От вторника до вторника

«По моему опыту самые лучшие отношения часто основаны на лжи и обмане. Поскольку обычно этим они кончаются, логично с этого и начинать»

«Все мои пророчества сбылись —

проронили слово в никуда.

Даже руки вновь пересеклись,

прозвучало что-то вроде «да».

Нам осталось три четвертых сна

там, где я не прав, а ты честна.

Там, где дозревает виноград

и ладони, полные вина»

Мне нужен был один день в неделе, когда я бы мог отключить телефон. Я выбрал вторник. Двадцать четыре часа. За это время доблестные сотрудники ФБР успели бы оцепить офис, найти то, что искали последние десять лет, и упечь меня за решетку на два, если не на три пожизненных. Но это было возможно лишь в теории и в россказнях Тизиана, который шарахался от каждой полицейской машины. Плебейская привычка, приставшая к нему еще в те времена, когда мы были дворовой шпаной. Память улиц — как-то так выражается этот кретин. Ну что ж, в таком случае, у меня амнезия. Не родилась еще та шавка с жетоном на груди, которая смогла бы меня провести. Самонадеянно? Нисколько. С законом можно и нужно сотрудничать, особенно, когда ты нарушаешь его каждый божий день. Места для лазеек есть абсолютно везде. И я их давно нашел. В полиции, в налоговом управлении, в Конгрессе. Несколько десятков человек, которые ежемесячно получают прибавку к жалованию в распухающих конвертах, и вот, я уже законопослушный гражданин с вполне легальным бизнессом. Частное охранное агентство с филиалами в разных углах Америки, ни малейшего подозрения. И часть сотрудников действительно является телохранителями влиятельнейших людей штатов. Только вот другая пускает пули в черепа этих людей. Не люблю хвастать, если бы любил — давно гнил в могиле, но схема, которую я выстроил, по крайней мере, гениальна. В такой же степени гениальна, в какой и проста. Раз уж сегодня вторник и я никуда не спешу, немного расскажу о ней. Мои люди убивают моих же клиентов. Не всегда, естественно, и не только их. Если бы все, кто ко мне обращался, поехав на работу приезжали на кладбище, моими услугами некому было бы пользоваться. Несчастный случай, разбойное нападение или классический выстрел в голову застанет сенатора, юриста, бизнесмена — неважно, кого — через пару месяцев, а может и лет, после того, как его сопровождали мои люди в поездке или на важной встрече. Это произойдет, когда придет время и заказчик, а у нас уже будет столько информации о привычках, маршрутах и любимом гольф-клубе жертвы, что устранить её не составит труда. Я никогда не имею прямых связей с исполнителем. Для этого есть другие люди, которые контактируют с другими людьми, которые контактируют… Ну, вы поняли. Практически теория шести рукопожатий. Только с пушкой, которую участники друг другу передают. И на ней не остается ни одного моего отпечатка. Кажется, я говорил о вторниках. Почему не суббота или воскресенье? Не люблю тривиальностей. Род деятельности у меня нестандартный, и выходной от нее должен быть таким же. Согласитесь, не каждый день увидишь предводителя киллеров, директора наемников — названия для своей должности я так и не придумал — в обычном кафе. Это даже не один из тех ресторанов на пятой авеню, куда я привык выводить девиц. Кофейня с никудышными креслами, потертыми столами и до тошноты кислым американо привлекает другим — неизменно сидящей у окна девушкой, имя которой я не могу выведать третий вторник к ряду. Но началось всë не здесь. Месяц назад мы с Тизианом ехали на закрытую вечеринку, где сливки Манхеттена по своему обыкновению обращались в скопище животных. Когда-то меня даже увлекали подобные зрелища. Я чувствовал долю превосходства, наблюдая за тем, как несколько граммов дури ставят на колени какого-нибудь богатенького отпрыска или актера, замылившего глаза десятками голливудских лент со своим участием. Воспитание, статус, приличие куда-то девались, уступая место похоти, грязи и всему тому, на что я насмотрелся еще на улицах Бронкса. За закрытыми дверями люди удивительно похожи друг на друга и неудивительно отвратны. Не то чтобы я намного лучше них, нисколько. Пьяный дебош — последнее в списке моих прегрешений. Просто некоторое время назад — неделю, месяц, возможно, год — я смертельно устал от зацикленных на одинаковых действиях суток. Суммы и формулировки в договорах (да, я их заключаю, ведь всë официально, не забывайте) меняются, риски моментами подскакивают, брюнетки в моей постели уступают место блондинкам. Как можно жаловаться на то, к чему стремился всю жизнь? Я и не жалуюсь, лишь коротаю девятнадцатую минуту в вечерней пробке. — Выйду за цветами, все равно шоссе мертвое, — говорит Тизиан, открывая дверь. — Давно шлюхам стали нужны цветы? — бросаю и закуриваю сигару. — Мэддисон модель. — Это синонимы. — Да пошел ты… Пошел в итоге сам Тизиан и довольно надолго. Я понял это по истлевшей на треть сигаре. Вернулся же мой товарищ расскрасневшийся и без букета. — Шалава мелкая, — буркнул тот, высыпая на подлокотник кристалы кокаина. — Я думал, Мэдиссон под тридцать. — Да не она! — Тизиан нетерпеливо развозит картой несколько дорог. — Продавщица в цветочном. Я ей и так, и эдак, «дай номер малыш», а эта… — он затыкается, пуская дурь по ноздре, и откидывается на кресло. — Уже неважно. — Не-ет, я хочу посмотреть на единственную адекватную бабу Нью-Йорка. Теперь уже я огибаю пару рядов машин и нахожу цветочный магазин, где