Котенок

На часах семь-тридцать вечера. В квартире практически нет освещения, кроме подсветки на кухне, которую Антон погасить просто забыл. Сам он сидит в кресле, хотя, скорее лежит, свернувшись недо-калачиком под шерстяным клечатым пледом. Дрыхнет, сопя в мягкую обивку. По окнам барабанит дождь, причем с жуткой силой. Если бы они были хоть чуть-чуть приоткрыты, всю квартиру бы залило к чертовой матери минут через десять. Резко раздается звонок в дверь. Он режет Шасту по ушам, мгновенно выдергивая из сладкого сна. Парень поднимается с места, еле двигающимися ногами направляется к двери. Попутно разлепляя глаза, Антон проворачивает ключ в замке, и очень неуклюже уворачивается, когда стоящий на пороге Арс чуть не прописывает ему в лобешник дверью. —Гляди, кого принес,—поперву Шасту кажется, что Арсений принес с собой только свою шизу, и может, даже бешенство, потому, что этот придурок, весь мокрый, с каплями воды на лбу и, в уже расклеивающихся, от дождя, кедах, лыбится во все свои тридцать два зуба и ловит что-то у себя под футболкой, с собершенно ебанутым видом. Но тут из под одежды слышится тихий писк, и Арсений молниеносно заскальзывает домой, отлепляя от себя ворот промокшей футболки, демонстрирует маленький пушистый и тоже слегка намокший комочек. Крошечное создание поднимает усатую мордочку вверх и, щуря глазки, издает повторное "мя". Антон всё ещё в недоумении потерает глаз с мыслю "хотя может у меня шиза?". Хриплым, сонным голосом он спрашивает: —Откуда ты сие чудо притащил?—облокотившись на дверной проем, Шастун прослеживает за удаляющимся мужчиной. Попов не отвечает, только пробегает в глубь квартиры, начиная снимать с себя промокшую одежду. На кровать он высаживает котейку, на которого сразу же летит сырая футболка. Пушистый комочек барахтается в ткани, через время показывая на свет свою прелестную мордочку. Антон улыбчиво глядит на Арса, нервно стягивающего с себя прилипшие, мокрые джинсы, оголяя прекрасные трусы с сердечками. Тоша тихо хихикает надо всей этой картиной, и идет обнимать своего любимого. Хоть и мокрого, но любимого. —Ч-ч-ч, я немножечко влажный,—улыбаясь и каверкая последнее слово, Арсений усаживается на подлокотник кровати—ну глянь, какая прелесть прелестная,—широкой ладонью он заползает под футболку и тискает кота за бочек. Тот падает на спину, начиная ловить пальцы, недавно ставшего ему хозяином. Антон бы с радостью еще посмотрел на эту замечательную сцену, но вот руки Арса... Нет-нет, на это ему лучше долго не заглядываься. —Чай будешь?—Шастун отворачивается, разглядывая квартиру, будто впервые видит. —Буду конечно, если сделаешь,—Попов отвлекается от игры с котенком, сияя голубыми глазами, полными надежды. —Сделаю,—Тоша поворачивается и тепло улыбается, уходя на кухню. Вслед слышится "Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ". Антон ставит чайник, зажигает плиту попутно доставая кружки из шкафа. Звякнув ими по столу, высыпает сахар и резко вспоминает, что забыл спросить самое главное: —А-а-арс, тебе какой?—кричит Тоха, не отвлекаясь от процесса. —Ромашка!—орет тот в ответ, но котенок, уже пристроившийся и задремавший у него на коленях, явно недоволен громкими звуками, спугнувшими его сон. Поэтому с сонной моськой он орет ответное "МИЯЯЯЯЯААА" и начинает устраиваться на коленках поудобнее. Арс аж сам подскочил от неожиданности, не хуже недавно вздрогнувшего котенка, и захохотал, приглаживая серенькое чудо за ушком. Тоша, услышав сие мэшапчик, состоящий из агрессивного мяуканья кота и смеха Попова, тепло улыбнулся и, тут же вспомнив, что надо покормить кота, залез в холодильник. Достав от туда пакетик Вискаса, что остался после подкормки уличных котов, решил проверить, побежит ли котик на зов еды. Антон нарочито громко пошуршал упаковкой, и, уже спустя пару секунд, на кухню прискакало маленькое серое чудо и с вопрошающим "мя" вылупило свои огромные глазенки, в которых большими буквами читался немой вопрос: "ну и где еда, кожаный?". А вслед за ним прискакало ещё одно чудо, что оперевшись спиной о стену, с интересом наблюдало за котенком, с явным энтузиазмом уплетающим Вискас. —Ты отнял у меня кота...—наигранно обижается мужчина, продолжая улыбаться. —Против инстинктов не попрешь! В данном случае против еды,—лыбится в ответ, корча злобную рожицу.

