А он сейчас с нами? В этой комнате?

       Разумовский выглядит нормальным. Ничего общего с тем человеком с огнемётами, который с безумным смехом рассказывал о своих планах. У сегодняшнего Разумовского сдержанные жесты, ровный голос и манера изредка резко вскидывать взгляд на собеседника, словно проверяя, что он не пропал. Одет просто и дешево, скорее всего, из ближайшего торгового центра.        Юля знает, что суд ещё идёт, и государство не торопится возвращать Разумовскому арестованные активы. В кофейне он заказывает только американо и даже не открывает меню.        — Итак? — намекает Разумовский. — Чем я могу вам помочь, Юля?        — Доктор Рубинштейн, — произносит она, и у Разумовского вздрагивают руки, ладони сами сжимаются в кулаки так, что костяшки становятся белыми. Он разжимает их через секунду.        — Я проходил лечение у него в клинике, но не могу сказать, что мы знакомы.        — Конечно, — кивает Юля. — А ещё вы наотрез отказались снова проходить у него освидетельствование и устроили истерику, когда его попытались привести к вам на допрос. После чего вам назначили другого специалиста, который признал вас вменяемым.        — Странно, мне казалось, Игоря должны были отстранить от дела, — качает головой Разумовский. Юля опять смотрит на его руки — он ловит её взгляд и убирает руки под стол, улыбается.        — У меня свои источники информации, — она улыбается ему в ответ. — Не могу их раскрывать.        — Понимаю. Но тогда вы знаете, что я последний, кого вам стоит расспрашивать о Рубинштейне.        — Сергей, — Юля наклоняется над столом, опирается на него локтями, — вы ведь что-то знаете, иначе не отказывались бы так горячо. Вы поможете мне, я помогу вам.        Он не спрашивает, чем она может помочь. Он и без неё знает, что такое общественное мнение и публичный резонанс. Он тоже на нём играл — он или всё-таки его друг Олег Волков? Юля сомневается, да что там — сомневается даже Игорь. Всё было бы просто, если бы Олег Волков был мёртв, но он жив. Волкова до сих пор иногда ловят городские камеры — то тут, то там, то на мотоцикле, то пешком, то в автобусах. Кажется, что он акулой кружит по городу, не отходя далеко от Разумовского, словно боится упустить его.        Они не видятся — это Юля уже знает от Игоря. Разумовский ведёт себя тихо, не ходит в подозрительные места, не пытается запрыгивать в вагоны метро перед закрытием дверей и ловить в витринах чужие отражения. Даже если и знает, что за ним следят, то готов сотрудничать.        «Прикидывается, — говорит Игорь. — У него же интернет есть. Может в любое время со своим подельником переписываться».        Юля признает, что это правда.        На допросах Разумовский говорит, что Волков похитил его без просьб и удерживал у себя силой.        Это также может быть правдой.        Для человека, которого в любую секунду могут снова похитить и которого ненавидит полгорода, Разумовский держится довольно прилично.        — О Рубинштейне я знаю только то, что с ним лучше не связываться, — говорит Разумовский после паузы. — Юля, я не самый лучший источник информации. Я плохо помню, что было в клинике. Возможно, половину я придумал, а другая с самого начала была бредом. Помощью для вас это не станет.        — И всё-таки расскажите. У меня, как я уже говорила, есть и свои источники информации, даже в клинике. Возможно, что-то из вашего рассказа совпадёт с ними, тогда и вы будете знать, что это правда. По-моему, для вас это будет даже лучше.        Им приносят напитки. Банальный чёрный кофе для Разумовского, зеленый чай — для самой Юли, и пока официант не отходит от стола, Разумовский молчит, переплетая и снова распрямляя пальцы.        — А как будет выглядеть ваша помощь мне? — говорит он после паузы. — Вы расскажете своим зрителям о Волкове? Даруете мне прощение в прямом эфире?        — Есть способ лучше, — довольно улыбается Юля.        