понимаю, что несколько граммов отборной наркоты ушли в никуда. За прилавком стоит совершенно обычная девка с собранными волосами и в синем фартуке, спрашивая, может ли она чем-то мне помочь. Да, девочка определённо мне поможет, когда я вернусь с ее номером и сердцем к обдолбанному товарищу. — Мне нужен самый дорогой букет, — отвечаю я, опираясь локтями на стойку. Она уточняет предпочтения: астры, розы и прочая херня со странными названиями. Прошу выбрать на свой вкус. Удаляется за стеклянную дверь, где выбирает из ваз нужные цветы, пока я наблюдаю за силуэтом, раскинувшись на диване. Худая слишком, груди нет почти. Ножки неплохие, хотя с уверенностью сказать не могу — мешают широкие джинсы. Отвратная мода, никогда её не понимал. Как мне оценить фигуру за этими мешками? — Пожалуйста, семьдесят пять пионов Сара Бернар, — девушка появляется с букетом, раза в два больше ее самой, и оставляет цветы на светлом столике, выдыхая.— С Вас восемьсот двадцать долларов. Я расплачиваюсь картой за розовый веник, отмечая полное отсутствие интереса со стороны дамы. Она лишь проверяет, прошла ли оплата, и желает хорошего вечера. — Вечер будет замечательным, если ты примешь мой скромный подарок и назовешь свое имя, — пропеваю слащаво и протягиваю девке охапку пионов, но вместо восторженных визгов, слышу холодное: — Благодарю, но это лишнее. — Да брось, дай мне немного за тобой поухаживать. — Молодой человек, я работаю, будьте так добры, забирайте букет и уходите, — кривит пухлые губки в наигранно дружелюбной улыбке. Какую королеву из себя строит, вы посмотрите. Но ручки подрагивают, нервничает. — Я выйду отсюда только с твоим номером, милая, — наклоняясь к ней через стойку, говорю я. — До закрытия три часа, милый, — фыркает и отходит, начиная протирать полки с цветами в горшках. Актриса посредественная: то тряпку уронит, то чуть горшок не сшибет. — Никуда не спешу, — отвечаю я, поглядывая на замеревшую трассу за окном. Терпение — единственная черта, которую я не могу в себе выдрессировать. На моем счету точно прибавилось бы несколько нулей, если бы я умел ждать. Но я не умею, потому и сейчас, спустя пару минут ожидания, свой язык за зубами не удерживаю: — В чем дело? Ты лесби? — Что? — она прищуривается. — Ты своим самомнением о потолок не стукаешься случаем? По-твоему, тебе только из-за ориентации отказать могут? — В целом, да. Какие еще варианты? — Боги, я сейчас задохнусь в твоем тщеславии, прошу, пощади и свали, пока я охрану не вызывала. — Вызывай, уверен, мило с ними побеседую. Брюнетка спешила ответить, но ее перебил мой телефонный звонок. Водитель сообщил, что пробка продвигается. На секунду мне даже захотелось остаться, но планы менять не люблю, потому я покинул цветочный, бросив: — Мы еще не закончили. И мы действительно не закончили. Через пару дней, во вторник, я вновь вернулся в этот магазин, но свою знакомую незнакомку не застал. Распросил у ее сменщицы, где она может быть. Блондинка дала адрес кафе в районе Центрального парка, сказав, что по вторникам девушка туда заглядывает. Естественно, я поехал в ту забегаловку и застал в ней брюнетку. Раскинулся на соседнем кресле, не понимая зачем. Она молчит, делает вид, что нет меня, когда я уже все известные варианты знакомства перебрал. Сам себя не узнавал: распинался перед ней, номер выведывал. Я в целом разговорам с женщинами предпочитаю, что угодно, кроме этого. О чем мне они расскажут? О тряпках? О других мужиках? Не слушал никогда, а незнакомку услышать захотел. Просидели так до полудня друг напротив друга. Она выпила латте, съела пару кусков чизкейка и засобиралась. — Хорошо, что я делаю не так? — спросил я, перехватывая её руку, которую она в тот же миг вырвала. — Всë! — наконец послышался приятный возмущённый голос. — Я же дала понять, что не хочу с тобой знакомиться. Как ты вообще здесь оказался? — Предпочитаю, не раскрывать своих секретов, — хмыкнул я, — но для тебя могу сделать исключение, если поужинаем сегодня. Заеду в девять, только адрес назови, милая. — Ладно, записывай, — сдалась она, из-за чего я успел натянуть довольную улыбку и достать телефон, — Катись к черту, слышал о таком? Как вы поняли, ни к какому черту я не покатился. После работы я в цветочный не успевал, потому выжидал ее в кофейне. Каюсь, настоящая причина моих выходных — Эва и ее несносный характер. Имя я узнал в нашу следующую встречу вместе с фамилией и годом рождения, которые были указаны в её водительских правах. Их я подцепил из сумочки, когда девушка отошла ответить на телефонный звонок. Когда вернулась и увидела на столе пластиковое удостоверение, была криклива до ужаса и в той же степени красива. Я достаточно на женщин за жизнь насмотрелся, но эта… Как говорят в таких случаях? Особенная? Слишком мелко для Эвтиды. Уникальная что ли? Черт ее знает, слов для нее не придумали еще подходящих. Она похожа на пятисотый магнум — исключительна в своем роде. Бьет четко по цели и с такой отдачей, будто тебя разорвет сейчас. Я сравнил женщину с револьвером, да, но с самым легендарным и запоминающимся. Так в меня въелась, что кажется, и не было до нее жизни. Выражений она не выбирала — я оказался и мудаком помешанным, и маньяком, и психом. Если бы одна из тех шлюх, которых я имел ежедневно, пискнуть посмела в подобном тоне, ее бы давно на свете не было. Бываю вспыльчив, не горжусь этим. Теперь не горжусь. Раньше бы и не