редко видел, как Леон спит, обычно он уходил всегда к себе, но в этот раз я не стал его будить, укрыл одеялом прямо так, на стуле, выключил свет и долго-долго сам не мог уснуть. Смотрел. Волосы его, такие же непокорные, как сам Леон, рассыпались по книгам, мышцы лица расслабились, кудряшка со лба смешно падала на острый нос, губы чуть открыты. Он выглядел таким беспомощным и славным, совсем родным. Совсем моим... В тот предэкзаменационный вечер у меня впервые закралась мысль... что я... что он... Что мне хотелось бы...       Сдал экзамены Леон блестяще! Я — чуть попроще, но тоже с лёгкостью, и на пороге новогодних праздников-каникул мы оба были вновь беспечны и с чистой академичной совестью. Ещё не вся сессия закрыта, ещё впереди четыре основных зачёта, но... пока можно было выдохнуть и дать себе разгрузку.       Новый год мы собирались отмечать всей группой. Те, кто не уезжал на праздники домой, решили сделать большой стол, конечно же, у нас с Баксом, скидывались, составляли списки, разыграли анонимного Санту — в общем, всё было путём. Украсили наши с Баксом хоромы дождиком и лампочками разными мигающими, установили небольшую ёлку, набрали стульев у соседей, загодя задобрили коменду конфетками-шампусиком-икоркой. Всё было готово. Дивы наши нарядные, пацаны на расслабоне, подарочки расставлены на подоконнике, бутылки батареей стояли вдоль стены, салаты, фрукты — всё как надо. За музло отвечал, конечно, Бакс, и за трансляшку первого канала тоже он. Прикупили салютов малость и петард, чтобы потом выйти на воздух, Женька-староста даже сочинил какие-то пьяные конкурсы тематичные — коктейль из новогодних клише вперемешку с древнегреческими мифами. В общем, бурное веселье, пьянка, танцы, серпантин, бенгальские огни.       Напивался я очень интенсивно, от души поел девчачьих оливьех, но закусь не спасла, я поплыл довольно быстро. Поплыл, и меня так потянуло под это всё веселье к Лео... Хоть стреляйся. А он, ну как назло, красивый как с картинки: весь в чёрном — водолазка, джинсы, кудряхи, и небрежный штрих — серьга, свисающая в виде маленькой ёлочки — валить и трахать! Чёрный Лео шёл безбожно, да ещё в облипку почти, да его хмельной тоже румянец, и лампочки мигают... Я хотел его. Нет, не трахнуть! Я хотел его... с ним... Быть сейчас возле него. Но Леон когда не пел, то ел, когда не ел, то танцевал, когда не танцевал, кстати, всё время с Ксюхой, что не преминула воспользоваться редкостной удачей и облапать Леона практически везде, то игрался в дурацких конкурсах. И всё это мимо меня. Всё рядом, но не вместе. Он со всеми... а я ощущал себя одиноким.       Пока я был вменяем, отдавал себе отчет, что это просто алкоголь, скопившаяся усталость, да и времени мы вместе проводили мало из-за экзаменов, не как до того — всё время в койке. В общем, пока я ещё что-то хоть соображал, то умудрялся кое-как держать себя в руках, но ближе к четырём колпак потёк совсем! Меня шатало не на шутку, в глазах уже рябило, иногда даже двоилось, мне казалось, что я всё понимаю, вижу хорошо и говорю отчётливо, но в то же время догадывался, что всё это не так, и я — в говно!       Половина наших всё-таки собралась идти на улицу и запускать салюты. Я уже был не в состоянии идти и уж тем более найти свою одежду и остался. Леон пошёл со всеми, вроде бы... я так подумал, так мне показалось, но спустя минут пятнадцать, я уже в курилке, что в честь нового года расползлась по сути по всему нашему коридору, вдруг увидел, как ко мне идёт Леон. Высокий и взлохмаченный, тоже уже пьяный, весь в мишуре и ленточках каких-то, идёт, курит прямо на ходу, в другой руке у него пузырь шампуня, и он пьёт прямо из горла. Подходит, улыбается.       — О! — икаю я и чувствую, что стою капец не ровно. — Ёбырь мой пришёл! — глупо хихикаю. — Чё, удалось уже окропить беленьким кого-то в новый год?! Или за мной пришёл? Так мы это... — я пытаюсь выпрямиться, — всегда готовы! Прямо здесь? Или свернём куда?..       Я не вижу чётко, но мне кажется, что Леон улыбается или ухмыляется.       — Свернём, — через смешок говорит он и тянет меня на себя... Он так пахнет! Морозцем, хвоей и своим лосьоном, и в этом облаке так хорошо. А ещё его свитер очень мягкий и голос мягкий, что-то шепчет... Меня замутило. Так некстати.... А дальше я мало что могу припомнить. Кажется, блевал, кажется, был в душе, кажется, меня кто-то уложил в кровать, и вроде даже кто-то рядом убирался — звон бутылок, форточку открыли, шорох мусорных пакетов...       Просыпаться было тяжко. Я думал, если шевельну немного головой — то всё, помру. Будто вместо черепа протез. За окном было светло, значит, часов десять, может, больше. Тихо. Ну ещё бы... после этакого-то дебоша! Я, стеная словно бабка, приподнялся и оглядел свой палаццо. К изумленью, было почти чисто, разве что полы в разводах, серпантине, конфетти — эту хрень теперь не выметешь до лета! В форточку бодрил морозный воздух. Я поёжился. Я лежал под одеялом голый, в одних трусах — значит, кто-то смелый меня разоблачил. Во рту померли кошки, штук пятнадцать. В желудке их собратья выли. Было дико плохо, а ещё я ни черта не помнил после... даже трудно понять после чего! Подарки помнил, речь, конкурсы ещё туда-сюда, ракета-пушка-петарда, грёбаные танцы, Лео...       — Очухался?!       Лёгок на помине.       Леон просунул голову в дверной проём и лучезарно улыбнулся, так бодренько, что мне захотелось застрелиться на месте — сволота!       — Я предположил, что тебе будет тяжко, и вот принёс, — он продемонстрировал мне кружку с кофе, бутылку минералки, упаковку аспирина.       — Ты — ангел, — сипло отозвался я, отмечая бегло, что Леон был свежий и умытый, с волос ещё стекали капли, видно, только что из душа. Он был в нелепой клетчатой пижаме и весь сиял, как шарик позади на ёлке.       — Поговорим? — присел он рядом, наблюдая, как я жадно хлебаю минералку, запивая ею сразу две таблетки аспирина.       — Не-е-е... — протянул я. — Я сейчас подохну....       — Вот именно пока ты дохлый и больной, я и хочу поговорить, — рассмеялся Леон. — Нет силёнок врать и больше шансов, что услышу правду, а не пиздёж очередной.       — Намечается допрос? — я попробовал язвить, но виски так сжало, что получилось жалко и неубедительно.       — Ага, с пристрастием... — потянулся Леон к моему соску и ласково погладил, чуть сжимая.       — Не-е-е-т, Лёнь, не-е-е-т! — выстонал я. — Только не сейчас...       — Да не собираюсь я тебя ебать! — расхохотался он. — Я поговорить хочу, дурила.       — С чего вдруг? — резко сел я и насторожился. А вдруг я вчера так набарагозил, что Леон хочет меня кинуть. Бросить. В общем, перестать... Стало сразу душно, сердце подло сжалось, я даже прикусил губу, чтоб не начать нелепо оправдываться и, возможно, даже просить... Ну нет. Просить я точно ни о чём не буду.       — Знаешь, говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — вкрадчиво сказал Леон. — Ты вчера вёл себя странно. Очень странно. Говорил... всякое... Очевидно, был зол и недоволен, и вообще. Я не стал вчера допытываться. С тебя проку было мало. Но сейчас....       — Да напился просто, ты чего?!. — пошёл я на попятную, стараясь судорожно вспомнить, что такого наговорил и сделал.       — Нет, не юли, мне показалось, что ты этим всем что-то до меня пытался донести, — он рассмеялся снова. — Но по дороге расплескал, фигурально выражаясь. Кстати, — он смешно округлил глаза, — с тебя новый свитер! Ну или с десяток твоих бомбических отсосов.       У меня сразу немного отлегло. Значит, не рвать пришёл — уже отлично. Ну и ещё я понял, что тошнило меня на него, и что, скорей всего, те руки, что я ощущал вчера, заботливые, сильные — были руки Леона.       — Ну так что? Расскажешь? — продолжал сверлить меня своим хитрющим взглядом Леон.       — Да нечего рассказывать, Лёнь, правда. Что ты прицепился... — невнятно мямлил я, старательно кутаясь в одеяло.       — Мишка! Выебу! — деланно рыкнул Леон. — А ну колись!       — Вот докопался! — фыркнул я. — И без тебя, блин, тошно...       — Ладно, — безмятежно дёрнул плечами Леон. — Давай так, крепкий орешек, я предположу, а ты кивнёшь, если угадаю.       Я закатил глаза к затылку, давая знать, что это всё — маразм первостатейный, но Леон, видимо, принял это за согласие. Настырный гад.       — Ты хочешь отношений, — припечатал он. — Романтика, хуё-моё, парные браслеты, аватарки...       