Я с тобой, а остальное не важно

Когда Серёжа медленно открывает глаза, едва ли понимает где он. Ноющая боль засела в голове, а все тело словно выжато. При малейшей попытке пошевелить конечностями, даёт знать о себе слабость мышц, почти невыносимая, хотя и не такая, что при ней можно только лежать. Серёжа резко выпрямляется на кровати, перепуганно оглядывается, лихорадочно загребая дрожащими руками кусок одеяла, сиротливо прижимает к себе. Это определенно спальня, светлая и чистая, как и он сам, заботливо вымытый и переодетый, с перемазанными йодом царапинами и ранами, крепко перебинтованным торсом. Но только вот где он? Как здесь оказался? Кто притащил его сюда? И что было до? Воспоминания нахлынывают одной болезненно-ослепительной вспышкой, омывают очнувшееся из временного забытья сознание грязно-багровой лавиной бесконечного кошмара. Серёжа вцепляется пальцами в волосы на голове, до пульсирующей боли сдавливая виски ладонями, сильно-сильно зажмуривает глаза, прогоняя чудовищные картины. Всё мелькает пятнами. Возвращается тошнотворный запах больничных лекарств, ощущение обжигающего руки металла решёток камеры, ремни со смирительной рубашкой, заговорческий голос собственного демона в голове, а потом — ласковый шёпот на ухо «что же они сделали с тобой, родной?» Затем — железный привкус собственной крови на разбитых чужим кулаком губах, отвратительное безволие, побег, взрывы, крики, оглушительные выстрелы до рези в ушах, боль, жертвы, сигналы детонаторов, щелчки, тиканье, попытка отключения Чёрной Марго в лихорадке убегающего времени, апофеоз личного сумасшествия, срыв плана с дважды смертельным треском… И все это из-за мести…мести…мести…и… Олег… Нет… Только не это… Что он наделал? Как…как мог допустить это?! Сделать своими руками?!!! Олег!!! Где Олег? Он убил его?! — Нет, нет, нет! Нет! Что я натворил?! Олег… Олег! — Серёже хочется отчаянно закричать, но он беспомощно давится собственным возгласом, захлебывается жгучими слезами, что душат горло, сплошным потоком застилают лицо. Серёжа сейчас точно перепуганное животное, запутавшееся в силках и бьющееся в беспомощным зове о помощи. Раненый зверёк в заброшенном лесу, которого легко найти одинокому голодному волку и… съесть? О, нет. Этот Волк не ест лисят. Он их любит и оберегает. Преданно и верно. Ценой собственной шкуры. — Я здесь, здесь, Серёжа, — внезапно адский кошмар воспоминаний, что разрывает изнутри, прорезает до боли знакомый голос. Серёжа разом замирает, перестает качаться, медленно, неверяще поднимает голову, открывает глаза со страхом встретиться с очередным тёмным миражом. — О-Олег? — Я, Серёженька, я, — успокаивающе произносит Волков, осторожно садясь на край кровати рядом. — Т-ты… настоящий? Жи-живой? — Да, настоящий, и да, живой, целиком и полностью, ну, почти, — всё тот же спокойный, немного насмешливый тон, а вот в глазах необманчивое беспокойство, волнение и что-то еще, что Сереже в нынешнем состоянии пока тяжело разобрать, собрать воедино все разбросанные кусочки прошлого и нынешнего. Сережа едва ли верит своим глазам, слезы все еще текут по щекам. Олег без раздумий принимает всхлипывающего, ничего не понимающего, будто дезориентированного Сережу к себе в объятия, бережно прижимает к своей груди. Сережа еще мгновение молчит, а после нервно вцепляется в его футболку пальцами, безостановочно орошает ткань слезами. Волков поглаживает его ладонью по спине вверх-вниз, вверх-вниз, спокойно позволяет выпустить все накопившееся от страшного пережитого, тихо шепчет на ухо «я здесь, я здесь» и «всё хорошо. Теперь всё хорошо». Серёже все еще странно, страшно, больно и непонятно. Он решительно ничего не понимает. Просто не верит, что это не очередная злая галлюцинация. Что это, если не еще одно подлое издевательство Птицы, измывающейся над его изуродованной и изломанной, но еще не окончательно сломанной душой? Но нет — это не обман, не плод его больного, покалеченного сознания. С ним действительно Олег. Живой-здоровый, родной, любимый, настоящий… Его успокаивающий запах, гулкое биение сердца в крепкой груди, сильные, заботливые руки, что столько раз безжалостно убивали во имя его обманчивых желаний и революционных стремлений, а сейчас так ласково и бережно гладят его острые лопатки, похудевшие плечи, мягко проводят по отросшим за проведенное время на злополучном острове небрежно-длинным рыжим волосам… Боже… Это и правда