задумался — одной больше, одной меньше. Но Эва мне всю черепную коробку выпотрошила, каждую извилину вывернула так, что и рявкнуть не могу на нее. Я забегаю вперед, это позже моя крикунья станет человеком, которого захочу до конца своих дней на руках носить. В первые встречи у меня были совсем иные мысли, каждая из которых заканчивалась постелью. Я привык доводить дела до конца, потому, несмотря на еженедельные выпады в мою сторону, продолжил идти к своей цели. Было бы дуростью говорить, что я влюбился с первого взгляда. Скорее, с тридцатого или сорокового, когда зелень ее глаз впервые мне засмеялась. Эву рассмешил мопс, который врезался сплющенным носом в панорамное окно. Мне казалось, что в желудке разбиваются стеклянные бутылки и вырезают осколками что-то болючее и приятное в то же время. С каждой минутой я все больше понимал, что не просто отвлекаюсь от однообразных будней, очереди одинаковый девиц и самого себя, фальшивого и искусственного до последнего нерва. Всякая тварь лезет на свет, это естественно. Вот и я к нему тянулся, хоть и понимал, что ничего из этого не выйдет. Только в заезженных фильмах злодей может взять и измениться ради своей любимой. Я же себя злодеем не считал, потому и меняться не спешил. Желание это пришло слишком поздно. — Зачем ты продолжаешь приходить? — спросила во время одного из молчаливых завтраков она. — Сам не знаю, — честно ответил я. — Никогда так раньше не делал. — Думаешь, мне должно это льстить? — её брови слегка дернулись. — Вроде того. Когда ты уже перестанешь притворяться, что тебе неприятно мое внимание? — Это не внимание, а пинки твоего до жути раздутого эго, — девушка принялась выводить какие-то каракули на салфетке. — Пусть так. Просто признай, что тебе это нравится. — Нет. — Отрицанием ты лишь набиваешь себе цену. — Цену, — мягко улыбнулась Эва. — Мне не хочется говорить с человеком, который вешает на других ценники. Ты делал так и в цветочном, это же несусветная тупость. — Кстати, чем тебе пионы не угодили? — Во-первых, я вижу цветы каждый божий день, неужели ты думаешь, что ими меня удивишь? Во-вторых, ты делал это только, чтобы повилять хвостом перед своим другом. — Как ты догадалась? — чуть не подавившись кофе, спросил я. — Он провернул тот же трюк с букетом за пару минут до тебя и выходил из той же тачки, что и ты. Фантазия у вас обоих, прямо скажем, посредственная. — Вот же… — я не стал выражаться об умственных способностях Тизиана при даме. — Согласен, облажался. А теперь что тебя не устраивает? По какой причине я который день слышу отказы? — Подход у тебя в сущности не изменился. Ты прешь напрямую, называешь дорогие рестораны и бары. Считаешь, что меня расположит круглая сумма, которую ты в них оставишь. Но в этом нет ничего привлекательного. Ты не со мной познакомиться хочешь, а себе показать, какой ты весь благодетельный. — И куда мне тебя звать? Бургеры есть? — Я не ем мясо, но предложение все равно намного лучше предыдущих, от картошки я бы не отказалась, — Эва мельком взглянула на меня и вернула внимание к салфетке. — За углом самый красивый парк Нью-Йорка. Как часто ты в нем бываешь? — Лет десять назад заходил, — ответил я, вспоминая. — Пошли сейчас? На протяжении следующего часа я изо всех сил старался не закатывать глаза слишком сильно. Какой мне, к черту, парк? Еще бы ролики напрокат взяли. Пару месяцев назад в квартале отсюда по моей наводке напали на банкира и скинули его тело в пруд, где сейчас утки едят крошки хлеба, которые им бросает Эва. На его берегу сошлись два мира: мой — с литрами крови и деньгами в черных дипломатах, и Эвы — до приторного воздушный и смеющийся. Нельзя было им пересекаться, черной краски в разы больше, она ничего не оставит от белой. Но как остановить процесс, который движется быстрее автоматной очереди? — И чем прогулка хуже ресторана? — задорно спросила девушка, приземлившись на лавку. — Всем. Сюда тебя сводить может любой нищий олух. — Возможно с нищим олухом мне бы было повеселее. — Охотно верю, — грубо ответил я. — Да ладно тебе, не дуйся, — пропела Эва и стала рыться в сумке, — Вот. Держи. — Что это? — я развернул смятую салфетку и увидел на ней подобие человека, рисованием которого она, видимо, занималась в кофейне. — Ты. Разве не похож? — Похож. Спасибо. В этих каракулях невозможно было узнать хоть кого-то, но по неизвестной причине я убрал рисунок в карман, а позже хранил его в ящике стола, который запирался на ключ. — Тебя не завораживает вид? — касаясь пальчиками подстриженных кустов, спрашивает девушка, когда мы бродим по запутанным парковым дорожкам. — Не особо. Деревья да трава, что такого? — Посмотри чуть выше, — кивает девушка. — Прямо за кронами плотные ряды небоскребов, мегаполис во всей красе. И ровно в его сердце врезался маленький кусочек природы, бетон ужился с живой зеленью. — В этом суть любого парка, разве нет? — Да, но это соседство какое-то особенное. Мне кажется, в Нью-Йорке мертво все, кроме этого места. — Ты приезжая что ли? Чем тебе урбанизм не угодил? — Нет, я здесь родилась, — задумчиво проронила Эва, — Уезжала в Сиэтл учиться, у меня отец там живет. Тоже, конечно, сплошные высотки, но западное побережье как-то приветливее, да и горы видно. — На кого ты училась? И почему тогда флористом работаешь? — Интересно, в тебе есть хоть капелька тактичности? — тихо посмеялась она. — Как ты говорил? Я не раскрываю своих