Олег, которого нет

      Олега Волкова больше нет. Олег Волков погиб в Сирии, заслужил красный уродливый штамп на своём личном деле, заслужил минуту молчания и пару горьких слёз от тех, кто когда-либо его знал. Заслужил какое-никакое уважение от окружающих, несмотря на порой отвратный характер и все свои поступки.       Официально.       Неофициально Олег Волков лежит на жёсткой кровати, глядит в потолок и иногда недовольно фырчит, отплёвываясь — пыль, смешанная с каким-то песком сыпется в том числе и на лицо. Одна из пружин тонкого матраса упирается меж лопаток, вторая втыкается в левое бедро, а третья показывает свой острый "носик" в сантиметрах пяти от его лица. чуть сдвинешься, чуть повернешь голову — в лучшем случае расцарапаешь щеку и занесешь заразу. в худшем она воткнется в ухо, разрывая к чертям барабанную перепонку. удовольствия мало в любом случае.       Что ему сейчас делать? Вопрос остаётся открытым и никто ему не ответит. сейчас у него месяц, чтобы про него забыли и смирились с тем, что Олег Волков, в простанародье просто Волк, не вернётся. Олежа, Волче не вернётся. Потому что разорван на части взрывом, застрелен в упор, заколот ножом, лежит с перерезанным горлом где-то среди обломков зданий. Похоронен... А похоронен ли? Волков не знает, как это обставили. Его задача — исчезнуть, исчезнуть без шанса на мысль о возрождении. Оправдать своё прозвище и действительно стать призраком.       Глупая, корявая усмешка пробегает по губам Олега — только гремящих цепей на запястьях ему не хватает для полного счастья. А вот замка с множеством комнат и правда не хватает — сейчас он бы всё отдал за возможность спокойно полежать в тишине, не чувствовать чёртового песка на лице и чуть ли не в лёгких. За возможность банально помыться.       С тоской он вспоминает, как жаловался на общие душевые и манку с комочками на завтрак всего лет с пятнадцать-двадцать назад. Олег душу готов продать и за манку с комочками, и за молоко с пенкой, и за кисель тошнотворно-розовый, с пленочкой... Лишь бы не видеть больше этих стен, не чувствовать вкус консервов и дешёвого кофе, не слышать ветра и голоса в голове, который раз за разом твердит "Ты совсем дурак, Волче..".       Твердит голосом Серёжи.       Олегу каждый раз хочется на стенку лезть от этого голоса, кричать во всё горло, только чтобы замолчал и сорвать его к чёртовой матери, заткнуть уши руками, как маленький ребёнок... Только бы не слышать этого ласкового, родного тона, не слышать искренне любящее "Волче", не вспоминать любимое лицо, обрамленное рыжим сиянием. Не начинать осознавать, сколько же ошибок он совершил в своей короткой жизни, сколько всего сделал и, что страшнее, сколько всего не сделал.       Страшнее всего понимать, что эта глупая инсценировка смерти причинит боль ему. Что наверняка сейчас рыжие волосы сбиты в колтуны от того, что Серёжа, плача, по старой привычке зарывался в них пальцами, путая и дёргая себя за пряди. Что Серёжа, дорогой, любимый Серёжа, пропустил уже который приём пищи, заливая в себя очередную банку энергетика и бормоча оправдания, теперь уже самому себе. Что под голубыми глазами, покрасневшими от слёз, залегли фиолетовые синяки — и в этот раз не от недосыпа перед важным экзаменом. Из-за него.       Это он, Олег Волков, всё испортил. Это он во всём виноват.       Кажется, всё же было так просто..! Они против всего мира, огражденного ржавым в паре мест забором детского дома. Олег и Серёжа, Волк и его Пташка. И почему он не мог упросить Серёжу остановить время, навсегда остаться в этом чудном мгновении? Серёжа же умный, Серёжа придумал бы что-то. Обязательно бы придумал.       А сейчас что-то придумывать надо ему. В висках стучит родное имя и старая просьба, которая провожала его в дальний путь. Просьба обязательно возвращаться, закрепленная лёгким поцелуем, почти невесомым. Олег как сейчас помнит, что Серёжа так осторожничал из-за ранки на губе, что кровила при каждом прикосновении. Теперь так же обливается кровью и его сердце.       Ждёт ли его кто-то? Точнее, ждёт ли его Серёжа, любимая Пташка? Такой смешной, вечно растрёпанный, в мятой фиолетовой толстовке и с его банданой на запястье, огрызающийся на предложения помощи и приходящий сам посреди ночи, утыкающийся в плечо и шепчущий "это ничего не значит". Любящий фисташковое мороженое и кофе с молоком, готовый сидеть дни и ночи за кодом, чтобы только тот заработал. Гениальный ум в прекрасном теле, со свежими травяными духами, которые наносит всегда в три точки — на оба запястья и меж ключиц. Любящий его, своего глупого Волче.       Олег скучает и скучает сильно, не скрывая этого. В памяти всплывает одна из их ночей, ещё совсем маленьких — только встретились, только подружились. Невольно он вспоминает и об их тайне, о способе переговоров. Серёжины повадки таскать всё блестящее проявились уже тогда, а сам он был мальчиком драчливым... Случалось такое, что кто-то из них ночевал в отдельной комнате, которую за глаза все называли тюрьмой или психушкой. Ничего там не было, лишь кровать да косая тумбочка — пережить одну или две ночи, а там и обратно. И фонарик, чтобы не страшно было.       Страшно Олегу тогда не было, страшно ему сейчас. Страшно, что забудут, что найдут другого, что не будет больше их. Да, шаг рискованный, но он просто не может иначе.       Волков до боли жмурит глаза и наконец встаёт, оцарапывая всё же щеку об острый край пружины и недовольно шипя. Наощупь он находит фонарик, вздыхает, вспоминая их код... Подходит к окну, отодвигая замызганные шторы, вглядывается в тёмное-тёмное небо. И включает фонарик.       Включить, выключить. Три коротких подмигивания. Быстро включить и чуть подержать включённым, а потом только выключить. Я. тебя. люблю. Олег отбрасывает фонарик в сторону, закрывая лицо руками и всхлипывает. Глупый, глупый Волче.