Танец

      Скучающе перебирая бумаги на столе, на глаза Сеченова попадается странный слишком жёлтый конверт. Не то,что бы бумага была старой, нет, просто странный вульгарный жёлтый оттенок с примесью блёсток. Кажется, это приглашение. Что-то настолько вызывающее приходит только из театра имени Майи Плисецкой. Конечно, вот и подпись Ласточкина, этого манерного голубчика.        Пригласительные билеты, оказавшиеся в конверте, были подписаны на имя директора предприятия. Зазывали на концерт сегодня вечером, аккурат через три часа после конца рабочего дня. Повезло разгрести и отыскать этот конверт сейчас, а не когда-нибудь через неделю, когда уважаемый академик соизволит оторвать голову от записей тарабарщины на научном.       Сеченову определённо нужна смена деятельности, что-то эстетическое, в виде полезного для мозга отдыха, желательно удовлетворяющего тягу к прекрасному... Театр под эти потребности подходит. Плевать какая сегодня программа, Сеченов даже не дочитал. Вроде какой-то нео-арт-хаус посвящённый достижениям предприятия. Тоже неплохо, если прошло советскую цензуру. Однако, что вообще в этом борделе имени примы проходит цензуру? Посетители. И то с натяжкой партийной святоши, до того как они попадут в "закулисье".       Пригласительных оказалось два. Удивительно, Ласточкин думает, что Дмитрию Сергеевичу есть кого привести? Из друзей, обожающих театр, есть только Харитон, но в силу его агрегатного не жидкого и не твёрдого состояния, ему вряд ли нужен пригласительный. В перчатке безбилетников не видно.        Ещё ведь потенциальный выбор сужен больше, чем кажется. Например, не стоит брать в спутники девушку. Хорошо, если б они вообще присутствовали в окружении академика не только в виде роботов. Хотя, есть ведь Филатова. Нет, как женщина она привлекательная, но по личному предположению, не заинтересованная в искусстве. Даже само её присутствие рядом создало бы лишние проблемы: на утро после представления о спутнице академика будут шептаться всё, кому не лень. Среди недостаточно занятых товарищей станут молоть языком сплетни. И плевать всем конечно же, что она ему на секундочку в дочери гордится, а до поры вообще являлась протеже покойного Захарова. Все же смотрят только на то, что рядом с завидным холостяком всея СССР стоит женщина.       Был ещё собственный зам. Позвать Михаэля было бы рационально как не посмотри: он любит театр, вроде как дружит с тамошними обитателями, точно не будет притягивать к себе внимания и, как бонус, напрягать Сеченова лишними ассоциациями. Михаэль удивительным образом умел молчать, когда Дмитрию хотелось побыть в тишине, умел отвлечь разговором, когда молчать было невыносимо. Он удивительно чуток и приземленно человечен. Было бы даже как-то приятно знать, что именно Михаэль будет сидеть рядом. Всё же Сеченов доверял ему и не испытывал слишком остро чувства превосходства начальника над подчинённым, как это могло быть. Это можно было назвать симпатией, если бы эти великовозрастные голубки взглянули бы правде в глаза. Но увы, остаётся довольствоваться их неприкрытым скромным и сухим флиртом, длящимся уже полгода.       Всё в их отношениях было как-то естественно и необременительно. Михаэль занимался не только бесконечными бумажками и налаживанием логистики мальчиков "подай-принеси", но и напоминал Дмитрию быть человеком. В нужный момент принесёт чай, напомнит об обеде и конце рабочего дня, невзначай поделится результатами исследований фаз сна и влияния эмоций на психическое здоровье. Именно благодаря Штокхаузену Сеченов вообще выбрал в виде досуга на вечер стены дома исскуства, а не лишние часы переработок до сна в одинокой квартире.       К удивлению Сеченова, на протянутое пригласительное, Михаэль с крайней степенью тактичности отказал.       — Почему? — Сеченов спросил от удивления слишком резко, не подумав. Он осекся, притянув к себе прямоугольную открытку. Не его дело собственно, чем и кем зам может быть занят вечером.       — Мне нужно помочь товарищу... — Поясняет Михаэль и смотрит виновато, так, если бы вовсе не хотел отказываться. Сеченов ещё смущённый своей словесной несдержанностью, быстро кивает и лишь обречённо вздыхает, ведь выбирать для спутника больше некого и билет придётся оставить неотданным. Придётся идти одному.       Уже к середине концерта Сеченов расслабился. Неделя работы вытянула из него все соки и сейчас, среди этих бархатных кресел он заново впитывал в себя приятные эмоции, буквально насыщаясь человеческим окружением и восхищаясь творческой человеческой мыслью. Философию о возможностях воображения в контексте искусства пришлось прервать поглядев время на наручных часах.       Хороший концерт — тот, из-за которого время ускоряется втрое, и часы просмотра мелькают молниеносно. С ним рядом сидел недавно подошедший       Ласточкин в своём новом жёлтом брючном костюме он выглядел чересчур ярким и эффектным. Они сидели в партере вдвоем только сейчас, потому что Ласточкин то и дело убегал к своим артистам, хлопоча на своём птичьем. Занятой худрук это полезно. Для здоровья, для театра и вообще. На его щебет можно здорово помедитировать — всё равно какой нетрезвый бред он там несёт. Он всё равно не обижается, если его слушать вполуха.       Вот снова в зале смолкает шум и над сценой затемняют свет. Непривычно было видеть на конкретно этой театральной сцене не робо-балерин, а живых людей в образах, что были далеки от балета. Да и декорации в этот раз футуристичные такие, блестящие и кубические. Отец арт-хаус,чтоб его! В очередной номер вышла всего пара артистов. Глаз сразу зацепился за их костюмы: мужчина босиком в светлых широких штанах, блестящих и переливающихся под светом софитов.       Сверху рубашка из полупрозрачной струящейся ткани в сетку, из-под которой непривычно эффектно выделялась грудь артиста. Странным был не только его полураздетый вид: на лице надета белая объёмная тканевая маска, скрывающая всю голову танцора до шеи под челюстью.        Его партнёрша по танцу имела схожий вид, исключая замену брюк на юбку и смену рубашки на элегантный топ с длинными рукавами-фонарями серебристого перелива. Всё в той же маске. Эдакие безликие символы.       Их танец был по своему напряжённым и страстным. Танцоры редко отрывались друг от друга, то и дело плавно прижимаясь грудью, спиной или плечами. Поддержки ощущались интересно, из-за схожести фигур актёров: оба худые и жилистые, высокие и крепкие. (Сеченов, в силу профдеформации мог отмечать физические особенности, не задумываясь).       На сцену действительно хотелось смотреть. За прошедшие номера танцев было немало, но этот номер странно притягивал внимание. Этому во многом способствовала музыка с элегантным сжимающим и разжимающим напряжение в груди чётким ритмом , сексуальной электроникой в первой партии и с налётом модного нынче синтвейва. Редкое сочитание наслаждения визуального и аудиального.       Сеченов краем глаза заметил сосредоточенного Ласточкина, который, и без того редко уделявший внимание непосредственно представлению, сейчас сидел и разглядывал танцоров так, будто делал на них ставки. Его балерины всегда идеальны, это безусловно, но здесь и сейчас на сцене люди — за каждым глаз да глаз. Наверное Сеченов мог его понять.       Двигались танцоры синхронно, то сгибая волнами руки, то вздрагивая, замирая и обмякая под быстрый темп мелодии. Девушка в танце извивалась вслед на движениями мужчины, порой прогибаясь под его руками так, будто всё её тело имело жидкую, но упругую текстуру, шло волной, получало разряд тока и снова обмякало, затем силой отталкивания отстранялось синхронно с чужим торсом.       