секретов. Эва лукавила, все она мне рассказала, просто не сразу. Отец ее был достаточно влиятельным юристом, который давно разошёлся с матерью. Направил дочь по своим стопам, только та и месяца адвокатом не проработала. Эвтида однажды вспоминала, как на стажировке у приятеля своего отца побывала в зале суда: — Я с первого взгляда поняла, что его клиент был виновен. Только слепой бы не увидел, что он причастен к убийству своего парнера по бизнесу. Все доказательства были, но друг моего отца все равно продолжал убеждать судью, что этот человек ни к чему не причастен. И, представь, доказал невиновность. Я спросила после процесса, уже в такси, неужели убитого кто-то другой заказал, а тот только улыбнулся и сказал, что я слишком наивна. Я был рад, что девушка не называла имен. Мои люди орудуют и в Сиэтле, вполне возможно, что подсудимый был одним из моих заказчиков. Не хотел я об этом думать, изображая фальшивое негодование. — …Но, по сути, адвокат делал свою работу. Нет в этом ничего криминального. — Как нет? Из-за него преступник ходит на свободе так же, как и те нелюди, которые по его указке убили человека. Я изучала это дело. У убитого мужчины семья была, ребенок маленький. Как можно знать об этом и продолжать защищать заказчика? Эвтида действительно была слишком наивна. Даже, скорее, не так. Она просто выросла в мире, где убийство — что-то страшное, выходящее за грань понимания, последняя черта человечности. Но правда в том, что вся эта мораль перестает работать, когда ты сталкиваешься с действительностью. Нет в жизни человека никакой высшей ценности. Есть только оговоренная стоимость. И сколько ногами не топай, сколько не говори о человечности, не изменится ничего. Смерть и так придет за каждым, так почему не заплатить старухе с косой? У меня не было желания топить девушку в болоте реальности. Я слишком эгоистичен для такого. Мне хотелось, чтобы вся та жизнь, что сочилась из каждой улыбки, касания и слова, попадала ровно в меня. Её невинность и доброта быстро стали хуже самой чистой наркоты. И со своей зависимостью я и не думал что-либо делать. Вскоре она познакомила меня со своей матерью. Стоит ли говорить, что с родителями тех подстилок, с которыми я раньше ночи проводил, я ни то что не знакомился, но даже не слышал о них? Естественно, Эва и тут оказалась исключением. Это была не случайная встреча, вроде тех, когда мать раньше обычного возвращается домой, где застает в постели дочери незнакомца. На тот момент мы с Эвтидой даже не переспали. Я по собственной воле поехал с девушкой на другой конец Нью-Йорка и мило беседовал с её матерью несколько часов. Она была хозяйкой цветочных магазинов, в одном из которых работала Эва. Конечно, я этого не понимал. Состоятельные родители, юридическое образование. Для чего девушка стояла за прилавком, где к ней мог заявиться мудак вроде меня? На подобные вопросы Эва отвечала просто, даже по-детски: «Я люблю цветы». Она их действительно любила. Я понял это, когда впервые оказался в ее квартире вдоль и поперек обставленной растениями. Всякий раз, когда я заходил на чай, — и мы реально пили чай, — ноздри забивало острой, почти осязаемой свежестью. Пространство поглощала зелень разных видов и форм. С длинными и короткими стеблями, с широкими и узкими листами, с пушистыми и едва заметными цветами. После этого обилия красок мне даже тоскливо было возвращаться в огромный дом, где и для кактуса места не находилось. — А это калатея, — затеяв очередную экскурсию, начала девушка и подошла к невзрачному кусту в горшке. — Ее называют молитвенным растением. Догадываешься, почему? — Не завянет через неделю только с божьей помощью? — хмыкнул я, помяв в руках скрученный лист. — Эй! — она ударила меня по руке. — Посмотри на листья. Они складываются с заходом солнца, а днем раскрываются, напоминая человеческие ладони. — Ммм… — многозначительно протянул я. — А теперь взгляни повнимательнее, — Эва медленно убрала в сторону листья. — Цветочек прячется почти у самого основания. Листья укрывают его красоту от посторонних глаз. Конечно, он же такой маленький, будь он у всех на виду, не протянул бы долго. Я лишь мельком оглядел белый крошечный цветок, потому что вместо этого смотрел на девушку. Она будто пела колыбельную растению, а я в то время хотел, чтобы вся ее нежность предназначалась мне. Мы были похожи на этот сорняк в горшке. Я так же, как здоровенные мощные листья желал скрыть свой цветок от других мужчин, от окружающей жестокости, от той стороны себя, с которой ее не знакомил. Если у природы получилось, то почему у меня не должно? Пожалуй, моя память может воспроизвести каждую нашу встречу, но некоторые из них заели больнее и четче. Их следы отскребывать тяжелее, чем ошметки извилин с белой стены после выстрела в голову. Один из них случился, когда девушка потащила меня в кинотеатр под открытым небом. До жути раздражающее место с кучкой подростков в ржавых тачках. Пришлось выгнать из гаража кабриолет, чтобы выглядеть еще нелепее и чтобы Эве было видно каждую морщинку Николаса Кейджа. На огромном полотне мелькал «Оружейный барон» — один из любимых фильмов девушки. Сюжет едва не заставил меня засмеяться: бедный эмигрант на пару со своим братом богатеет на серых схемах по продаже оружия, обманом покоряет девушку, о которой мечтал, а в финале, естественно, теряет ее. — Они бы от взрывной волны все там передохли, — ворчу