-
30 июля 2024 г., 11:30
Между бровями Сана вертикальный залом, кажется, и вовсе не проходит — в особенности по вечерам, когда рюкзак тяжело падает на тумбочку в коридоре, а кеды с глухим шлепком отлетают в стенку. Ёсан на это — привычно — не вздрагивает; лишь левую бровь приподнимает скептически, натирая вафельным полотенцем свежевымытую тарелку. И дежурных вопросов не задает, наугад доставая из холодильника лоток с воком прямиком в микроволновку.
Две минуты до звонкого «дзынь».
Две минуты до тяжелого взгляда, от которого не убежать и не скрыться.
Две минуты до очередного разговора, что приведет к ругани.
Где-то там, много лет назад, в счастливом и беззаботном детстве — Ёсан помнит отчетливо, видит во снах за прикрытыми веками — между бровей Сана практически не появлялась эта морщинка. Другое дело — ямочки на щеках, вишенками украшающие кончики приподнятых губ. И лучики вокруг прищуренных глаз, оставляющие след даже на переносице. Он никогда не смеялся громко, скорее фыркал, совсем как большой очеловеченный кот. Нежно трепал по макушке, наводя свой порядок в его прическе. Вытирал подтеки мороженного и говорил какие-нибудь очевидные глупости, отвлекая от разбитых коленок.
Тот Чхве Сан никогда не избегал, не смотрел с укором, не пытался раскопать и добраться до самого сокровенного. Не хмурился, не кидал двусмысленных комментариев, от которых хотелось не то врезать прямо кулаком по носу, не то зарыться в подушки и одеяла, прижимая ноги к груди и тщетно повторяя себе раз за разом «парни не плачут».
— Не хочешь присоединиться? Уён может захватить друга, — спрашивает Сан так внезапно, что Ёсан практически растерянно пялится на отполированный до идеальных бликов стакан. Морщится от сочного хлюпанья всасываемой губами лапши и отворачивается, принимаясь за отмытые ложки.
— Лучше проведу время с кем-то, кто умеет себя держать в руках, — выходит, в самом деле, практически беззлобно.
«Практически» — на уровне между «я заебался ругаться с тобой на эту тему» и «лучше я сдохну, чем снова стану свидетелем ваших взаимных облизываний».
Ёсан не ревнует.
Ёсан, на самом деле, даже не влюблен.
Просто Сан настолько внутри него, что это зудит под кожей.
— Ну конечно, куда нам до несравненного Минги, — практически рычит Сан прежде, чем металлические палочки звенят о керамическую тарелку. Прежде, чем барный стул скрипит до инстинктивной гримасы отвращения. Прежде, чем хлопает дверь где-то вдалеке, финальным аккордом отбивая этюд тяжелых шагов.
Кан Ёсан улыбается, дышит горячо на столовую ложку и быстро натирает пальцами, вдавливая ткань до обжигающего.
Сан ревнует.
И этого достаточно, чтобы пересматривать глупые фильмы весь вечер, не думая о том, чем именно они будут заниматься с Уёном в очередном провонявшем баре на отшибе столицы.
Хотя бы на сегодня.
