take it slow

      — Джисон, не спеши, — Минхо делает замечание. Не едкое, а нейтральное. Без намерений задеть.              И Хан это понимает, запоминая. На повороте нужно быть медленнее.              — Джисон-а, было быстро, — снова.              Блядский поворот.              

***

             Тренировочный зал стал вторым домом, и это не от тёплых чувств, а от долгих часов нахождения здесь. Тут место, пропитанное их стараниями, проезженное полосками от кроссовок и захваченное упорным трудом, отражённого на лицах участников группы.              Джисон дерёт из себя последние силы, фиксируя запястья и стопы в нужных для хореографии положениях. Дышит загнанно, а нужно спокойно. Трясётся, однако нужно быть крепким. На лице усталость, но нужна улыбка.              Блять-блять-блять.              Слишком слабо. Отрепетированные движения даются всё ещё тяжело, а значит, необходимо больше тренировок. Больше попыток сделать себя лучше. Джисон выжмет из себя идеал. Слепит из собственного тела, смачивая пóтом и слезами. Джисон повторит, Джисон отточит. Место в команде за ним, но страх вылететь закрепился ночным кошмаром после шоу на выживание.              Три года прошло.              А он всё тот же трус.              — Перерыв! — Минхо отвлекает хлопком в ладони. Все устали, всем нужно отдохнуть. Каждый старается не меньше, но Джисон думает, что делает недостаточно. Будто он может больше и ему нужно это больше.              — Джисон, а ты чё не идёшь? Давай попьём, тут как раз холодненькая, — подзывает Хёнджин, уже рассыпавшийся по дивану. Чёлку выжимать можно по взгляду на него. Но чертяка всё равно красивый.              Джисон видит старания каждого. Тут нет исключительно талантливых, здесь есть люди, чей путь состоит из прожженных часов за бесконечными попытками. Во всём.              — Да я не особо хочу, — отмахивается, втыкая наушники в уши, чтобы включить песню и никому не мешать.              — Ой, да кому пиздишь, иди сюда, — хамоватый, уставший, родной Хёнджин.              — Отвянь, тебе больше места на диване будет, — Джисон слушать не хочет, горя внутри лишь тем, чтобы прогнать моменты, в которых его чуть замыкает. На секунды или меньше, но это мешает быть безупречным.              — Мелочь, — чья-то рука приземляется на плечо, — а ну марш отдыхать.              Минхо.              — Я не…              — Нет, ты да.              — Хён, ты…              — Нет, я не он.              — Да иди…              — Вот и пошли, — и давит, ведя к дивану. Минхо не игнорирует желания Джисона, он даёт ему передышку. Понимает же, что ничего путного не выйдет, если насиловать собственный организм.              Джисон не умеет сопротивляться хёну, — ну, сложно препираться, когда ты куда слабее чисто физически, хотя так и не скажешь — честно, иногда и не хочется. Однако во время репетиций всё сложнее поддаваться цепкой хватке. Хочется возразить, подерзить, показать характер, ведь его прервали от драгоценных минут возможного совершенствования. Разве хён не понимает, что если он будет тренироваться больше, то их команда станет ещё лучше?              Он должен стать лучше.              Конечности гудят, перенапряженные несколькими часами повторов одного и того же. Футболка неприятно липнет к взмокшей коже, не давая ощутить хоть какого-то ветерка, гуляющего из-за кондиционера. В ушах фоновый шум не только из-за голосов ребят, — а это они ещё слабо активные из-за усталости — но и из-за вскипевшей крови, которая неслась по артериям, пытаясь доставить как можно больше кислорода.              Однако, если быть честным, Джисон рад, что сидит. Рад, что может не напрягать ноги, так как подвернутая лодыжка пульсирует, назойливо напоминая о себе.              Неудачно выполненный поворот — снова поторопился — и вот, он скулит внутри от боли. Та была резкой и неожиданной. Та противная до практически невозможных попыток сохранить лицо при интенсивности их хореографии. Джисон айдол, Джисон надевает маску.              — Джисон-и, всё нормально? — рядом плюхается Чан.              Заметил или просто почувствовал, что что-то не так?              — Пф, хён, конечно! — улыбка, оголяющая дёсны. Широкая и яркая. Обманчивая и скрывающая.              — Не перетруждайся, — качает головой, откидываясь на спинку дивана.              — Ты тоже, — Джисон говорит, желая, чтобы Чан отдохнул. Тот правда делает слишком много.              А он делает недостаточно.              Ещё два часа тренировки. Надо пережить их, выкладываясь на полную. Надо преодолеть свой лимит, — кому-то пора смотреть меньше аниме — игнорируя тупую боль. Нет, он не оскорбляет, скорее сетует на её характер.              Он скрипит зубами, когда делает интенсивные движения, сдерживая всхлипы, рвущиеся сами собой. Джисон и сам сейчас — рвётся. Ломается под натиском ожиданий, которые продавливают на низшую ступень. Туда, где у него не выходит сделать лучшую версию себя.              Шаг, второй, третий.              Поворот, прыжок, поворот.              Ритмичная — блять — перебивка ногами, пластичный выгиб и, наконец, эффектная поза.              Теперь ещё раз. И ещё. Ещё, пока воздух не станет кончаться. Ещё, пока тело само не рухнет на паркет. Ещё, пока мысли не вытеснит усталость до белого шума.              Ещё — пока не настанет конец.              — Закончили! — Минхо запыханный, мокрый, но довольный тем, что сегодняшнее начало дня было плодотворным.              Джисон по ощущениям упадет, стóит только сделать шаг, поэтому не двигается, не шевелится. Делает вид, что пытается отдышаться и поправить чёлку. Футболкой за края машет, чтобы воздух по животу бил прохладный. Ребята плетутся, кто сразу в душ, кто к дивану.              Все заняты, постепенно покидая зал. На часах, кажется, полдень. Сколько они уже тут? Много. Лучше не думать о потраченном времени, держа в голове лишь сегодняшний результат. А что у Джисона в результате?              Ха…              Подвёрнутая нога, уничтоженная самооценка, неоправдавшиеся ожидания.              Мило. Кофе бы выпить, да тоже в душ сходить, а после можно и в комнате запереться, чтобы прийти в чувство. Помогает всегда. Джисон не нытик, просто иногда накатывает на репетициях. Что с этим делать? Он не знает.              Главное, не спалиться. М, просто?              Как оказалось нет. Не стоит забывать, что его хёны наблюдательны. Особенно один такой тактильно-приставучий, — до ломоты по которому скучает тело — такой обаятельно-притягательный, — до отведённого насильно взглядами — и такой Минхо.              — Хани, чего стоим? Очередь в душ сейчас профукаешь, — подходит, смотря в глаза. Будто всё это — дежурные фразы, а для самого главного нужно находиться вплотную.              — Ой, да я чёт задумался, не важно, — куда ты, блять, идёшь?!              — Ну ты и потный.              — Сам такой.              — Ну-ну, — хихикает, протягивая руку. И зачем только?              Зачем только Джисон берёт её, не раздумывая?              Сложно держать осанку, ровный шаг и выдержанное лёгким весельем лицо. Хан откручивает крышку бутылки, думая, что скоро Минхо уйдёт и можно будет наконец прилечь. А потом уже решит, как ему дойти.              Глотки жадные, крупные.              — Попил?              — Попил.              Минхо берёт за талию и руку закидывает себе на плечи, пока Джисон теряется, не успевая сообразить, что происходит.              — Ч-чего ты делаешь?              — Беру на себя заботу о ком-то, кто этого явно не умеет делать по отношению к себе, — бурчит, но не злобно. — А теперь не спеши, опусти свой вес на меня.              — Хён, ты иногда бываешь излишне внимательным, — шипит, так как лодыжка, перегруженная тяжелой тренировкой, отдаётся болью по всему телу. Джисон, может, и хотел посопротивляться ради приличия, — очень странного приличия — однако кого он обманывает? Ему нужен Минхо нужна помощь.              — Не иногда, я всегда такой, — хмыкает, медленно переступая, чтобы Джисону было легче поддерживать темп ходьбы. И Хан рад, что тот не схватил его на руки, — а мог ведь — потому что его гордость бы этого не выдержала.              И Минхо об этом знает.              Блять.              Джисон и сам знает слишком много про хёна.              Идут вдвоем вперевалочку, пока Хан шумно дышит, втягивая с воздухом силы на каждый шаг. Если бы его тело не придерживали, было бы тяжело. Безумно. Накопленная за несколько часов боль возвращается через пару секунд, — и так по-новой — татуируя мурашки и острые покалывания.              Коридоры сменяются слишком медленно, и они идут тоже — слишком медленно. Джисон думает, что грузит, отвлекает от дел, мешает, пока его продолжают крепко держать. Он не распустит нюни, нет. Он намотает их на кулак, выбивая с хрипом из тела.              Удар метафорический.              Джисон смотрит прямо, отсекая пройденные сантиметры пути, оттого и тёмную макушку, неожиданно выглянувшую из-за угла, заметить легче легкого. Что не легче легкого, так это собрать в себе силы показать ой-да-у-меня-ничего-такого-не-случилось.              — Опа, ребята, а вы че тут плетётесь? — видно уже мытый. Свежестью пахнет и общим гелем для душа, который изначально был только Феликса. А что поделать, если вкусно?              Джисон выпрямляется резко, скидывая руку с плеча Минхо. Тот опомниться не успевает, как парень уже о чём-то переговаривается с Хёнджином, будто ничего не болит у него. Только поза выдаёт сжатость, особенно если знать.              Особенно, если это кто-то важный для тебя.              — Джисон-и, давай тогда завтра встретимся где-нибудь вечерком, чтобы сыграть разок? А то мы с ребятами сейчас завалимся к Феликсу и остальным.              — Ага, да, давай! — не падать, не падать.              Хёнджин разворачивается стремительно, отчего пропуск случайно выскальзывает из кармана толстовки. У Джисона, может, и хорошо всё с реакцией, но с равновесием — совсем плохо.              Подпрыгивает на одной ноге, пока Хван ещё не понял, что это у него что-то выпало, чуть кренясь вперёд сильнее, чем рассчитывал. В локоть вцепляется сильной хваткой Минхо, помогая.              Несчастный пропуск в руках.              Как и Джисон в руках Минхо.              — Джинн-и, ты обронил!              — Ой, всё-таки у меня выпало, спасибо! — благодарит, осматривая временную пропажу, пихая обратно в карман. В этот раз поглубже. — Всё, теперь точно пока, и тебе, хён!              — Пока, — говорят одновременно.              Когда Хёнджин ушёл, скрывшись за их спинами, Джисон осел на пол. Это было неожиданно, так что Минхо не успел удержать его на весу. Тот отползает к стене, опираясь лопатками и больно откидывая голову.              — Допрыгался.              — Я тебе не пони.              — Может, лучше и был бы этим пони. Катал бы на себе... Джисон, только попробуй пошутить про наездников.              — Даже не думал, — глаза закатывает, захлопывая рот громким клацем. Точно подумал. В нём словно заложены эти двусмысленные — а бывает и очень односмысленные — фразочки. Минхо их понимал и даже приветствовал, отвечая тем же. Но сейчас видимо не тот момент.              Сейчас, если честно, Джисон бы не отказался от сильнодействующего обезболивающего и экстренного постельного режима. Сейчас хочется простого отдыха.              Сейчас… Минхо садится рядом с ним на пол.              — И что подумают люди, когда увидят нас здесь? — глаза у Хана прикрыты, когда он говорит это. По телу разносится пульсация, отдающая в сердце.              — Что мы придурки.              — Вот блин.              — Как же пофиг?              — Как же пофиг, — щелкает языком, подтверждая.              Хочется посидеть так, вдвоём, давая передышку: и сердцу, и телу. Где-то вдали разносится копошение в других залах, жужжание автоматов с охлаждающими напитками и перекусами, а так в целом — тихо. Да, пол, наверное, грязный, но и они не особо чистые, так что плевать. Ради таких спокойных моментов можно и пожертвовать лишним поводом для стирки.              …              Блять, как же больно. Терпимо до сжатых челюстей, однако приятного от этого не больше. Это не какая-то серьёзная травма, ради которой нужно срочно везти его на каталках в больницу. Нет, это другое.              И пережить это другое легче, когда голова опускается на родное плечо.              Никто не комментирует столь привычное действие. Никто не заводит диалог, чтобы разбавить тишину, так как атмосфера не располагает к разговорам. И они её чувствуют. На уровне странного внутреннего понимания.              Прошло десять, пятнадцать, двадцать минут? Дыхание давно ровное и даже сонное, насколько это возможно с поврежденной ногой. Пальцы безвольно лежащих рук слабо касаются друг друга, не переплетены, но тепло ощущается.              — Хани, нужно в медпункт, — зовёт, потираясь невесомо щекой о макушку.              — Знаю, — нельзя затягивать с тем, с чем он уже затянул. И так перегрузил мышцы на тренировке, как бы не остаться с такой беспечностью в его деятельности без конечностей. Благо Минхо хёны рядом.              Всё прошло не то чтобы в тумане, но Джисон будто был не здесь, погрузившись в мысли. О всяком. О неважном. Пришёл в себя, когда они подходили к душевым. Привычный маршрут, и ноги сами привели их сюда.              — Блять, а как мне мыться?              — Ну, сначала люди раздеваются. Потом регулируют воду, залезают, а дальше…              — Хё-ён, — вздыхает, закатывая глаза, ловя тихие похихикивания. Ладно, Джисон такое любит.              — Я помогу дойти. А там уже…              — Разберусь, спасибо, — Джисон, конечно, благодарен и всё такое, да и голыми они друг друга видели, но… Он типа влюблён, и это его прям близкий друг-человек, которого хочется целовать.              Была ни была, ха.              Ковыляют до общей душевой, где уже никого не осталось. Желание ребят оказаться поскорее в комнате Феликса и других младших сильнее, чем можно представить, поэтому намылись они с завидной скоростью.              Кафель холодит голые пятки, однако воздух пропарен горячей температурой воды последних пользователей. Футболка неохотно складывается на тумбочку, следом штаны.              — Повязка намокнет, — бубнит Джисон.              — Снимай, и у тебя будет минуты две, пока лодыжка не распухнет и не взорвётся.              — Врёшь.              — Преувеличиваю.              Минхо, может, и шутит, но следит внимательно, чтобы успеть подхватить. Сквозь шторку чувствуется этот взгляд. Проницательный и пронизывающий до мурашек, а может, это они из-за в начале прохладной воды побежали. В любом случае, бинт Джисон развязал и положил рядом так, чтобы не намочить.              Мылится, трётся быстренько мочалкой, подставляет лицо под довольно сильный напор. Охлаждается и старается забыться.              Ему этого сделать не дают, напоминая, что он тут не один.              — Спинку потереть?              — Хён… Шампунь на вес тяжелый, ой будет грустно, если он случайно кому-то упадёт на лицо.              — Ну и мойся, одинокий, — фыркает, ногой постукивая.              — Тебе бы тоже надо помыться, одинокий.              — Надо. Отведу тебя в кровать и пойду.              — В душ и без меня?              — Хани, молчание — золото.              Джисон снова закатывает глаза, и у кого только понабрался этой привычки? Вопрос риторический.              Кстати, волосы теперь тоже чистые и скоро начнут кучерявиться. Хану сложно стоять, держа равновесие, считай, на одной ноге, поэтому надо поскорее выходить. Только вот есть маленькое но. Он голый. За шторкой Минхо. Полотенце далеко.              Вода выключена, а тишина затягивается.              — Помочь вылезти? — подмечает Минхо, подходя ближе. — Хани, не молчи, давай сюда лапу.              — Я тебе не животное, — ворчит недовольно, переступая мокрыми ступнями по лужицам, скопившимся на кафеле. — Дай сначала полотенце… Пожалуйста.              — Сейчас-сейчас.              Минхо находит на одной из полок небольшого шкафа белое махровое полотенце с вышитой квоккой. Маленькими скизу помечают свою собственность, хотя они все явно уже перепользовались вещами друг друга.       — На.              — Спасибо.              Вытирается на скорую руку, чтобы не задерживаться. Куда торопится, не понятно, однако всё же не стоит долго ходить без повязки, так что — оправдан.              — Только не смотри, — предупреждает, стесняясь. Чего там стесняться? Ну, вообще-то полотенце только на бедра и можно было обернуть, а в открытой части тела Джисон не был так уверен, чтобы красоваться.              — Не буду, — руку тянет, чтобы её взяли. Наблюдает, как из-за шторки показывается Джисон.              Красивый.              Родной.              Любимый.              Минхо мастерски делает вид, что его ничуть не смутил голый друг. Осторожно обхватывает за плечо и придерживает за руку. Помогает как может, потому что у Джисона всё ещё травма, и ему всё ещё нужна помощь. Благо до комнаты недалеко.              И там никого не оказалось, собственно, как и предупреждал Хёнджин.              — Садись, — Минхо довёл до заправленной кровати, — что, кстати, удивительно, так как та чаще всего разбуторена и оставлена типа на проветривание.              — Мне ещё нужно отрыть одежду, чтобы прикрыт…              — Я сказал, садись, — каплю раздраженно, потому что этот парень явно забывает о том, что у него травма. — Сейчас принесу тебе, — голос смягчается с глубоким выдохом, а руки будто случайно проводят по плечам, опуская на кровать.              В шкафу выхватывает футболку с принтом ходячего замка, треники и трусы, — всё же штаны на голое тело — такое себе удовольствие — носки брать нет необходимости.              — Во, — протягивает тому, кто, кажется, немного завис, но, услышав голос, очухался. — Отвернуться?              — Отвернись, — берёт вещи, — и спасибо, — говорит уже в спину Минхо.              Ответа нет, но он и не нужен. Эта благодарность должна оставаться повешенной в воздухе, чтобы обрести свой вес.              — Я всё, — спустя минуту-две шелестит Джисон. Он не то чтобы смущен, но в горле ком. Его не сглотнуть, не протолкнуть глубже, не вытащить наружу — ничего с ним не сделать. Хан просто оцепенел, держась на оставшихся силах, коих мало.              Накрыл стыд.              Стыд за слабость.              — А теперь давай сюда ногу, буду бинтовать, — повернувшись, улыбается Минхо. Мягко. Как он умеет. Улыбается так, что хочется поставить время на паузу. Сохранить момент, успев насладиться вдоволь. Только вот в этом его и ценность — в краткости и мимолетности.              — Справишься?              — Справлюсь.              Бинт был прихвачен с собой из душевой, покоившись в кармане Минхо. Тот достаёт его. Джисон сидит, свесив ноги с кровати, и его хён опускается на колени. Пальцами обхватывает бережно лодыжку, начиная медленно вести ткань, чтобы та затягивала немного припухшую конечность. Та отекла и слегка покраснела, но не более.              Хан чувствует натяжение, шипя от неприятных ощущений, но не дёргается. Терпит, потому что скоро должно стать лучше. И скоро — это недели через две в лучшем случае. Надо будет сообщить об этом сначала Чану, а потом уже вышестоящим. Думать об этом не хочется, потому что это означает то, что он теряет часы тренировок.              А Джисон же не идеален. Как будет нагонять других? Может, промолчать?              Нет, это будет совсем глупо. Если усугубит ситуацию, то рискует никогда не прийти в зал, а на сцену и подавно.              От мыслей отвлекает Минхо и его руки. Те смущающе близко. Щекотно, но больше — неловко. Смотреть вот так на хёна сверху вниз, пока тот заботится, — странно. Сердце не справляется с нагрузкой. К счастью, — к счастью ли? — всё закончилось. Минхо выпрямляется.              — Так, я в душ, и чтобы когда вернулся, ты так и был на кровати, — пальцем тычет в грудь, чтобы опрокинуть крепкое тело. Спорить с таким хёном — бесполезно. Джисон, если быть честным, и не хочет.              — Хорошо, — смиряется.              Как только Минхо захлопывает дверь, Хан шмыгает носом. Ведь эта травма — показатель его неумелости. Так он считает, и убедить себя в обратном даже не пытается. Лежит всё в том же положении, протягивая ладони к глазам.              Он не должен плакать, так как это будет сложно скрыть от внимательного хёна. Джисон обязан собрать себя в кулак, чтобы оставить самобичевание до момента, когда будет один. Зачем кому-то видеть то, как он разбит?              Это слабость.              У всех они есть, но показывать их не хочется. Не Джисону. Он прекрасно справляется сам, правда. Пф, включит себе документалку про животных, возьмёт из тумбочки припасы на черный день, — и будет ему счастье! Джисон умеет откидывать на задний план мысли о том, что лучшим ему не стать и что всё ему мешает этого достичь.              Перебирается ближе к спинке кровати, подкладывая под лопатки подушки. Ноги вытянуты, и теперь Хан видит перебинтованную часть. Кусок тела, который стопорит его прогресс. Для результата нужно время, но сколько этого времени у него есть? Теперь стало на две или три недели меньше.              Блять.              Он снова отстанет.              Хватает подушку, чтобы прокричать в неё. Выпустить эмоции, которых слишком много. Которые накрывают лавиной, холодной и сокрушающей.              Всхлип. Второй. Третий.              Шмыг. Второй, третий.              Слеза. Вторая, третья…              Джисон не справился, Джисон заплакал. Сколько бы не твердил себе о стойкости, силе, характере — не получилось. Он нытик? Размазня? Слабак? Достаточно ли причины стать лучше для того, чтобы заплакать? Не слишком ли она маленькая для того, чтобы он ей поддался?              Минута. Вторая, третья.              Сколько прошло времени? Пора ли приводить себя в порядок? Когда вернется Минхо?              Сейчас. Дверь открывается, закрываясь с щелчком.              Свет приглушен, так как плотные шторы не пропускают солнце, а значит, эту глупость не увидит Минхо. Не увидит слёз и покрасневшего носа. Не увидит растерявшегося взгляда и сведенных в напряжении лопаток. Не увидит того, как уязвим сейчас Джисон.              Или Хан просто хочет, чтобы этого не увидели, когда как реальность может отличаться?              — Хани, — распаленных горячей водой щёк не видно. Видно только влажные и неуложенные волосы, только растянутую временем тонкую кофту, — синюю — только штаны и босые ноги. Видно, даже с приглушенным светом, обеспокоенный взгляд.              Настаёт время глупостей.              Время, когда оправдаться не выйдет, сколько бы отмазок не было придумано.              — Хён? — голос дрожащий, всхлипывающий. Джисону не удаётся скрыть его неровность.              Минхо делает осторожный шаг.              Второй. Третий.              — Плакал?              — Плакал, — губы дрогнули в улыбке. Она не счастливая — она подтверждающая.              — Скажешь, почему? — Минхо не двигается, оставаясь на расстоянии метров двух. Боится быть ближе.              — Скажу, — шмыгает, утирая засохшие дорожки слёз запястьем, проводя дальше по предплечью. — Я не смогу тренироваться с вами. Не смогу повторять хореографию. Вдруг я всё забуду, хён? У меня и так плохо выходит, так ещё и этот поворот.              — На котором ты спешишь?              — Да, он, — можно ли ему смотреть на хёна глазами, в которых просьба помочь? Это же нормально то, что с ним происходит? — У меня нет времени прохлаждаться, нет времени, хён! Я должен становиться лучше, чтобы догнать вас, должен, — язык заплетается в сухих всхлипах. — Мне нужно успокоиться, хён, забудь. Как-то не рассчитал откровенности, — усмешка.              Свет скрывает каждую глупость, пряча за тенями.              Минхо совершает одну.              — Ты идиот, Хани, — Минхо двигается в его сторону медленным шагом. Смотрит прямо в глаза, не отрываясь.              — Я...              — Ты идиот, — ближе.              — Но...              — Идиот, — коленом опирается на кровать, наблюдая за тем, как Джисон даже не делает попыток отодвинуться.              — Как же...              — И, — поцелуй в щёку, — ди, — в другую, — от, — чмок в губы.              — Хён, — что происходит? Хочется узнать, расспросив, но хватает только на что-то невнятное. В привычной манере: с привкусом испуга. — Это попытка успокоить или… — сглатывает, — признание?              — А если всё вместе? — у Минхо чёлка отведена, открывая лоб и глаза. Джисону видно, что там плещется нежность, забота и страх. — Я не вовремя со вторым?              — Вовремя, — чмокает быстро в губы, отстраняясь. — Если это не из жалости, то…              — Хани, не из жалости, — улыбка смягчает скрытые в тенях черты лица. И глупое сердце делает кульбит. Такие нагрузки явно чреваты последствиями: очередным поцелуем. — Ты нравишься мне, и я выбрал самый странный момент для того, чтобы сказать об этом.              — Не странный, а нужный, — пальцами тянется к тёплой щеке. Проводит ласково. — Ты мне тоже нравишься, хён.              — Обнимемся?              — Обнимемся, — и сгребает к себе в руки самого тёплого и родного сердцу человека.              Тишина и мерное дыхание поглощают пространство. Всё произошло так быстро, что нужно переварить эмоции. Только вот спустя десять минут голос снова раздаётся в комнате.              — Хани?              — М?              — Когда я сказал, что ты идиот, я не хотел тебя обидеть и обесценить, — голова на плече Джисона, а нога того — целая — на его бедре.              — А что ты хотел? — замирает, переставая выводить круги на чужом плече. Вслушивается.              — Поддержать. Хани, я не считаю, что тебе нужно стараться больше остальных, и что за это время ты растеряешь навыки. Не считаю, что ты хуже, чем кто-то. Если ты хочешь стать лучше для самого себя, зная, что это твоя цель, путь к которой не уничтожает тебя, то иди к ней. Но, как я вижу, ты калечишь себя, словами, изнутри. Калечишь, изматывая тело. Хани, не спеши в том, чтобы достичь того, что отодвигаешь от себя с каждым продвинутым шагом.              Минхо ворочается, выпутываясь из объятий. Ему нужно смотреть в глаза. Опирается руками рядом с Ханом, чуть нависая.              — Ты требуешь от себя не невозможного, ты требуешь от себя стать другим. Идеальным ли будет результат, когда ты загонишь себя в тупик из ожиданий? — мягкое касание губ к щеке. Солёной. — Хани, не спеши в попытках сделать себя лучше. Это нормально хотеть быть совершенней, быть безупречней. Я тоже об этом думаю. В нашей профессии сложно не думать об этом.              — Но хён, ты же уже лучший, — пальцы невольно находят чужие, переплетаясь. — Я вижу тебя таким.              — Я тоже, Хани. Тоже вижу тебя лучшим, — тыкается носом в висок, медленно ведя к спрятанному в волосах уху, и шепчет. — Тогда раз мы уже в чьих-то глазах лучшие, может, позволим дать себе передышку?              — Хён… — не может найти слов. Они где-то затерялись, исчерпали запас красноречия, оставляя только улыбки. — Позволим, — обхватывает, обнимая. Прячется в шее и складках кофты.              Вдыхает родной запах, смешанный общим гелем для душа. Джисон не спешит, скользя руками по крепкой спине. Наслаждается мгновеньем, впитывая каждое слово, что сказал его хён. Джисон прислушается, Джисон постарается.              Отдохнёт, копя силы. Сделает акцент на вокале, текстах песен и их сочинении. Джисон не будет торопиться.              Ему будет сложно начать думать о том, что у него получается что-то хорошее, что-то качественное и красивое. Но Минхо напомнит ему об этом, как это делает Хан по отношению к нему, когда водит по телу поцелуями, приговаривая, сколько труда в него вложено.              Они сберегут друг у друга веру в то, что лучшие, потому что их старания стоят этих мыслей.