Окно

«В старинном доме с лестницей витой, Где жили мои прадеды, одно Манило и влекло меня - окно, Заложенное каменной плитой. В плену у грез, я с детства жил мечтой - Узнать, какой секрет хранит оно, И часто подходил к нему. Темно И пыльно было в комнате пустой. Лишь много лет спустя в свой уголок Я пару камнетесов пригласил. Они трудились, не жалея сил, Но, сделав брешь, пустились наутек. А я, взглянув в проем, увидел в нем Тот мир, где я бывал, забывшись сном.» Г. Ф. Лавкрафт «Грибы с Юггота, глава 14 "Окно"»       Ныне, когда мои волосы все же познали седину, по лицу прошлись глубокие морщины, а каждый божий день все меньше приносил в мою жизнь грез и наслаждений. Когда мои родители почли за лучшее отступить в прохладу могилы, совершив тот же путь, что и пять поколений моих предков, и когда строгий запрет, повествующий о том, что южное окно в моей мансарде ни в коем случае нельзя трогать, более не висел надо мной, я решил заполнить свой серый мир старыми мечтами, в чьей тени я провел всю сознательную жизнь. С тех самых пор, как лишь появился я на этот свет, когда закаты бурлили алыми всплесками на фоне нескольких захудалых берез, вершины коих раскачивались на мягком ветру, а позже, уступая место ночи, в чьей тени одна за одной зажигались на вечном небосводе звезды, а я, лежа в своей кровати в мансарде, после того, как мама напевала своим чарующим голосом волшебные колыбельные, предавался забвенным грезам. Иногда я смотрел в закопченное от извечного огня свечи стекло и видел луну, что в центре хоровода звезд неспешно катилась по бесконечному небу под тихий звон колоколов ближайшей церкви, сложенной из замшелого кирпича еще в те времена, когда сказания о ведьмах вовсе не вызывали смеха у невежественных.       И когда только мои ноги ступили на прохладный пол, то мое внимание было приковано к мансарде, соседствующей с моей. В той комнате не было света вовсе, да что света, лишь пыль и мрак были ее единственными обитателями, отталкивающими меня по началу. Но как только мои волосы завились в золотые кудряшки, словно лучи самого солнца, мои страхи были заменены любопытством. Ибо в той комнате, что выходила на юг, было одно единственное окно, некогда вырезанное в каменной стене и ныне крепко замурованное. И только в неразумном мраке увидел я раму окна, как у меня внутри загорелось невыносимое желание узнать, что хранит оно в своем недосягаемом пределе. Однако, как бы я не упрашивал своих родителей, те решительно отказывали мне в прорезании окна, ссылаясь на слова моего прапрапрадедушки Джеймса Тейлора о том, что окно скрывает в себе запретные желания и блаженства, познать и обуздать которые не в силу обычному человеку. Но наперекор завету старика я чувствовал, что за ним я найду тот мир, в совершенстве которого нельзя усомниться, прекраснейший из миров, что доселе лишь снился мне в прекрасных грезах детства, где я бывал, забывшись сном. И в тот момент я дал себе клятву, что когда мои родные узнают последний рассвет, мои руки сами выдолбят в грубом камне новый прорез.       И каждый день я приходил в обитель тьмы и подолгу сидел возле заколоченного окна, представляя у себя в воображении то, что было за заложенной рамой. Какие прекрасные земли и просторы стелются там, скрытые моими предками от меня, человека, возделавшего покинуть серый мир обычных людей. И там я мнил любви жилище, пыл войны давно угас, там не думают о пище и улыбки без прикрас. Там смерть не властна, и даже время опустило свое тяжелое бремя, дабы дать людям возможность познать все то, что когда-либо было или будет. В мыслях об этом я проводил нескончаемые часы, нередко слагающиеся в долгие дни, проведенные под сенью каменных глыб. Со временем я все реже начал покидать предел комнаты, ставшей мне уже родной, даже проводя в ней ночи на пролет, грезя о недосягаемых пространствах за окном. Когда же все-таки сон одолевал меня, то виделись мне прекраснейшие из образов, приходящие мне в часы заката, и что предполагал я за заложенной рамой. После двадцати лет же я совсем перестал думать о чем-либо другом и оставался в комнате месяцами, выходя лишь для того, чтобы утолить свой голод, все меньше терзающий меня со временем. Настоящего неба мои усталые от серости и тьмы комнаты глаза совсем не видели, да ведь я и позабыл, как выглядит солнце и звезды, луна и редкие кометы.       