-
Под романтические комедии до безобразия хорошо заходит охлажденный рислинг — это Ёсан понимает, когда от бутылки остается лишь треть. Сюжет приятно ускользает от расслабленного алкоголем мозга. Как и Сан. Чертов Чхве крутить в голове на безостановочной карусели, только между его ног не резная лошадка, покрытая блестящей глазурью, а чертов Уён. Тот, который «мой лучший друг» с поправкой на привилегии или черт его знает что еще. Ёсану об этом думать хочется не больше, чем о новом повороте сюжета — за закрытыми веками пульсация собственной крови, мягкие плавные движения и чужие руки на крепких бедрах Чхве Сана. Сжимающие до отпечатков, притягивающие к себе, направляющие вязкие томные движения навстречу. Почему-то в этих картинках Сан неизменно принимает в себя Уёна. Никогда наоборот. Сан ведь даже не выглядит пассивом. Но он действительно неплохо смотрелся бы верхом на Уёне. Со стоящим аккуратным членом, подрагивающим к животу — с тянущейся вниз каплей смазки, которую идеально поддеть большим пальцем и отправить в рот, смакуя солоноватую терпкость. О том, что его рука уже отправилась прямиком в домашние треники, Ёсан действительно не думает. Лишь обхватывает пальцами под головкой, лениво размазывая ладонью влагу по головке. В очередной романтической комедии главная героиня рыдает на унитазе в общественном туалете, потому что красавчик из школьной сборной по футболу переспал с королевой черлидеров — Кан Ёсан слышит лишь высоковатые стоны воображаемого Чхве Сана, объезжающего своего друга с привилегиями. Или парня. Человека, которого Ёсан ненавидит, пожалуй, даже больше себя самого. Дрочить на друга детства, с которым теперь снимаешь вместе квартиру и цапаешься по малейшему поводу, наверное, не зазорно. Открывать глаза в качестве запоздалой реакции на хлопок входной двери, не вынимая руки из штанов, пожалуй, тоже. — Развлекаешься? — практически шипит Сан, прожигая взглядом. Растрепанный, вспотевший, с расстегнутыми верхними пуговицами рубашки. Моргающий медленно, едва заметно пошатывающийся. О. Кажется, пьян не один лишь Ёсан. Кажется, им обоим стоит заткнуться и разойтись по разным комнатам. — Он хорошо тебе сосет? — спрашивает Кан, отзеркаливая раздраженный взгляд. Демонстративно вытаскивает руку из штанов, плавно поднося к лицу. Собирает языком собственную смазку с ладони до самых кончиков указательного и среднего. Обхватывает губами и толкается на язык, все так же не отводя глаз. Сан шумно выдыхает, сжимает кулаки и неопределенно качается вперед. — Дрочишь на фантазии о том, как мне Уён отсасывает? — на экране телевизора главная героиня получает поцелуй от хорошего парня. Ёсан ухмыляется, вытаскивая пальцы изо рта, и вальяжно раскидывается на диване, расставляя ноги пошире. Смотрит с нескрываемой насмешкой, с наслаждением впитывая чужую злость. Сан горячий по умолчанию, но раздраженный Чхве Сан — высшее в мире искусство. — Я бы справился с тобой лучше, — голос шелестит, но кажется громче киношных признаний в любви. Ёсан знает наверняка: Сан сейчас смутится, очень громко вздохнет, быстро свалит в сторону своей комнаты и хлопнет дверью. Возможно, заорет в подушку. Опционально — убежит в ванную, чтобы подрочить. Предсказуемо для сожителей и друзей детства, между которыми из хорошего осталась лишь способность друг друга доводить. Чего Ёсан точно не ожидает, так увидеть Сана, садящегося возле подлокотника. С закинутой на диван ногой и пальцами, расстегивающими брюки. Смотрящего с какой-то особенной ненавистью, вытаскивающего даже не полностью вставший член. И черта с два Ёсан не примет этот вызов. От ощущения члена в руке — не впервые, но никогда именно этот — Ёсана кроет даже больше, чем от выпитого алкоголя. От вида все еще раздраженного Сана, смотрящего на него сверху вниз, практически не мигая — и вовсе уносит куда-то далеко за пределы реальности. Он медлит, лениво обхватывая пальцами и облизывая губы, усмехается в ответ на сжатые кулаки и напряженные бедра. Давит кончиком ногтя прямо возле уздечки, довольно выслушивая злобное шипение. Высовывает язык, собрав побольше слюны — жадно впитывает едва заметное закатывание глаз, когда Сан видит падающую на него вязкую каплю. Ёсан готов поклясться, что слышит «что-то». Ёсан определенно слышит полноценный