Что вытатуировано в памяти

      Лэйн вздрагивает, будто новорождённый котёнок. Помещение тонет во мгле, как в чернилах, и она ничего не видит — совсем ничего.       Важно ли это?.. Вероятно, нет.

Нет, нисколько.

      Ведь она наконец-то что-то чувствует.       Это непривычно.       Это тревожно…       Это, оказывается, до чёртиков приятно.       Она неспешно отводит слепой взор в сторону. Её холодная кожа покрывается мурашками, в груди надрывно щемит, а сердце, пронзённое колким волнением, бьётся все быстрее. Лэйн не понимает, что происходит, но не смеет и шелохнуться — неведомые ощущения манят её, и ей никак не удаётся с ними совладать.        Крылья, белые, как облака, щекочут её лопатки. Мягкие и ласковые, они скользят по её позвоночнику, обнимая, согревая и подчиняя.       Откуда у неё крылья, недоумевает она. Значит ли, что они принадлежат не ей? Но если не ей, то кому?       Она нервно ёрзает, приходя в себя. Что-то случилось — она не в порядке. Каждая мышца её тела напрягается, каждый выступ вожделеюще крепнет, а каждая беспокойная жилка заходится в приступе, по-нездоровому ускоряясь — ускоряясь настолько, что со временем начинает ныть. Пелена под веками плывёт, словно туман. Смаргивай, не смаргивай — без толку…       От подобного наваждения сможет спасти лишь ещё более страшная хмарь.       Обезволенная, обездушенная, Лэйн морщится, когда её мочку кусает тихий шёпот:       — Грешница.       Тёплый, чарующий… И мокрый.       Она узнаёт его практически сразу.       Выгибаясь, как от удара током, она инстинктивно разводит ноги. Против воли её растопыренная ладонь ложится на треснувшее окно позади, и она едва об него не режется. Стекло дребезжит, плюётся морозом. Сколы и потёртости обжигают — вгрызаются до самых костей и истекают слюной, как голодный северный зверь. Вниз, по стеклу, соскальзывает одинокая слезинка. Горячая, холодная — непредсказуемая… Живая.       Живее её, Лэйн.       — Лэйн, — зовёт её Каин. Но этот оклик тотчас глохнет, ровно под толщей воды.       Лэйн прислушивается. Он повторяет — мерно, медленно, почти по слогам. Линия его губ кривится, ломается. Он ждёт от неё реакции. А ей отчего-то чудится, что на его устах её имя звучит совершенно иначе. Точно ли её это имя?

Или вовсе не её?

      На мгновение она сжимается. Всегда бесстрашная, всегда равнодушная, сегодня Лэйн теряется в пространстве, как маленький испуганный ребёнок.       Резко она оборачивается назад, к стеклу. На улице — сугробы, на улице — метель… Город задыхается под толщей снега, но это не Ротков. В здании же, тёмном и одиноком, разливается алый свет от витража — мутный, плотный и меланхоличный, как траур. Здесь холодно, здесь пахнет топлёным воском и скорбью, как и всегда… Но здесь — это где?       Ведь это не церковь.       — Кто ты? — цедит Лэйн сквозь стучащие зубы. Речь подводит её. — Кто… я?       Однако Каин не слышит её. Он не слышит её сейчас и не услышит уже никогда — эти вопросы увязают у неё на гландах и умирают в ней, как нерождённое дитя в утробе матери. Лэйн чувствует себя пленницей плоти. Вот только чья та плоть? Принадлежала ли она ей, Лэйн, хоть когда-то? Принадлежит ли она ей поныне?       Каин кличет её снова. Снова — по-другому… А она по-другому для него отзывается.       С не свойственным ей оскалом Лэйн тянет стылый воздух и жадно льнёт, сама не понимая почему. Она обвивает руками шею Каина, щекочет кончиками пальцев его плечи, смахивает с острых ключиц солёный пот — у бессмертных есть пот? — и в последний раз ведёт тазом. Эрегированный член упирается во внутреннюю сторону её бедра, и она, будто зритель, следящий за происходящим из залы, бесконтрольно поддаётся — вдавливается в мужской торс что есть мочи. Намекая. И умоляя.       — Дрожишь, — хрипит Каин. Он и сам давно дрожит. — Хочешь.       Он не спрашивает — он утверждает. Каин бессмертный, ему всё можно. Ему и ведомо больше, чем ей, не сомневается Лэйн. Он ангел — практически святой… Но язык его чернее ночи, а вместо слюны льётся самая концентрированная из кислот.       Лэйн безмолвно робеет: что он имеет в виду? Она не хочет этого. Она не делает этого…