Чайник вскипел.

Клубы пара поднимались вверх из носика. Шастун, закинув пакетики чая в чашки, и стал лить кипяток. Где-то позади Арсений уже поставил новому жильцу коробочку, и сейчас довольный игрался с самим котиком, Антон мельком зыркнул на его руку, которую с остервенением драл кот, и в голову парня снова стали поступать не совсем приличные мысли. Шаст вдруг представил, как эти ладони сжимают и мягко оттягивают его волосы на загривке, исполосованные ветвящимися венами руки раздвигают, сжимают до красных пятен бедра, своей сухой теплотой проходятся по всему телу. Вдруг что-то обжигает руку–не стоило настолько погружаться в мысли, когда разливаешь кипяток... Антон, суетясь, отрывает бумажное полотенце и протирает им облитый стол. Рука, видимо, обожжена сильно, судя по боли, пронизывающей чуть ли не до локтя. Находясь в некоторой прострации Шастун медленно размешивает ложкой сахар, издредка потирая болящую ладонь о ткань домашних шортов. По балконным окнам начинает настукивать возобновляющийся дождь. Что-то теплое вдруг пристраивается со спины, обвивая туловище своими руками, стискивая и приобнимая. Брюнет укладывает подбородок на плечо, приобнимая одной рукой грудную клетку, смещает другую на скулу Антона, и чуть разворачивая его голову. Достаточно, чтоб видеть румянец, вызванный слишком навязчивыми фантазиями. —Ты чего весь красный, м?—ласковая улыбка скользит по губам, читаясь в интонации. Ощущать тепло рук на щеке невероятно приятно. Но ситуация чересчур напряженная и неловкая. Ложка характерно звякает о стакан, оставаясь в чае. Антон разворачивается, хватаясь за Попова руками, и мягко-тягуче целует в губы. Горячий язык во рту, видимо, становится ответом. Шастун, позволяя Арсению опереться пятой точкой о стол, сам ненавязчиво нависает над ним, продолжая углублять поцелуй. Руки Попова обвивают талию парня, подхватывают его чуть выше, мягко поглаживая лопатки. Арс, повернувшись, усаживает Антона на стол, притягивая того за челюсть, ответно целует в губы. Не замечать руки у Шастуна не выходит, особенно, когда они, поддевая домашнюю футболку двумя пальцами с каждой, стягивают ее, кидая куда-то на пол. Но сейчас это даже не важно, сейчас можно просто наслаждаться. Ладони, мягко перебираясь от ребер к ягодицам, оттягивают резинку шорт, заодно и трусов, перемещают ее только лишь немного вниз. Они властно хватаются за мягкую кожу, сжимая и стягивая, а потом аккуратно проходятся по ложбинке, затем поднимаясь выше к позвоночнику. Антона сшибает мурашками, хочется вцепиться в эти руки, с жуткой силой сплетая пальцы, укусить, поцеловать, погладить, по направлению фиолетоватых сосудов, может сжать в запястьях, чтоб посмотреть, как почти незаметно расширяются многочисленные вены, хочется тонуть в их обьятьях, подставлять все части тела под их жар, хочется заставить напрячься мышцы, чтоб они сжимали Шастуну, желательно, что-то чувствительное, а потом, расслабившись, вновь стали текуче, ласково гладить вообще где им угодно. Шастун приподнимается на руках, уперевшись ими в столешницу, призывая стянуть шорты с задницы до конца. Ему невероятно хочется грубости, чтоб его хватали, притягивали этими самыми руками. В этот раз хочется, чтоб его брали жестче... Но шершавые ладони только пощипывают, гладят и ощупывают. Они слишком плавно стягивают ткань; слишком элегантно, вытягиваясь, пальцы отбрасывают домашнюю