Но начальник предприятия засматривался вовсе не на неё, а на её партнера. Была в его движениях особая плавность и чёткость, будто тот действительно кайфовал от того, что делает сейчас на сцене. Редко увидишь артиста в том резком порыве вдохновения, которое владеет его телом, позволяет рвать и сгибать пространство идеально, так, как будто силы искусства хватит, чтобы порвать воздух надвое, затем сшить белыми нитками и пройтись по этому жаром возбуждённой радости. Дима мог даже слишком влюбленно наблюдать за кем-либо, охваченным вдохновением сиюминутного творчества. Но сейчас его отвлекало навязчивое чувство дежавю.       Танец закончился слитным движением актёров, выпрямивших спины и столкнувшихся лицами в масках на неприличном расстоянии. Руками актёры обвили друг друга и замерли. Зал взорвался бурей аплодисментов, и номер был окончен. Сеченов заметил, что Стефан аплодирует с очень довольным лицом, откидываясь на спинку кресла. С таким лицом обычно выходят покурить.        Дима ненадолго склоняется ближе, всё ещё слишком загипнотизировано глядя на сцену, и интересуется у худрука сначала названием, а потом и именами актёров, мол "справились на отлично, присмотрись к талантам". Сеченов не привык делать комплименты, но в этот раз вся его речь была пронизана впечатлением.       Ласточкин в ответ теряется в лице: смотрит сначала недоуменно, потом растеряно, а потом и вовсе теряет улыбку. Он сконфуженно бормочет что-то невнятное в шуме нарастающей музыки, а после протягивает директору концертную программу. Спустя мгновение он поднимается и, извинившись, скрывается за кулисами.       Номер "резонансных полимеров", как было написано в программке, засел в голове, как это часто бывает на концертах. То есть, да, номера сменяются один за другим, каждый индивилуален на эмоции, но что-то забывается почти сразу, а что-то зависает в голове надолго. Пара извивающаяся под звуки синтвейва в их методичном взаимодействии зависла в мыслях до самого конца.       Ласточкин так и не вернулся. Три последних номера Дмитрий досматривал в одиночестве. Он остался впечатлён, в очередной раз отмечая, что советские актёры — лучшие в мире, но и признал, что этот ваш арт-хаус — все-таки бредятина. Имели ценность только эстетика пластики тела, костюмы, музыка и факт творческого вечера, вместо приятной и любимой, но но всё же изнуряющей работы.       Жаль Михаэль не пошёл. Может в другой раз он согласится хотя бы на кино? Ресторан? Ну а что?.. Банальная романтика, многого не просим! Хотя Сеченов никогда не понимал считается ли свиданием то, что вы два часа сидели молча.       Не успевает он додумать мысль, стоя в толкучке к выходу, как вдруг замечает Ласточкина. Он выглядит злым, огорченным и краснеет ушами. К сожалению, сложно сказать от любимого коньяка или от злости. Худрук злоупотреблял алкоголем часто. Казалось, что у него нет совести,чтобы испытывать какой-то там стыд за пьянство. Но, кажется, это все-таки возможно, записывайте дату.       Подбираясь, Ласточкин идёт к Сеченову. Сейчас разумеется предложит остаться, возможно выпить... Вот только Дмитрий вовсе бросил: здоровье, потрепанное годами сухомятки и бессонницы сказались на нём, вот и не стоит лишать мир гения слишком рано. Ну, а на роботов ни в одном из отношений сегодня не тянуло. Можно оставить вдохновленное ощущение после выступления и с совестью Крёстной феи испариться восвояси без этих дурных раздражающих послевкусий?... Хотелось подумать о заме, стыдливо повспоминать его ещё разок в ду́ше и лечь спать перед завтрашним выходным.       