В терпении я проводил год за годом, более не покидая предела комнаты, ожидая, когда, наконец, мои родители испустят дух. И вот то, чем я лелеял более всего, соизволило спуститься с небес, дабы наградить меня за терпение и открыть тайну, столь мной желанную. Мои родители умерли, но я даже не почел за лучшее явиться на их похороны, наоборот. Как только их безжизненные тела покинули дом, я пару камнетесов пригласил, двух крепких мужчин, ростом с дверной проход. При слабом свете свечи они долго трудились, не жалея сил, когда пришли в мансарду. Однако, сколько бы они не пытались выбить каменную плиту, вторая оказывалась прочнее их. Долгий день они выпиливали по ободу окна камень, дабы в итоге тяжелая плита упала у их ног. И как только это произошло, двое громил попятились от окна, в их глазах можно было узреть страх перед тем, что было увидено ими в окне. Они быстро собрали свои вещи и покинули дом, оставив меня наедине с тем, чем я так лелеял в пору детства. До того момента я все еще не смел поднять взгляд и лишь неспешно подходил к раме. И вот мои глаза были оторваны от пола и направились в окно. То, что узрел я тогда, было поистине прекрасно, ни в едином сне не приходило в мое сознание образов столь прекрасных и чарующих, как те, что открылись мне в тот момент. Фонтаны огненных брызг переплетались в причудливом танце, освещая небо алыми красками, словно молодые цветы лотосов. Миллионы сверкающих самыми разными красками огней поджигали то немыслимое пространство пульсирующим пламенем. Их свет, то синий, то ярко-красный одновременно ослеплял меня, но в то же время мне хотелось наслаждаться им, вечно впитывая его холод. Изумрудная полоса полупрозрачного тумана на пару мгновений показалась в небе, дабы после этого пропасть, растворившись в первозданной пустоте истинной красоты. И в самом центре магического парада неспешно шествовал огромный белоснежный диск, хранящий в себе секреты всего увиденного мною и готовый ими поделиться       Созерцая все это, я понимал, что это и был тот мир, где я бывал, забывшись сном. Но в один момент что-то внутри меня начало расти: какое-то смутное ощущение, описать которое я не был в силе. Воспоминания из детства, словно забытый призрак прошлого. Словно бы я видел это где-то наяву и раньше. Да, да, еще когда моя мама качала меня в постзакатные часы на веранде. И огромный диск, и миллионы разноцветных огоньков… В тот миг я осознал, что окно вело отнюдь не в другой мир, а лишь выходило на небо, самое обычное ночное небо, о коем я мечтал столькие долгие года, проведенные впустую, так и не удосужившись просто выйти на улицу. И диск тот был лишь луной, а невероятный туман был северным сиянием, не таким уж и редким здесь. Камнетесы же сбежали из-за ужасного треска, раздавшегося в момент, когда плита соскочила на пол. Я не мог поверить, что провел свои лучшие года взапрети от самообмана, которым я сам себя овил. Теперь я лишь седой сгорбленный старик и больше ни на что не способен. Я более не мог видеть себя таким и, разочаровавшись в этом мире, где больше нет цели мне, сделал последний в своей жизни шаг. Пока я летел, ночное небо подхватило меня, не дав разбиться о каменный пол улицы, оно унесло меня в свои пределы, где я растворился в первозданной пустоте истинной красоты, подобного северному сиянию.