Можно уже не переживать. Разумовский заинтересовался и попался. Она сделала героя из Игоря, она сможет сделать приличного человека из бывшего возможно террориста и возможно убийцы. Он решил ей довериться, и нужно использовать это по максимуму.        — Конечно, исповедь и покаяние — это хорошо, — говорит она. — Но куда лучше, если я смогу рассказать, что вы помогли прижать Рубинштейна. В первом выпуске упомянуть, как над вами издевались в клинике. В следующем — больше подробностей о клинике, с вашим, Сергей, рассказом. Люди любят чувствовать праведное негодование и ополчаться против злодеев, вы и сами знаете.        — Олег знает, — поправляет Разумовский. Видимо, учитывает, что она может и передать его слова полиции. — Но я понимаю, о чём вы.        Он не знает, что пока Юля ничего не передаст даже Игорю. Сначала — расследование, потом всё остальное. Игорь должен понять.        С ним в последнее время тяжело…        Юля вздыхает и отгоняет подальше эти мысли. На её счастье, они живут отдельно, и видеть на своей кухне чью-то недовольную, пусть и любимую физиономию — это приятное исключение, а не обязанность.        — Значит, нужна будет моя активная помощь? — продолжает Разумовский. — Юля, чего вы хотите на самом деле?        — Пока — только ваш рассказ, — отвечает она, и это чистая правда. Остальное зависит от того, что она узнает.        — Ну что же… — Разумовский отодвигает подальше чашку, не сделав и глотка. — В первый раз я увидел его на допросе. Рубинштейна пригласили его коллеги из психиатрической больницы, куда меня поместили сначала. Он был нормальным, таким же, как другие врачи. Все эти вопросы: «Что вы видели? Что вы чувствовали? Почему решили убить Гречкина?»        — И почему? — тихо спрашивает Юля. — Что вы ответили?        Разумовский смотрит на неё с удивлением. Судя по лицу, он уже там, в прошлом, вспоминает, наверно, смирительные рубашки и мягкие стены, а она отвлекает. Не стоило бы мешать, но этот ответ мог бы потом оказаться полезным Игорю.        — Что не хотел мириться с несправедливостью, кажется, — Разумовский снова переплетает пальцы.        — Про свой другой план по очистке города вы не говорили?        — Не помню. Каждый день в клинике начинался с таблеток. Если я не хотел их пить, то с уколов. Они говорили — противотревожные и успокоительные, но спокойнее как раз не становилось… Ладно, — Разумовский отмахивается, словно его воспоминания — это рой кружащих рядом комаров. — О Рубинштейне. После суда меня перевели на лечение в его клинику. Я…        Он делает паузу, глубоко вдыхает и медленно выдыхает. То ли пытается успокоиться, то ли играет волнение специально для неё. Юля готова быть для него самым внимательным зрителем, даже если это всего лишь ложь. Она поставит оценку уже за одно старание.        — Я тогда боялся отражений, — говорит Разумовский и смотрит мимо неё. — Казалось, оттуда всегда смотрит чужое лицо. Рубинштейн поставил в своём кабинете зеркало — специально для меня. Мог развернуть меня к нему лицом и заставить смотреть.        — Понимаю, — кивает Юля безразлично. — Наверно, это было тяжело.        — Не тянет на разоблачение? — Разумовский улыбается весело, и она вдруг засматривается на его улыбку. Ни на допросах, ни в офисе он таким не был. Юля далека от того, чтобы вестись на красивые глаза, но думает, что, возможно, здоровым Разумовский был довольно обаятельным. — Что же, скажу вам правду.        — Я на это и рассчитываю, — Юля делает глоток чая, горьковатого и перестоявшего.        — Рубинштейн был уверен, что я и… — моя шизофрения, назову это так, — отдельные личности. Называл это особым даром. Был уверен, что это именно сверхспособности, а не психическое расстройство.        — А вот это уже действительно очень интересно, — почти мурлыкает Юля.        Врач-психиатр, который сам сошёл с ума, — сюжет довольно заезженный, но если этот врач ещё издевался над больными, чтобы пробудить в них сверхъестественные силы — будет совсем даже неплохо. Интересное разоблачение и, конечно, как можно больше подробностей.        — Он ведь вёл записи, да? — уточняет она.        