Я ошалел от его прямоты, обескураженно захлопал быстро-быстро ресницами, не зная, что ответить. В яблочко, сука попал! Ни за что бы не признался. Но да! Чёрт возьми, да. Да, золотые олимпийцы, я хотел! Вот этого всего. Всего Леона!       — Тебя парализовало? — рассмеялся Леон. — Если нет, тогда кивай. Кивай! Я же вижу, что попал.       И я кивнул.       Кивнул, и тут же спрятал голову в коленях, уткнулся лицом в одеяло — щёки так горели — стыдоба. По волосам скользнули пальцы, ласково, игриво.       — Я хотел сюрприз... – тише, чем обычно, сказал Леон. Я не поднимал лица, но голос его показался странным, будто бы немного робким и смущённым. — Я же ничего тебе не подарил на Новый год, — продолжил он.       Я вскинулся и замотал больной башкой, мол, нет, не надо ничего. Я-то сам ведь тоже ничего ему не приготовил. Разве что купил недавно смазку с персиковым вкусом, чтоб ему было приятнее меня лизать, я знал, что персики — его любимые фрукты, и думал пошутить так.       — Короче, ты испортил, если честно, момент, — скривился Леон. — Но лучше так, чем эти твои закидоны.       Я хотел протестовать, сказать, что нет никаких закидонов — всё отлично, но Леон поднял вверх весомо палец, дескать — помолчи малёха.       — В общем, знаешь, в конце кишки живут близнецы? — спросил он.       Я, не понимая, к чему дело, кивнул. Конечно, знал я этих упырей. Ваня и Вася. Два прыщавых идиота с менеджмента. Те ещё утырки и стукачи до кучи. Кто же их не знает!       — Ну вот, они друг друга люто ненавидят, — усмехнулся Леон. — Всю жизнь мечтали друг от друга отлепиться, но и тут не вышло.       — Это ты к чему? — изогнул я бровь, совершенно не улавливая сути. Меньше всего на свете меня интересовали эти говнюки и их отношение друг к дружке.       — К тому, что я договорился с ними и с комендой за малую долю и джентельменское мерси, чтоб они поменялись комнатой с тобой и мной. Мы к ним в одну, они — по нашим разбегутся, — Леон смотрел и улыбался, и на дне его зрачка мелькало что-то новое, что-то такое, чего я ещё не наблюдал ни разу.       В голове моей медленно зашевелились шестерёнки. Сердце вздрогнуло — боялось ошибиться. Я дурак такой ваще бываю!..       — Ты рехнулся?! — вылетело у меня от шока. — Жить вместе? Ты об этом?       Леон будто чуть зарделся, что само по себе чудо из чудес — покрасневший Леон!!!       — Перебор? — неуверенно посмотрел он на меня и зачем-то потянул край моего одеяла на себя.       — Стоп, — взвился я. — Ты сейчас серьёзно? Не разыгрываешь меня, не шутишь тупо?       — Я вообще, если не заметил, редко треплюсь, — исподлобья зыркнул Леон, и я понял, что он совершенно точно не шутит, что он правда... Что он!..       И я посмотрел на него, домашнего, в пижаме, пахнущего гелем после душа, кофе и непередаваемо собою. И я так хорошо вдруг всё представил. Как это может быть. Как мы с ним можем. Нет, как будем!       Видимо, на моем лице все эти радужные мысли отразились очень чётко, потому что Леон вдруг скорчил мину, растянулся в улыбке и ехидно протянул:       — Мне кажется, или ты вознамерился сейчас вести себя как впечатлительная барышня? — почти смеялся он. — Заранее прошу, остановись, — уже хохотал он, вглядываясь в меня лучистыми, счастливыми глазами.       — Чуть-чуть, — смеялся я в ответ. — Потерпишь? — и, не дожидаясь ответа, кинулся к нему, обнял и стал целовать его лицо, ластиться, забрался на него как мишка-панда, овил руками и ногами, засыпал поцелуями куда попало — щёки, лоб, глаза, нос, губы.       — Тьфу на тебя, — смеялся Леон. — Мишка, прекрати, ты с бодуна и пахнешь как бомжара, — но, в противоречие словам, тут же подхватил меня под зад, смял его и впился в губы поцелуем, явно наплевав с высокой колокольни на моё похмельное амбре, целовал и гладил, начал точно заводиться.       — Стой, стой... — чуть отдышавшись, отпрянул он. — Будешь так елозить, точно трахну, не посмотрю, что вяло-неготовый, — он потёрся носом об мой нос. — Ну так что? Берёшь? Ещё можно отказаться....       — Ты рехнулся? Отказаться?!! — и я бойко потянул его с собою в душ — моего Леона, Лёньку, совершенно точно моего!