низкий стон, когда касается головки кончиком языка. Впивается обеими руками в напряженные крепкие бедра на нетерпеливое движение навстречу, чудом не теряя равновесие — старается взять как можно больше сходу, не сдерживая рваного выдоха, когда в волосы на макушке зарываются пальцы. Сан сдавливает сильно, больно, направляет совершенно не жалея, словно злость выместить хочет, и только. Ёсан — вопреки и благодаря — позволяет. Им, наверное, это нужно. Они, наверное, слишком пьяны и слишком ненавидят друг друга, иначе с чего бы всему этому происходить. Не минет даже — борьба за власть и дележка территории. Иллюзия доминантности и попытки что-то кому-то доказать. Ёсан в моменте не думает, расслабляет начинающее саднить горло, булькает слюной и отфыркивается от лишней влаги, позволяя себе бессовестно тереться членом о Санову ступню. Тот, похоже, не против. Если вообще замечает хоть что-то. Спустя не долгий десяток минут Ёсан запоминает новый звук, который не слышал прежде — кончает Сан с высокими стонами и сбитым дыханием, сильнее надавливая рукой на затылок. Пытается отдышаться, прикрыв глаза. Не говорит совершенно ничего, лишь мажет пальцами по щеке как-то уж совсем нежно. Ёсан думает лишь о том, что во время всех подслушанных свиданок с Уёном, Сан никогда так не звучал. Испачканные брюки уж точно не входят в список важного. Наутро они оба делают вид, что ничего не случилось. Всяким лучше, чем дурацкое выяснение отношений, которых точно нет. Совсем.-
То, что люди творческих профессий ближе всего приближены к той самой грани, Ёсан знал всегда. Так что на непристойное предложение побыть моделью на одной крайне закрытой вечеринке отвечает согласием. Деньги на дороге не валяются, а самоуважения у него достаточно для того, чтобы побыть статуей. Или тарелкой. Или подставкой. В детали он не вдается; куда важнее тот факт, что Сана тоже позвали. Танцором, а не голым мальчиком для эстетики. Ёсан не смущается собственного обнаженного тела — занимает выигрышное положение в роли вазочки для одной-единственной розы, заботливо уложенной симпатичной девочкой между ягодиц. Изгибается как можно изящнее, пока фотограф делает несколько снимков. Не ежится под сальными взглядами каких-то богатеев, пропускает мимо ушей вопросы об имени или номере телефона. На нем маска. Трогать его нельзя. Достаточно безопасно, чтобы позволить себе сосредоточиться на самом важном: Сан танцует до невозможного красиво. Настолько, что помогает продержаться в неудобной позе подольше — встающий член неприятно трется о ковер, если этого не делать. Обкончаться в роли вазочки, наблюдая за чувственными танцами своего соседа, которого терпеть не можешь — верх непрофессионализма. Ёсан себе такого позволить совершенно точно не может. Улыбнуться так, чтобы Сан все сразу понял, едва взглянув,— вполне. — Ты вконец ебанулся? — шипит Сан, подходя поближе, когда гости разбредаются к другим «инсталляциям». Ёсан ухмыляется, оттопыривает зад повыше и даже не следит за чужим взглядом. Смотрит. Знает, что смотрит. — Пытаюсь накопить на новую квартиру, — мурлычет Ёсан, потираясь разгоряченной кожей о стебель. Шипы оставляют мелкие царапины — отличное отвлечение от слишком острых желаний. От Сана искрит так, что отчаянно хочется нырнуть в прохладную воду. В кувшин со льдом и дольками лайма — в идеале. — Сосед, знаешь ли, заебал. Сан ответить даже не успевает; теряется среди важных клиентов и не устраивает конфликт посреди мероприятия. Тяжелый взгляд зудит между лопаток в разы сильнее, чем затекшие конечности. Когда на него начинают выкладывать суши и роллы, Ёсан думает сразу о нескольких вещах. Во-первых, организаторы совершенно не в курсе японских традиций и американские вкусняшки на его теле далеки от искусства. Во-вторых, он определенно благодарен собственной подготовке за то, что тело все еще не отказало, — и выдержке, что не врезал ни одному сальному упитому придурку, что пытаются потрогать не еду, а его самого. В-третьих (опционально: самое важное) — Сан вот-вот взорвется. Ёсан даже не видит, но чувствует каждой клеточкой кожи. Слышит потяжелевшее злое дыхание. Ловит на себе эту яростную тьму, что накрывает волной каждый раз, когда к нему подходит очередной гость. Ёсан поставил бы сотню тысяч на то, что Сан не