одежду на паркет. Все слишком тягуче, слишком бережно. А в Арсеньевских глазах дыбится игривое пламя, оно заметно по блеску, по потемневшей радужке, опаленой его языками. Слишком поэтично, но когда Шаст, все еще, к слову, оставаясь выше партнера, притягивает его голову за затылок ближе к себе, чтоб быть примерно на одном уровне и целует–влажный рот и горячий, как огонь, язык тоже опаляет жаром, пуская по спине мурашки. Антон хватается за футболку мужчины, быстро стягивает ее через ворот, выбрасывая, куда корявее и поспешнее, нежели оголенный теперь Попов. Он прислоняет его к себе, толкается в брюнета весь целиком и шепчет несколько раз: —Трахни меня, Арсюш, пожалуйста,—умоляет, давит на крепкую спину, направляет ближе к себе, соприкасаясь с голой вздымающейся грудью. Глаза Арса снова сверкают, прикрываются на пару секунд, он сам утыкается носом в ключицу. А потом с шумом валит Антона на деревянный стол, кусает нежную кожу на шее, сам опирается ладонью на грудь лежащего под ним. Не мешкая, отстраняется и стягивает недавно надетые домашние штаны, вместе с боксерами сразу, но из рук, почему-то, не выпускает и не выкидывает их куда подальше. —"Вот хуй предусмотрительный!"—думает Шаст, замечая в руках смазку—Очень интересно, но ты мне расскажешь потом,—зеленоглазый смотрит с шуточным презрением. —Да, мой хороший, сейчас будет не до этого,—заговорщически улыбается синющими глазами, смотрит в душу, игриво и пиздецки пронзительно. В следующую секунду кухню переполняет громкий вскрик, который пожалуй, даже в смешении с шумом дождя, будет слышен еще в паре дворов точно. Член был обильно смазан, но входили без растяжки, сразу начиная толкаться, грубовато, но верно, попадая куда надо, как говорится: хотели–получайте. Вот Антон и получает бешенную долю адреналина в кровь и колом стоящий хер. Внизу все жжет, но впившиеся в кожу на груди ногти перебивают боль, не сильно эффективно, но в паре с потягивающими, разливающимися болью засосами, вполне себе отвлекает. Тем временем у Попова все пульсирует и плывет, крышу сносит знатно, но главное, не потерять контроль, первое: нельзя причинять Антоше слишком много боли, второе: особенно нельзя, потому, что у этой шпалы низкий болевой порог, он может начать пихаться, и сам Арс окажется с расквашеным еблетом на полу; что важно–надо понять, когда остановиться, но это уже по ходу. Арсений знает слабость своего мальчика к венистым и рельефным рукам, как у него самого, не заметить такое трудно, тем более за многие годы совместного сожительства–фетиш дает о себе знать почти что ежедневно. Брюнет, вдалбливаясь, но держа темп, смещает одну руку чуть выше, ближе к шее, а второй касается основания члена. Шаст вскрикивает от неожиданность, чуть приподнимаясь над поверхностью стола. Рука берет орган в объятья собственных пальцев, начинает надрачивать, поглаживая тыльной стороной ладони, перебираясь с головки к основанию, вызывая тянущую, но приятную боль. Венки перебегают под кожей, переливаются на свету, и, о Боже, Антон готов кончить уже сейчас, просто ощущая и наблюдая за его руками. И Арс это знает. Вторая рука сжимает половой орган у основания, не давая закончить. Пальцы первой сильно давят на головку, затем ослабляют натиск, уделяя больше внимания длине. Размеренные глубокие толчки непроизвольно заставляют Шастуна ерзать голой спиной по столу. Не слишком приятно. Вдруг рука, ласкающая