он… Они оба живы… Живы… — Но как же… я же… Господи, Олег, я не хотел… я бы никогда… это был не я, клянусь тебе! Прости меня, я… я… — Сережа сам отстраняется, новые слезы щиплют глаза, радостный шок и счастливое неверие мгновенно сменяются мучительным чувством вины если не за всё, то за очень многое из сотворенного. — Серёж, Серёж, тише, — Олег, не колеблясь, берет его заплаканное лицо в обе ладони. Их горячее тепло так ласково и бережно, что почти обжигает нежную Серёжину кожу. Оно мгновенно отрезвляет, каким-то чудодейственным образом не дает разрастись панике дальше. — Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо, обещаю. Обещаю, слышишь? Я настоящий, и я здесь, с тобой. И никуда не уйду. Олег гладит его щеки подушечками больших пальцев, мягкими движениями стирая солёную влагу, не сводит внимательного взгляда с мокрого лица шмыгающего носом и давящего своими же словами Сережи, пытается поймать его бегающий взгляд. — Но я… я… своими руками… из пистолета… — Я знаю, что это был не ты. Успокойся, родной. Я с тобой, видишь? Серёжа разлепляет красные от слез, со слипшимися ресницами глаза и непонимающе всматривается в лицо Волкова, такое близкое сейчас, что их дыхания почти смешиваются в одно — казалось бы спокойное Олега и его, ломанное, задавленное горечью слез и вины. — Ты… знаешь? — тупо изумляется Серёжа. — Не совсем, но, кажется, теперь кое-что понимаю лучше. Только не вини себя. И не проси прощения. Не нужно. Всё закончилось. Я — снова с тобой. Остальное не важно. А как быть дальше мы можем решить позже, ведь так? — Я так боялся, что ты умрёшь и оставишь меня… Я бы… я бы не пережил такое снова… не смог бы жить с таким грузом… — Разве мог я это сделать? Я же твой друг, Серёж, твой друг… — Нет, Олег, ты… — Серёжа накрывает ладони Волкова своими, медленно опускает вниз, раздумывает еще немного и резко вскидывает голубые, воспалённые глаза на него, смотрит непривычно серьезно, но вместе с тем как-то робко, — ты больше, чем друг… я… я без тебя не смогу, понимаешь… никак… я такой слабый, когда один… а с тобой нет… ты… И Олег по-видимому не выдерживает сам. Без каких-либо слов он наклоняется и легко, очень ненавязчиво прижимается губами к уголку губ Серёжи. Серёжа коротко вздрагивает, мгновенно замолкает, замирая. Сердце падает куда-то вниз. Серёжа забывает, что хотел только что сказать. — Олег… — шепчет Серёжа немного удивлённо, немного счастливо, немного пугливо, дрожит весь, когда Волков ведет носом по Серёжиной щеке, удовлетворенно выдыхает горячий воздух, опаляя кожу. Олег мягко-мягко целует того в щеку, потом перемещается и нежно прижимается губами к пульсирующему виску, полуприкрытому огненно-рыжей прядкой. Затем возвращается к Сережиным губам, слегка приоткрывает своими, но не целует, только полуигриво касается. — Олежа… — почти умоляюще выдыхает в чужие губы замерший с полуприкрытыми глазами Сережа, хотя ласка Волкова такая по-дурацки невинная, нерешительная, но всё-таки первая для них. По-настоящему первая между ними. Что ж, к этому ведь шло? Что если в следующий раз они все-таки умрут? Или кто-то один из них? Не увидят друг друга больше? Олег мягко покусывает его нижнюю губу, а после с почти болезненным трепетом наконец накрывает чужие губы своими. Серёжа пытается ответить, очнуться от глупого оцепенения, больше всего на свете хочет пылко смять чужие губы, исцеловать до смерти, пока сердце из груди не выскочит, проломив грудную клетку. Однако об этом Серёжа успевает лишь подумать, потому что Волков уже отстраняется. Просто прижимает по-мальчишески разочарованного Сережу снова к себе, обнимает, на этот раз крепче, так, словно никогда больше не отпустит. — Олег, ну зачем ты меня опять обнял…лучше сделай еще раз то, что делал сейчас… Мягкая усмешка Волкова шевелит его рыжую макушку. — Не сейчас, родной, тебе все ещё нужно поспать и набраться сил. — Да разве это мешает? Почему мы не можем? — Можем. Прекрасно можем. Но если я начну — не смогу остановиться. Не сдержусь. Не с тобой… Я и сейчас не должен был начинать, да не устоял. Но твоему телу нужно еще восстановиться. Мы ещё успеем, мой дорогой. Не переживай. Всё, что только захочешь. Серёжа на такое откровенное и искреннее заявление лишь счастливо-растроганно фыркает, сильнее вжимается в Волкова, вдыхая родной запах, плотно закрывает глаза, наконец чувствуя столь желанное, почти бестревожное спокойствие. Все еще