Но Стефан мрачнеет с каждым шагом, вынимая из внутреннего кармана дорогую фляжку в кожаном чехле. Останавливливаясь, он протягивает её Сеченову, ткнув той тому в грудь. Дмитрий непонимающе принимает её, изгибая бровь. Ласточкин пожимает плечами и вздыхает:       — Отныне я не пью, Дмитрий Сергеевич. — Сказал он это так несчастно, что у любого эмпата проснётся сочувствие к алкоголикам. Но что это за подарок судьбы? И что теперь делать с этим поилом? Стёпа то кивнул головой себе за плечо и ушёл за спину Сеченова дальше по коридору.       Академик хмыкает, в полнейшем удивлении провожая товарища отныне-не-пьющего худрука взглядом, а после заглядывая в проем, в который ненавязчиво кивнули заглянуть.       В проходе за сцену, дальше в закулисье в толпе актёров Дима украдкой замечает пару артистов с понравившегося ему номера. Девушка, давно снявшая маску, пожала руку партнёру и упорхнула куда-то в гримерные, а сам мужина с уставшим и довольным видом направился к выходу, видимо в костюмерную, однако, дойдя до выхода, так и остался стоять в проёме, сжимая в руках белую маску, едва испачканную собственным блестящим гримом.       Перед Сеченовым стоит Михаэль. Босиком, в белых штанах и рубашке, вблизи абсолютно прозрачной, просто переливающейся. Дима смотрит на него каким-то странным восхищенным и обличающим взглядом так, что даже забывает поздороваться.       — Другу помогаешь?       Стушевавшийся Михаэль шумно сглатывает, белеет и краснеет. Качает головой, нервно посмеивается и с трудом поднимает взгляд на шефа, сдерживая накатившее веселье и глубокое, как впадина смущение. Его поймали с поличным. В вечер, на котором его никто не должен был узнать. А сейчас нужно что-то отвечать. Ну и "хобби" у вас Михаэль Германович. Будьте добры, объясняйтесь.       — Можно и так сказать... Назначаю кодировку товарищу Ласточкину. — Кажется, сотрудник не знал куда себя деть, нервно сжимая в руках маску.       — Ты даришь ему новую жизнь, Михаэль, с чего бы? — Сеченов любил игнорировать слона в комнате. Но слова зама его заинтриговали.       — Он надеялся, что вы, как ценитель, сразу отличите профессиональных актёров от непрофессиональных. Он надеялся на победу в этом споре — уже был готов заставить меня писать сценарий следующего концерта. Но вы отметили наш номер как лучший. Получается, он мне проспорил. — Михаэль всё так же босо ступил ближе, улыбаясь всё спокойнее и веселее. Мысль о том, что спор завершился в его пользу, пусть и путём пятиминутного выступления инкогнито перед всем предприятием грела наглую душонку.       — И давно ты тут выступаешь? — Дмитрий с особым акцентом провёл глазами по костюму сотрудника, делая взгляд незапланированно выразительным. Михаэль пытался не думать о том, что он слишком неуместно раздет и, что здесь ему совершенно неуютно. Он отвел взгляд. Уж больно тон Сеченова был не понятным: вроде восхищенным, а вроде озадаченным. Михаэль побоялся, что натянул нить собственной адекватности в глазах начальника.       — Первый и последний раз. Это всё шутка, если хотите. Ничего серьёзного. — Штокхаузен осторожно обошёл Дмитрия. Нужно было прекратить этот маскарад: смыть с лица грим, сменить одежду и снова стать офисной коброй, прося Дмитрия Сергеевича забыть об этой странной истории, в которой Мише просто захотелось проучить друга.       Сейчас перед шефом хотелось быть собой вне странного амплуа. Переодеться хотелось как можно скорее, чтобы попытаться успеть пригласить Дмитрия куда-нибудь ещё, лишь бы перебить возникшую неловкость романтикой, какую хотелось создать каждый раз, стоило оказаться наедине вне стен рабочего кабинета. У Михаэля есть все шансы, вечер то ещё не закончился. Но несвершившегося актёра, скоро потянувшегося к ручке двери гримерной, остановил тихий ласковый, по-настрящему весёлый смех и яркие глаза академика, смотрящие на Штока без издёвки.       — Станцуешь для меня ещё раз, Михаэль?