я, глядя, как брат героя бросает гранату в фургон, набитый оружием. Эва притихла еще полчаса назад, не отвечает ничего и сейчас. Я оборачиваюсь на соседнее сиденье, где девушка, зажав рот рукой, глотает слезы. — Ты чего? — притягиваю ее к себе. — Виталия сейчас убьют, — шепчет та настолько жалобно, что у меня появляется желание потянуться к ключу зажигания и уехать отсюда. — Ну, правильно, он такую сделку сорвал. — Он же просто хотел спасти невиновных людей, — психует Эва, пытаясь вывернуться из моих рук. — Все, хватит нам кино на сегодня, — бросил я и стал заводить машину. Эва противится, но мы все равно уезжаем. Ревет она вплоть до дома. Я не понимаю, что делать. Вроде мелочь такая, всего лишь расстроилась из-за фильма, но во мне от этого впервые за десяток лет распаляется тревога. Не дает покоя киношная история. Жена героя ничего не знала о делах мужа, как и моя Эва. Догадывалась, но предпочитала закрывать на это глаза. Эвтида тоже не глупая, она не один раз интересовалась работой моего агентства. Что если финалы тоже будут схожи? Узнает обо всем спустя пару лет и просто уйдет? До этого момента я не хотел задумываться о будущем, мне приглянулась мысль, что если сейчас все хорошо, то и не надо ничего менять. Какие у меня варианты? Рассказывать правду о своей работе и прошлом я точно не собираюсь. Даже не знаю, что для нее будет хуже: узнать, что в данный момент я заключаю сделки, ключевым пунктом которых является убийство, или услышать, что четыре года жизни я сам спускал курок. Никогда не вспоминал период, в который я наводил прицел на людей, стоя на крышах высоток, с сожалением. Мне действительно не о чем жалеть, я даже любил это занятие. Большие суммы честным путем не зарабатываются. А те, кого я убивал, на счетах имели неприлично огромные цифры. Мерзавец избавляется от такого же мерзавца. Где здесь место для сожаления? К тому же само чувство, когда ты забираешь чужую жизнь, сложно с чем-то сравнить. Таких эмоций не приносит ни одно известное мне удовольствие: ни деньги, ни секс, ни дурь. Абсолютная власть, маниакальная сосредоточенность и запредельная безнаказанность. Однако Эвтиде об этом знать не следует, как и о многом другом. Я — не какой-то тупорылый герой триллера, который из-за собственной глупости потерял свою женщину. Он просто ценил ее недостаточно, у меня же всë иначе. Она мне слишком сильно нужна, и из-за этого я буду врать через слово, буду с ней рядом другим человеком, буду сраными листьями калатеи, которые не позволят ей увидеть лишнего. В тот вечер она впервые осталась на ночь, а я впервые засыпал в одной кровати с девушкой, которую перед этим не оттрахал. Я не торопил ее, несмотря на растущее с каждой минутой желание обладать своей женщиной полностью. Эва была девственницей, чем нехило удивила меня. Какая комедия… Парень, который по форме груди может отличить инстамодель от дорогой шлюхи, и девушка, краснеющая от поцелуя. Наша история выглядела до тошноты банально, но от этого не переставала быть самой яркой вспышкой любви, жизни, нежности и всего того, что ранее я считал розовыми соплями.

Виноград

В десятый по счету вторник мы переспали. До скрежета зубов символично: виделись практически каждый день, а близки в привычном смысле стали именно в ночь с вторника на среду. До этого мы посетили невозможно скучную выставку современного искусства, где Эва разглядела каждую кривую фигурку и все разводы на холстах. Настоящее искусство было позже, в моей спальне, которая насквозь пропиталась виноградными духами девушки. Эвтида непривычно долго скрывалась в ванной комнате, а когда вышла, я без преувеличения готов был упасть на колени, расцеловывая ее ступни и даже не думая пробираться дальше. Но поступил я иначе: подошел ближе, откинул сияющие пряди за спину, коснулся губами ключиц. На языке остался сладкий вкус винограда, свежего и чистого, не сравнимого с тем, который кислит в самом изысканном вине. Однако пьянил он в разы больше. Светлые кружева с груди я снимал едва ли не вечность, не отрываясь от горящих смущением изумрудов глаз. Я сам себе приставил пистолет к затылку, который точно снес бы голову, если бы я посмел поторопиться. Я так не хотел ее пугать, так хотел показать, что она давно стала для меня дороже самой заоблачной суммы. Ее пальчики невесомо бродили по моим плечам, стирая десятки шрамов от ножей и пуль. Она привстала на носочки, остановившись в миллиметре от моих губ. Прозвучало что-то вроде «Да». Я положил ее на до жути пошлые шелковые простыни, на которых ей точно было не место, и сделал то, что делать был не должен, но хотел до онемения. Ласкал ее пальцами, пока язык наслаждался бархатом кожи на животе. Входил медленно, останавливаясь каждый раз, когда она зажмуривала свои идеальные глаза, резко выдыхала своим идеальным носиком и кривила свои идеальные губы. Никогда я не двигался так плавно и осторожно. Ее стоны выдирали мне вены. Я желал внимать им вечность и был бы не прочь гореть в Аду под их созвучие. Преисподняя точно стала бы Раем. Хотя в ту ночь я получил наслаждение, с которым были не нужны никакие Небеса. Мы разговаривали после секса, долго и путано, обсуждали сущие мелочи: есть ли жизнь в других углах Вселенной, почему родились так поздно и не застали рассвет хиппи и снова что-то про цветы. Мне казалось, что в этом нелепом диалоге смысла больше, чем во всем моем существовании, ведь