член исчезает, пребирается ближе к пояснице. —Мальчик мой, приподнимись немножко. Борясь со слабостью в теле, мужчина поднимается на локтях, и его тут же подхватывают под спину, успевая мягко скользнуть по позвонкам. Сильная рука, в такт движениям, подталкивает тело навстречу, придерживает его над поверхностью столешницы, даже позволяя расслабиться. Откуда столько силы..? Мышцы напряжены, и от одного только вида вздувшихся вен Шаст запрокидывает голову назад, торсом, совершенно невпопад, ведет навстречу второй руке, заставляя ее касаться собственного члена, прося ласки. —Не по правилам трахаемся, Антон Андреевич!—возмущается Попов, сжимая орган сильнее. По кухне разносится особенно громкий стон. —А-арс.. Арсений, я не могу уже—почти хныкает мужчина, не переставая толкаться, какую бы боль это не приносило. Брюнет сам запрокидывает голову. Это звучит особенно хорошо. Сжалившись, он начинает неспешно поглаживать орган, переодически подстраивая неугомонные бедра под свой темп. Но совсем возобновлять ласки не спешит. Он заставляет мужчину под собой толкаться в такт. И, пока у того не получается двигаться верно, касается члена смазанно, дразняще, не давая получить нужного внимания. Брюнет, зная, что за ним и его рукой непроизвольно наблюдают, иногда отстроняется, сжимает ладонь в кулак, чтоб мышцы и сосуды стали осбенно видны. Он продолжает обвивать тонкими пальцами орган, поглядывая на парнера ярко синеющими в полумраке очами, запоминая все увиденное. Пальцы, перебрасываясь на тазобедренные косточки, наконец установив нужный темп, взвращаются обратно к члену, на котором уже выступает бело-прозрачная жидкость. Ласки начинают становиться интенсивнее, ощущения ярче и звонче... Антон кончает первым, совершенно расслабляясь, положившись только на руку партнера, что медленно приопускает его обратно на стол. Он закрывается ладонями, рвано и громко стонет, ожидая, когда Арсений тоже закончит. Член выскальзывает из растраханной дырки, а затем обе руки поднимают и сажают Шаста на край стола. —Совсем уж не расслабляйся! Теперь твоя очередь поработать. Член Попова, тоже блять покрытый вдоль и поперек вздувшимися венами, потирается о стол, измазанный в естественной смазке. Антону тоже объяснять долго не приходится. Он, неудобно скрючившись, предварительно огладив длинными пальцами, касается его напряженным заостренным языком. Аккуратно приступает. Видимо, для большей мотивации, Арс пристраивает одну ладонь на затылок, а другой оглаживает основание собственного органа, не мешая, даже наоборт, направляя вставший член ближе к партнеру, начинает массировать, поглаживая круговыми движениями. Губы скользят в паре сантиметров от основания и чужой руки, что вся от напряжения становится бугристой, делая синие венки еще более заметными. Язык изворотливо ласкает орган, горло сглатывает выступающую каплями сперму. Особенно втачивая в сознание всю эту картину, разглядывая раскрасневшееся лицо Антона и получая неописуемые ощущения, Арсений кончает с громким вскриком, стекая пальцами от чужой шеи к копчику и опираясь на стол. Пробежавшись пальцами по запачканным губам, мужчина притягивает любимое лицо ближе к себе. Оставляет заключительный, неглубокий и мягкий поцелуй. Где-то за их обнаженными телами в пустой, поглощенной темнотой и шумом ливня квартире, эхом отражающей недавние крики и стоны, раздается тихое заспанное "мяу".