Это не она.

      Его губы, сухие и горячие, касаются её виска. Каин невесомым движением убирает волосы от её лица и наклоняется смело, уверенно — так, как если бы повторял это уже множество раз. Его дыхание прокатывается у неё по скуле. Он наблюдает за тем, как яблочки её щёк застилает розоватыми крапинками и, удовлетворившись, прикладывается вновь: опять к щеке, опять к скуле… опять к приподнятым уголкам рта.       На её губах он нащупывает улыбку — сладкую, милую и искреннюю.       Улыбку, которая ей не принадлежит.       От этого становится особенно не по себе.       Корсет рёбер стискивает смолистая тоска, и Лэйн обессиленно проваливается в бездну, ахая. Под веками, на самом дне её зрачков, вырисовываются сотни образов: жаркие объятия, белокрылое грехопадение, стоны, столь жалостливые и надсадные, что от них едва не звенит в ушах… Каин приминает её к себе жадно — она душится, но не возражает. Её карминные соски, затвердевшие от холода, болезненно сминаются, но она игнорирует и это. Ведь порой незначительная боль может привести к великому удовольствию.       Лэйн сходит с ума.       Неужели это не фантазия?       Неужели это всё то, что она забыла?       Тремор заставляет её колотиться, парализуя конечности до безволия. Обмякнув, она — или не она? — позволяет Каину делать с ней всё, что ему заблагорассудится. Кислород клубится у неё в лёгких, как яд, — жжётся и разъедает её изнутри. Она давится, она кашляет кровью… Однако наяву не проливает ни капли. Странное доверие, разгорающееся в ней всё сильнее, обволакивает. И исцеляет.       Когда Каин наполняет её, Лэйн теряет голову.       Кокон из крыльев, смыкающихся позади, спасает её от сквозняка. С каждым последующим толчком пушистые снежные перья шуршат и вихляют, трепыхаясь друг об друга, а локоны Лэйн, подскакивая, путаются в них, как мошки в паутине. Лэйн цепляется за спину и локти Каина, чтобы ненароком не свалиться. Но она даже не понимает, на чём именно сидит.       Необъятное марево сжирает обзор подчистую. Под веками скользят мыльные разводы, и мир вокруг всё меньше перестаёт походить на реальность. Лэйн же начинает подозревать: всё это — сон…

Снится ли ей прошлое? То, что было вытатуировано у неё в воспоминаниях? То, что кем-то было нагло сведено…

      Каин удивительно осторожен с ней: он осторожно дотрагивается, осторожно целует, осторожно овладевает. Нежно он подхватывает её за талию, нежно проводит ладонями по напряжённой спине и так же нежно перекладывает их на её округлые ягодицы. Он, кажется, двигается в ней слишком грубо и несдержанно, но отчего-то не ранит. Он усмиряет её и подавляет, но нисколько не вредит. Её зад наливается фиолетовыми кляксами, лоно пульсирует, сокращаясь, но боли нет, как нет и дискомфорта. Всё так, как и должно быть, — правильно и привычно. Всё так, как того хотят они сами.       Лэйн не может больше задавать вопросов. У неё едва хватает воли, чтобы не раствориться в Каине.       И в самой себе.