под боком ютилась та, которая помогла это понять. — Почему ты только по вторникам в ту кофейню ходишь? У тебя же намного больше выходных дней, — спросил я, прижимая хрупкое тело сильнее к себе. — Ты не заметил? Там акция по вторникам: закажи кофе и получи чизкейк в подарок, — Эва поглаживала меня по груди руками, пока ее смех обволакивал мое сердце. Сказала очередную глупость, за которую я душу продать готов. — На что тебе эти чизкейки? Ты же не любишь сладкое. — Это же эмоции. Чувство, будто судьба подарила что-то, просто потому что ты есть. — Вообще-то не просто так, а из-за того, что ты оставила пару баксов за латте. — Амен! Ты хоть изредка можешь не сводить все к деньгам? — Что я сделаю, если на них мир держится? — Почему ты так думаешь? — серьезнее спросила девушка. — Потому что так и есть. — Ты всегда так считал? — Да. — Почему? — Как мне иначе ответить? Потому что люди так устроены: в древности измеряли ценность в камнях, ракушках всяких, шкурах, потом придумали более универсальный аналог. Деньги — основное и главное мерило, вокруг которого мы все пляшем. — Я не об этом спросила, — девушка попыталась отвернуться, но я не дал, сильнее вжав ее в себя. — Что с тобой такого стряслось, что ты так упорно убеждаешь себя и окружающих, будто тебе важно лишь материальное? — Кого я убеждаю? Так и есть, — просто ответил я. — Я бы с тобой не встречалась, если бы это было так. У тебя много книг, ты любишь бросаться цитатами из старых итальянских фильмов, порой недурно готовишь, — Эва прокашлялась, видимо вспомнив, как я хотел ее удивить и спалил кастрюлю с пастой. — В общем, твой мир не ограничивается деньгами, сколько бы ты не доказывал обратное. Просто ты зачем-то нацепил на себя маску делового дядьки, который думает только о новых машинах, домах и дорогих курортах. — Эва, давай спать, — буркнул я. Меня умиляло, что она пыталась что-то во мне разглядеть, я не хотел развеивать эту иллюзию раньше времени. — Почему ты никогда не говоришь о своем детстве? — в Эве не унимался посредственный психолог. — Про меня ты почти все знаешь, а я даже не в курсе, где ты вырос. — В приюте, — коротко ответил я. Девушка аккуратно вытаскивала из меня слезливую историю о маленьком мальчике, которого оставили наркоманы-родители, но получила сухие факты о приемных семьях, ночлежках и подворотне, где меня избили еще подростком и отняли последние центы. Продолжение о том, как после этого я с Тизианом начал заниматься тем же самым, девушка не получила. Она долго извинялась, целовала. Моя глупышка даже не подозревала, что ради такой реакции я готов провести в приютах еще жизней десять. Вторники шли, а с ними — и месяцы. Удивительная вещь, но мне ни капли не надоедали по-одинаковому уютные утра, тупейшие комедии по вечерам и ночи в постели с одной и той же девушкой. Очередная такая ночь закончилась двумя полосками на тесте. Не припоминаю, чтобы я когда-то кричал от радости. А в тот день Эва чуть не оглохла. Господь, тогда казалось, что вот она, та самая жизнь, настоящая, долгая и наполненная смехом самой очаровательной женщины на Земле и карапуза, который еще будучи эмбрионом наслушался от своего папаши всякого. Я каждый день с ним разговаривал, рассказывал, что его тут ждут и что не стоит так мучить мать токсикозом. Естественно, были «но», всякое из которых начиналось и заканчивалось мной и моим… ремеслом. Я превратился в настоящего параноика: снял квартиру на чужое имя, заставил Эву практически из нее не вылезать, водителя и телохранителя нанял, в которых был уверен. И до беременности я часто беспокоился, что один из тех недоброжелателей, коих я успел завести достаточно, узнает об Эвтиде и захочет ей навредить. Там, где есть большие деньги, существуют и большие неприятности. Я прекрасно об этом знал, потому за Эвой и домом давно присматривали мои люди. Вынудил ее уволиться, потому что мне не нравилось, что одна возвращается из цветочного. Ругались мы из-за всего этого чуть больше, чем очень много, однако меня скандалы не сильно напрягали. Главное, что моя девочка была в безопасности. Новость о ребёнке не сразу, но заставила меня задуматься о том, чтобы передать бразды правления Тизиану и оставить агенство. Потому что мне надоело просыпаться облитым потом из-за очередного кошмара, где Эву похищают, убивают или где она узнает правду и уходит. Пожалуй, в последнем случае я бы мог запереть ее в доме и постепенно разгребать последствия. Объяснять, убеждать, вынуждать остаться. Однако мне эта идея не прельщала. Меньше всего на свете хотел, чтобы она увидела, кто я на самом деле. К четвертому месяцу беременности я решил всё окончательно: как только она родит, мы переедем. Логичное и верное решение проблемы, которое избавит от лишних рисков. Я выбрал итальянскую Тоскану. Бывал там пару раз, глушь глушью, но Эвтида просто грезит страной макаронников. Я уже присмотрел неплохую виллу недалеко от побережья. Уйду на заслуженный отдых и займусь виноградниками, даже знаю, какой сорт будет в приоритете — Мерло. Эва без ума от мягких ягод, оставляющих во рту легкую кислинку. Это любимый сорт ее отца, который, по заверениям девушки, называл ее виноградной лозой. Элегантная, красивая и вьется постоянно не там, где нужно. Очень ей подходит. Девушке о переезде я еще не сообщал. Как бы она ни любила Италию, скандал нас ожидает грандиозный. Эва точно завалит меня новыми подозрениями, как