Разумовский усмехается:        — Вряд ли это будет в моей медицинской карте, даже если её запросить!        — А если вы с ним встретитесь ещё раз?        — Ни за что! — выпаливает он громче, чем стоило бы. Кажется, это действительно что-то внезапное и неконтролируемое, по крайней мере, очень похоже.        Разумовский мотает головой, сжимает кулаки.        — Даже не мечтайте, Юля. Я туда не вернусь.        — Я этого и не требую, что вы!        Юля оценивает, стоит ли до него дотронуться, или это заставит его только больше переживать.        — Вы можете просто с ним встретиться на нейтральной территории. Если он до сих пор заинтересован в вас, то согласится на ваши условия.        — А если нет?        — То придумаем что-нибудь ещё. Но зачем настраиваться на негатив заранее? — Юля театрально поднимает брови и округляет глаза. — Вы разве не верите в позитивное мышление, Сергей?        Он смеется. Она не хотела, не собиралась с ним шутить, это получилось само. Просто нынешний Разумовский — настолько другой, что с трудом получается представить его в чёрном костюме и с огнеметами, хотя она всё видела сама. Видимо, правда вылечился.        — Позитивное мышление, — повторяет Разумовский задумчиво. — Состоит оно в том, что Рубинштейн соглашается на встречу, а я прицепляю на себя микрофон и задаю вопросы до тех пор, пока он не сорвется на стандартную речь любого злодея?        — Желательно, — соглашается Юля.        Сама она тоже надеется использовать это время с пользой. Санитар давно подкуплен, и хоть и не жаждет отрабатывать щедрый аванс, но жадность точно возьмёт верх.        — Думаю, в общественном месте можно… — кивает Разумовский почти про себя. — А вы будете рядом, Юля?        — Зачем? — удивляется она без притворства. — Вы же взрослый человек и справитесь без няни?        — Не уверен, — качает головой Разумовский. — Обещайте, что вы его остановите, если он попробует меня увести. Тогда я согласен на встречу.        — Чего вы так боитесь, Сергей?        Юля всё-таки тянется к нему, накрывает его руку своей, и Разумовский подаётся назад вместе со стулом. Потом кашляет, пытаясь скрыть неловкость, и Юля уже на сто процентов уверена, что вот это всё — никакая не игра.        — Так, — говорит он, — я, наверно, должен вас предупредить. У Рубинштейна есть способы воздействия, и это не таблетки. Маятник, например. Когда долго на него смотришь, то прямо… уплываешь. Превращаешься в манную кашу и кисель и просто отвечаешь на вопросы. И руки. Не давайте ему вас трогать, Юля, ничем хорошим это не закончится.        — Расскажете, Сергей? — спрашивает Юля негромко.        Он качает головой.        — Может, как-нибудь потом.               Юля всё рассчитала правильно. Рубинштейн соглашается на встречу. «Хотите лучше в кафе, Сергей? Я угощаю. Ну нет так нет, погуляем по набережной».        Юля может лишь догадываться, почему Разумовский выбрал для встречи центр города. Может, давно не гулял там. Может, ему спокойнее среди толп туристов, которые пытаются ухватить последние теплые деньки. Может, считает, что там он меньше бросается в глаза, а значит, его никто не узнает и не подойдёт.        Для самой Юли место довольно удобное. Достаточно надеть парик и бейсболку, и можно болтаться рядом, подслушивая чужой разговор в наушниках в прямом эфире.        — Итак, Сергей, давайте вы сразу расскажете мне правду, — говорит Рубинштейн доброжелательно, но так настойчиво, что даже Юлю тянет заговорить. — Что у вас случилось?        — Почему вы решили, что должно?        — Сергей, я здесь, чтобы говорить о вас, — заверяет Рубинштейн. — Наша последняя встреча была для вас, очевидно, травматичной, но сейчас вы позвонили сами. Что случилось? Птица снова дал о себе знать?        Это Юля тоже знает. Сначала Разумовский пытался валить всё на свою вторую личность, которую называл Птицей. Когда вернулся и сам сдался в полицию, начал объяснять, что всё делал Олег Волков.        — Птица вернулся? — спрашивает Рубинштейн.        — Некому возвращаться, — резко бросает Разумовский. — Никакого Птицы никогда не было.        — М-да… — в тоне Рубинштейна огорчение преподавателя, лучший ученик которого ушёл в курьеры вместо десятого класса. — Что с вами сделали, Сергей?        — Вылечили, — смеётся Разумовский.        Юля стоит достаточно далеко, видит только их фигуры. Разумовский засунул руки в карманы куртки, держится от собеседника подальше, стараясь, чтобы у того не было ни одного шанса дотронуться. Рубинштейн в пальто и полосатом шарфе выглядит совершенно безопасным, на солнце блестят очки, серебрятся седые волосы. Пожалуй, опасения излишни, тем более здесь, в людном месте.        — Как ваш, пусть и бывший врач я, определённо, за вас рад, — говорит Рубинштейн. — Жаль, конечно, ваши способности…        — Какие? — подхватывает Разумовский. С удивлением в тоне он слегка переигрывает, но что ещё ждать от неопытного шпиона. Юля держалась бы лучше, но и Разумовский старается.        — Ваша вторая личность была очень полезной, помните? — говорит Рубинштейн всё так же, терпеливо, доброжелательно, настойчиво. — Он мог видеть то, что не видите вы.        — В клинике я мог бы развить этот дар? Да?        — Да, Сергей. Вы же понимаете…        — А другие — развили? Те, кто после ваших сеансов оказывались в инвалидных креслах? Те, кто перегрызал себе вены, только чтобы больше не слышать голосов? Они как, достаточно развились?        Юля тянется поправить наушник. Голос Разумовского вдруг становится колючим и злым. Так он разговаривал в башне, так рассказывал о своём плане — как будто становился другим человеком.        Это замечает и Рубинштейн.        — Птица? — спрашивает он, делая шаг вперёд и пытаясь заглянуть Разумовскому в лицо. Тот отступает.        — Никакого Птицы никогда не было.        — Хорошо, — соглашается Рубинштейн. — Но вы знаете, что он видел, когда бродил по лечебнице? Верно?        Юля улыбается. Только что Рубинштейн буквально сам, своими словами подтвердил…        — Да, я знаю, что он видел, — говорит Разумовский и тут же сам себя поправляет: — Я знаю, что я видел.        — Как интересно! — восхищается Рубинштейн. Юля не видит, чем именно, но на Разумовского он смотрит очень внимательно. — Значит, вы осознаёте себя и Сергеем, и Птицей одновременно? А кем больше?        — Я вообще о другом хотел поговорить. Про сущности высшего порядка, — напоминает Разумовский. — С чего вы взяли, что она во мне есть? Другие врачи сказали, что эта «сущность» вполне лечится таблетками.        — Другие врачи многого не понимают, Сергей, — говорит Рубинштейн. — Помните, что когда телом владел Птица, то у него менялось не только поведение и мышление. Менялся цвет глаз, причем так, что это даже на другое освещение списать не получалось. Верно?        — По вашим словам — да, — говорит Разумовский. — Я не помню.        Юле приходится ненадолго отвернуться и сделать вид, что она смотрит в телефон — какой-то парень в штанах-карго и черной толстовке размеров на пять больше, чем надо, разглядывает её слишком уж пристально из-под надвинутого капюшона. Когда она поднимает голову, парень уже проходит мимо. Вот и хорошо, она и не собиралась привлекать внимание.        — Это было, — говорит Рубинштейн терпеливо и настойчиво. — Когда с вами был Птица, он мог бы посмотреть, например, на тот перекресток и сказать вам, кто сейчас выйдет из-за угла дома.        Он показывает на перекресток, и Разумовский тоже оборачивается туда, словно забыл о собеседнике.        — Я помню ваши задания, — говорит он. — Но я просто угадывал. И то — не каждый раз.        — Или не каждый раз признавались, Сергей? — настаивает Рубинштейн. — Я — довольно хороший врач, я знаю, когда пациенты мне врут.       Рубинштейн сдвигает вверх рукава пальто, открывая руки почти до локтей, трёт друг об друга кисти рук. Юля очень рада, что у неё с собой есть скрытая камера, и можно всё это снять. Разоблачение обещает быть очень интересным.        — Вы ошибаетесь.        — Достаточно, — Рубинштейн кладёт руки ему на виски, и Разумовский почему-то не отходит. Наоборот, замирает столбом, смотрит всё в ту же сторону, но теперь молчит. — Сейчас вы сядете в машину, Сергей, и поедете со мной. Вы будете молчать, даже когда я отпущу вас. Не думайте сопротивляться, это бесполезно.        — Я с вами не поеду… — медленно, словно через силу выговаривает Разумовский.        — Сопротивляться бесполезно, — повторяет Рубинштейн. — Вы спите, и вам снится этот город. На самом деле вы всё ещё в палате, Сергей, и никогда из неё не выходили. Вы больны, но я могу вам помочь.        — Врёте…        — Сергей, вы во власти галлюцинаций.        От голоса Рубинштейна в наушниках Юле и самой хочется протереть глаза.        — На самом деле вокруг вас — палата. Вы видите её. Видите зеленые стены, видите ваши рисунки на них, лампы дневного света на потолке и решетки на окнах. Слышите шаги санитара в коридоре. Признайте это.        Разумовский делает шаг назад, к чугунному ограждению канала, и сползает по нему спиной, закрывая голову руками. Рубинштейн его отпускает и, встряхнув кистями, словно сбросив с них что-то липкое, неторопливо достаёт телефон.        Кажется, пора вмешаться.        Юля делает всего несколько шагов, прежде чем кто-то хватает её под локоть. Она на рефлексах пытается вбить ему в ногу пусть и невысокий, но острый каблучок, но Игорь успевает отдернуть ботинок.        — Не лезь, — предлагает он. — Видишь, болезному опять поплохело. Может, снова за огнеметы возьмётся.        Игорь слегка нетрезв, несмотря на два часа дня. Его отстранили от работы, и пиво он начал позволять себе несколько чаще и несколько больше, чем раньше. Юля собиралась с ним об этом серьёзно поговорить — как-нибудь потом, после расследования и сотрудничества с Разумовским.        — Отстань! — Юля пытается вырваться, но от Игоря так просто не уйдешь. Она просчитывает варианты. Кричать? Звать на помощь?        Он вытаскивает у неё из кармана перцовый баллончик и перекладывает к себе.        — Убийца, — говорит Игорь, — должен сидеть в тюрьме. Или хотя бы в психушке.        — И кто мне репортаж про лечебницу поможет сделать? — шипит Юля. — Ты, что ли?!        Белая машина с желто-чёрным логотипом такси выезжает из-за того же угла, откуда только что вывернула стайка шумных китайских туристов и останавливается на светофоре, пережидая красный свет.        — Придумаешь другую тему… Ах ты, падла!        Игорь бросается вперед — не к Разумовскому, к тому самому парню в толстовке. Он, оказывается, никуда не ушёл и болтался поблизости. Игорь налетает на чем-то неприглянувшегося ему туриста, а тот, вместо того, чтобы растянуться на асфальте в нокауте, подныривает под его руку и бьёт в ответ. Рубинштейн берёт Разумовского за рукав и заставляет встать.        Юля срывается на бег. Баллончик Игорь забрал, но у неё есть ещё одно оружие, и она достает камеру, суёт её почти в лицо Рубинштейну.        — Вениамин Самуилович, прокомментируйте ситуацию!        За спиной раздаётся плеск, но Юля не оглядывается. Если Игорь и сбросил в Фонтанку того парня в толстовке, то это сейчас не главное. Тут катера ходят, спасут как-нибудь.        — Какую ситуацию? — хмурится Рубинштейн. — Кто вы такая?        — Юля Пчёлкина, независимый журналист. Скажите, куда вы хотите забрать Сергея Разумовского?        Сам Разумовский ведёт себя странно. Не пытается бежать или сопротивляться, стоит, опустив руки.        — Он попросил о помощи…        Парень в толстовке молча сбивает Рубинштейна с ног, закручивает руку за спину и швыряет в подъехавшее такси. Потом уходит, не оглядываясь. Выглядит он сухим, значит, в канале…        — Игорь?!        Юля оглядывается и видит, как матерящийся Игорь выбирается из воды по ступенькам ближайшего причала — довольно далеко от них, но слышно его, к сожалению, отлично:        — Это был Волков, сука такая! Ты его видела?!        До синевы бледный Разумовский едва стоит на ногах, цепляясь за перила.        — Юля, вы как хотите, но я в этом больше не участвую!