страшно хрупкое. Но как бы там ни было — в этих надежных руках он в безопасности. Он знает это. А еще — что любим. По-настоящему. А нужна ли любовь миллионов, когда с тобой единственно любящий тебя человек, что сделает ради тебя все, что угодно? А Птицы — Птицы нет. По крайней мере сейчас. Но Олежа есть. Вот что важно. — А ведь ты меня никогда до этого не целовал, — тихонько размышляет Серёжа, умиротворенный Олежиным теплом и уютной тишиной между ними. — Не целовал, — просто подтверждает Олег. — Таким дураком был, правда? Столько возможностей было… — Ага… — Олег? — Мм? — А мы где? Все ещё в России? Куда ты меня привез? Что если нас найдут? Как ты вообще нас вытащил? Олег отстраняет Сережу от себя, держа за плечи, заглядывает в глаза и заговаривает с добротой, но твёрдостью. — Я все объясню тебе. Но не сейчас, хорошо? Позже. Ты все ещё слишком слаб для долгих разговоров. Просто знай, что ты в безопасности, и никто сюда не придёт. Мы оба в безопасности. Серёжа согласно кивает, опускает глаза вниз, с трудом выдерживая проникновенный, обеспокоенный взгляд Олега. Он думает, что никогда не найдёт слов, чтобы поблагодарить Волкова за всё — за то, что тот снова спас его, буквально с того света вытащив, причем сам туда едва не попав по его же вине, остался рядом, сейчас с ним, за всё беспокойства, заботы о его ранах, и за то, что… Серёжа отыскивает руку Олега, задумчиво проводит пальцами по чужой с грубоватой кожей ладони — такой большой и сильной по сравнению с его. Многое ли теперь между ними изменится? Неужели все это время они и правда любили друг друга, просто не признавались в этом ни себе ни друг другу? Стоит ли сказать сейчас? Понимает ли Олег насколько важен для него? Господи, как же хочется, но до чего страшно! А чего и от чего именно — все еще непонятно… В голове по-прежнему туман. И лишь Олег освещает непроглядную дорогу своим светом. Светом, который видит и знает лишь Серёжа. — Олеж, а можно мы… можно мы и об этом потом поговорим? — тихонько спрашивает Серёжа, поглаживая его руку. Он, конечно же, хочет всего: всего и сразу, с Олегом, всего Олега, везде, всеми способами, хочет отдаться ему всецело и всеполно, а потом взять сам, грубо и нежно, грязно и возвышенно чисто… но сейчас просто слишком вымотан для этого. Глаза начинают сами собой закрываться. К счастью, чуткий к его переживаниях и потребностям Олег все это понимает прекрасно сам. Олег молча наблюдает за Сережей, затем поднимает на него голову и мягким касанием пальцев приподнимает его удивленно-застенчивое лицо. Наклоняется, чтобы успокоить ещё одним нежным поцелуем. Едва касаясь тонких губ. Этим прикосновением Олег не распаляет, а лишь заверяет, что отныне всегда будет рядом и все будет хорошо, обещает это. Серёжа, не вытерпев, слабо отвечает. Когда Олег вновь отстраняется, Серёжа с разочарованием понимает, что даже шевелить губами все еще тяжело, не то, чтобы делать что-то большее. Олег как всегда оказался прав. Для чего-то более смелого у них ещё будет вдоволь времени — они оба это знают… — Поспи пока ещё немного, а я пока приготовлю нам поесть, идёт? Я буду в соседней комнате, недалеко, если что зови, я сразу приду. — Ладно…спасибо. Спасибо тебе. Олег в ответ коротко улыбается и, наклонившись, целует Серёжу в лоб. Серёжа прикрывает на несколько мгновений глаза, впитывая тепло и сладость касания мягких Олежиных губ. Надо непременно поспать, ведь после они смогут и больше. Олег пообещал. После Олег помогает Сереже лечь обратно в постель. И когда Серёжа снова засыпает, на удивление быстро — всё еще слишком измотанный и почти обессиленный коротким преждевременным пробуждением с приступом паники — Олег тихо вздыхает и уходит готовить для них запоздалый завтрак. А пока готовит, думает, что как бы не было ужасно и страшно то существо, что мучает его друга, тем не менее он благодарен ему за сохранение и спасение Серёжи. Без него он бы уже умер. С такими ранениями не выживают. И он сделает всё, чтобы помочь ему. Не оставит теперь. Ведь это что-то, как оказалось, страшно хочет жить само. И определенно еще вернётся. Даже если оно соизволило, спася Сережу, оставить его в покое на какое-то время, это ещё не конец. Он это чувствует теперь тоже. И готов сражаться за Серёжу. А новая месть Грому может подождать. Он еще обязательно отомстит. За всё, что случилось с Сережей, Гром должен будет страдать не меньше. И он будет страдать…