делает последние месяцы, не понимая, почему я слежу за каждым ее шагом. К тому же, будет достаточно тяжело улететь на другой континент от ее матери, с которой она видится через день, и кучки друзей, что стабильно оккупируют нашу квартиру раз в неделю. — Да? — собираясь уходить из офиса, отвечаю на телефонный звонок Эвы. — УЗИ прекрасно прошло. Никаких патологий, — радостный голос заставил меня улыбнуться. — Рад, я очень рад, — облегченно вздохнул я. — Что по поводу пола? В чью пользу счет? Практически с того момента, как узнали о беременности, мы спорим, кого будем воспитывать. Эва твердит о мальчике, я — о девочке. Я опасаюсь, что сыну сложнее вбить в голову, чтобы тот не творил херни, как его папаша всю свою жизнь, а Эвтида не хочет разбираться с девчачьими проблемами. Хотя в сущности мы оба одинаково хотим уже увидеть нашего карапуза, и его пол сущая мелочь. — Пока ничья. Вечером узнаем. Я попросила врача написать результат и положить в конверт. Хочу вживую увидеть, как ты будешь рыдать из-за того, что по дому скоро будет бегать маленький Амен. — Я слишком везучий для этого. Можешь начинать заказывать розовые пеленки, — посмеялся я. — Ага, мечтай, — уверен, сейчас она закатила глаза. — Во сколько вернешься? — Собираюсь выезжать, только разберусь с одним делом, — проговорил я, в голове прикидывая, в какой ювелирный лучше заехать. — Ой, может тогда наконец посидим вчетвером? Я пригласила Исмана с Дией к нам. — Пожалуй, задержусь, — недовольно проговариваю я. — Амен, ну тебе сложно что-ли? Это же мои друзья, — жалобно пищит в трубку девушка. Начинается. Мне дурно становится в компании ее малолеток, которые весь вечер обсуждают тупейшие сериалы и смотрят видео из Тик-Тока. Гораздо проще дождаться их ухода. — Солнце, давай не будем. Вернусь к девяти. Не успел я договорить, как ко мне подскочил Тизиан. — Ну что? Как мне тебя называть? Обрученный или обреченный? — болван, которого я по какой-то причине могу назвать другом, криво усмехнулся. — Тише ты, — шикнул я, проверяя, успел ли сбросить звонок. Выслушав с десяток плоских шуток от Тизиана, я предложил тому проехаться до любимого бара, перед этим заскочив за кольцом. Не знаю, отмечает ли кто-то предложение выйти за него до того, как его избранница согласится, но выбора у меня не было. Нужно же как-то скоротать время, пока из моего дома не ретируется парочка подростков-переростков. — Амен, подождите! — у входа из бизнес-центра нас останавливает запыхавшийся Йоран, — Я хотел уточнить пару моментов о деле мистера Пеллийского. Сначала я даже не сообразил, о чем говорит мой заместитель. После вспомнил, как несколько недель назад мне позвонил один хороший знакомый. Ливий занимается строительством. Толковый парень, но мошенник похлеще меня: скупает участки, заведомо непригодные для возведения высоток, собственно, возводит их, получает деньги и сваливает в другой штат. Сейчас он хозяйничает в Сиэтле, где к нему пристал какой-то дотошный неподкупный юристишка, с которым я и поручил разобраться Йорану. — Давай потом, такие вещи на ходу не обсуждают, — отнекивался я от парня. — Но это срочно. Появился вариант убрать его дочурку. Она здесь, в Нью-Йорке. Я уже все узнал, кто этим может заняться. Хоть сегодня ее… — Черт тебя дери, а чего ты шепчешь?! Давай, на всю улицу кричи, чем мы занимаемся, — психанул я, глядя на горе-подчиненного, который не собирался отставать. — Делай, что угодно, только не так громко, как сейчас. — Понял, — кивнул Ëран и удалился вглубь здания. — Кретины какие, всех бы до одного поубивал, — рявкнул я, залезая на заднее сидение. — Куда тебе? Считай, почти законопослушный гражданин. Бросаешь карьеру в самом Зените. Как ты только будешь валяться на пляже без всего этого? — откинувшись на соседнее кресло, говорит Тизиан. — Припеваючи. В печенках у меня вы все сидите уже. — А скоро будем сидеть на твоей свадьбе. Я ведь не бывал в Италии, в курсе? Подцеплю там какую-нибудь синьору и поселюсь по соседству. — Кто сказал, что я тебя приглашу? Тизиан — единственный, кто знал о моих планах. Конечно, он прилетит на торжество первым рейсом и будет по всей округе выискивать грудастых итальянок. Разумнее было бы и другу подробностей не раскрывать, но он в любом случае вынюхал бы все, не у меня, так у Эвы. Только с ним я познакомил свою избранницу и выиграл в двойне: девушка больше не докучала просьбами показать хоть кого-то из моего окружения, а Тизиан наконец отстал с расспросами, какого черта я перестал появляться в клубах, борделях и всех тех местах, от которых меня теперь воротит. Сегодняшний поход в бар — редкое исключение, которое мне действительно было нужно. Напряжение, передающееся от шелеста бархатной коробочки в руках, нужно было снять, и с этим отлично справлялся отменный виски. Я правда не собирался напиваться, но каждый раз, когда смотрел на кольцо, менял свое решение и тянулся за новым стаканом. Я открывал коробку снова и снова, перебирая в голове варианты, что именно скажу Эве: «Выйдешь за меня?», «Станешь моей женой?», «Надевай быстрее кольцо, а то у меня нога затекла». Не уверен, что украшение ей понравится, но, ничего, выберет другое. Как когда-то сказала Эва: главное — эмоции. Хотя ровные камни танзанита, что так похожи на ягоды винограда, и рассыпанные по золоту мелкие бриллианты не кажутся такими вычурными, чтобы не приглянуться моей будущей жене. До сих пор считаю брак изрядно изжившей себя формальностью, однако увидеть свою девочку в белом платье хочу. Она точно выберет что-то воздушное и жутко неудобное, будет ныть весь вечер, что каблуки натерли ноги, пока у меня на руках будет сопеть дочь или сын. Мне нравится эта картинка, какой бы слащавой и неподходящей для меня она не была. Мои алкогольные мечтания обрывает телефонный звонок от Эвтиды: — Привет, ты скоро? Ребята давно ушли. Ещё у нас тут свет отключили, я даже чайник вскипятить не могу. — Сейчас приеду. — Ты пьяный что-ли? — возмущается Эва, пока я встаю и прощаюсь с Тизианом. — Са-амую малость, — хмыкаю я, пробираясь на улицу, где быстро нахожу водителя. — Ага, я слышу. Ну как так можно, скажи мне? Такой день, а ты напился. — Я не напился, я отметил, — прикрывая глаза в прохладном салоне, уточняю я. — Тогда отмечать закончишь на коврике у двери, — проворчала девушка и положила трубку. Я лишь улыбнулся, неспешно уплывая в мысли, где она сначала злится, потом видит кольцо, плачет, бросается мне на шею. Все протекает идеально, пока не вспоминаю её слова об отключении электричества. С какой радости в элитном жилом комплексе, за который я отваливаю пятизначную сумму ежемесячно, происходят такие неполадки? — Езжай быстрее, — говорю водителю и начинаю нервничать. Эвтида не отвечает ни на третий, ни на пятнадцатый звонок. На место пьяной беззаботности приходит трезвое противное предчувствие. Оно нарастает по мере приближения к зданию, где во многих окнах горит свет, но в наших темно. Я наворачиваю круги в лифте, убеждая себя, что Эва просто уснула. Однако приоткрытая дверь, ведущая в квартиру, раскрошила все мои надежды в пыль. Я нашел ее в прихожей. Еще теплую, но с ярко-алым пятном на груди. Один выстрел, точное попадание в сердце, которое продолжало бы биться, если бы я послушал Эву и приехал раньше; если бы пораскинул немного мозгами и понял, что пару часов назад сам подписал ей смертный приговор, когда послал Йорана; если бы я блять не был таким идиотом и не пристал к девушке еще тогда, в цветочном магазине. Она бы прожила замечательную жизнь с нелюбимыми чизкейками, нескончаемыми цветами и человеком, который никогда бы не поставил ее под угрозу. А теперь она лежит в луже собственной крови с распахнутыми стеклянными глазами, в которых больше не сверкнет та живая, смеющаяся зелень. Я присел к ней, прощупал пульс несколько раз, вызвал скорую. Спокойно, без истерик и криков, которые будут потом. В тот момент я лишь положил на колени ее голову и гладил щеки, стараясь не обращать внимания на дыру в груди. Вспомнил о ребенке. Я ведь отнял и его жизнь, только зарождающуюся. Не могло этого случиться, не должно было… Я же все, абсолютно все предусмотрел, рассчитал, распланировал. Мы же только начали жить, столько еще не произошло. Роды, переезд, свадьба. Они же были у меня в руках, в моих гребаных окровавленных руках. Врачи появились быстро и так же быстро констатировали смерть. Конечно, у ребенка на таком сроке не было ни малейшего шанса. У нас родился бы мальчик. Конверт я нашел в ту же ночь на прикроватной тумбочке. Сидел на полу и смотрел то на небрежно выведенное слово, то на куст калатеи в противоположном углу. Она завяла через сутки, оставив листья, сложенные в молитвенном жесте, лежать на полу, пока я не разбил ее горшком окно. Бил я все, что попадалось под руку, ломал мебель, швырял растения. Я рыдал, впервые за лет двадцать, рыдал до ободранного горла, до сорванного голоса, до выдранных волос. Обнимал ее одежду, задыхаясь запахом винограда. Часами разговаривал с ее фотографиями на телефоне. Засыпал на ее могиле, отбрасывая в сторону пионы, которые давно ей надоели. Похороны я смутно помню, как и следующие за ними месяцы. Мать Эвтиды так искренне обнимала меня, считая, что я имею право на горе так же, как и она сама. Однако я понимал, что не смею и слова вслух сказать о моей девочке, потому что нет ее из-за меня. Только я все равно подошел к сверкающему гробу и надел на ледяной палец кольцо. Свой эгоизм я деть никуда не мог, хотел, чтобы она была моей женой, пусть и под двумя метрами земли. — Уже сто двадцать третий вторник, Эва, — сказал я, обращаясь к гранитному надгробию с тонко-высеченными инициалами девушки. — В той кофейне больше нет акции с бесплатными чизкейками, но я все равно снова принес один. Я положил пластиковый контейнер на могилу вместе со свежими камелиями. Каждую неделю приношу новые цветы, она же так и не созналась, какие больше любит. Теперь я измеряю жизнь от вторника до вторника, ведь только в этот день навещаю свою девочку и сына. Первые месяцы приходил каждый день, пока Эвтида не приснилась в очередной раз и не приказала взять себя в руки. Честно говоря, я ее не послушал. Напивался до тошноты и ждал, пока она мне привидится. Ее касания. Ее глаза. Наш ребенок. По инерции я продолжаю заниматься убийствами. Ничего я больше не умею, да и научиться не захочу. Мне стало еще больше плевать на тех, кто гибнет по моей милости. Я уже расплатился за каждый труп, когда обнимал остывающее тело любимой. Знаю, Эвтида бы меня возненавидела, если бы узнала. Но она и так делает эту каждую ночь, когда приходит во снах. От наркоты и алкоголя они становятся все реалистичнее. Я доволен тем, что в моей голове она кричит, проклинает, бьет. Только это я и заслужил. Лишь с одним смириться не могу — в конце она всегда умирает, и я просыпаюсь.