продержится до конца вечера. Сан, выдергивающий его и тащащий к выходу, наверное, на себя бы не ставил. Они молчат всю дорогу до дома — то ли пытаются набраться слов, то ли мотоциклетные шлемы не позволяют; Ёсану не хочется подбирать слова или думать о происходящем слишком уж долго. Талия Сана приятно ощущается под ладонями, кожа куртки — под разгоряченной щекой. От Чхве пахнет чем-то древесным и явным раздражением; сам Ёсан наверняка провонял роллами и имбирем, и совершенно точно — чужими одеколонами. Может, потому его первым делом и заталкивают в ванну, подпирая дверь телом снаружи? Ёсан смеется в прохладную воду, перекрывая инородные запахи сановым гелем для душа. Думает лишь немного, разглядывая бутылек смазки, спрятавшийся за шампунями — растягивает себя неспешно, подперев лбом кафельную плитку. Представляя чертового злого Сана, что в какой-то параллельной вселенной психанул бы прямо посреди мероприятия и взял практически без подготовки, вырыкивая на ухо слова, что на этот раз Ёсан доигрался. Со звонкими шлепками о кожу, с рукой, придавливающей горло, с болезненными укусами и низким рычанием — член приходится пережать у основания, чтобы не кончить только от слишком яркой картинки, которой никогда не будет. На всякий случай. Вдруг он все же нарвался. Сан не находится в гостиной, не гремит тарелками на кухне, не одевается поспешно в прихожей и не болтает по телефону из своей комнаты. Ёсан смиряется с мыслью о том, что тот все же ушел. Сбежал, поджав метафорический хвостик, и ничего никогда не изменится. Реальность обрушивается на него крепкой рукой на вытянутой шее, стоит только Кану зайти в собственную комнату. — Сосед заебал, говоришь? — шипит Сан ему прямо в губы, и от горячего дыхания слизистая пересыхает моментально. Ёсан языком тянется к собственным — вместо этого касается чужих, подавшихся навстречу. И этого оказывается слишком много. Запаха, оседающего глубоко в легких с каждым вдохом — Сан не церемонится, целует глубоко и влажно, не позволяя отстраниться или хотя бы перевести дыхание. Жмется, с силой прижимая к стене, удерживая и притягивая, накрывая собой. Заполняя каждый чертов миллиметр мнимого пространства; у Ёсана голова кружится от языка в собственном рту, от губ на шее, от пальцев на бедрах, сдирающих подальше промокшее полотенце. От укусов и болезненных шлепков, от жаркого дыхания и низких требовательных рыков. От собственных пальцев, цепляющихся за ненужную одежду, оглаживающих кожу — царапающих в ответном желании оставить отпечаток. Отыграться. Причинить боль. Во всем, что происходит, слишком много того самого, тревожно-отрицающего, о которое каждый день они оба спотыкаются и падают глубоко в пропасть. В поцелуях Сана не любовь — невысказанное «ты должен быть моим, а не шататься со своим ебанным Минги». В ответах Ёсана лишь бесконечная ревность к проклятому Уёну, так не вовремя появившемуся в их жизнях. — Растягивал себя, фантазируя об очередном отсосе? — Сан зло шипит, и Ёсан ухмыляется открыто, нисколько не заботясь о пальцах в собственной заднице. — О Минги, конечно, как ты мог подумать иное, — вместо разглаживающих движений тут же приходит пустота. Чхве рычит и сжимает кулаки, встряхивает, как тряпичную куклу, и практически кидает на кровать. В ответ на обжигающий шлепок Ёсан лишь сильнее прогибается в спине, улыбаясь в одеяло. Знает прекрасно, что Сан вспомнит чертову вечеринку и розу между ягодиц, — второй удар не заставляет себя долго ждать, вырываясь несдержанным стоном. Он, если честно, не фетишист от слова совсем. Разве что есть среди возможных фетишей нечто под названием «злой Чхве Сан». Тот, что опускает ладони на покрасневшую кожу, заглаживает перед очередным шлепком, а после цепляется пальцами поверх горячего зуда. Лижет между лопаток, кусает за бока до отметин, держит руками крепко, не позволяя вырваться. В разы сильнее — когда между ягодиц Ёсан чувствует не пальцы, а чертов влажный язык и смоченные губы. Втягивающие, толкающиеся, вылизывающие до скулежа и попыток убежать. В голове голосом Сана лишь язвительное «а он такое делал?». В голове лишь распадающиеся осколками годы их отношений, давно потерявшие срок годности. Или давности. Ёсан не вдается в детали, прогибается под до болезненного медленным толчком — видит вселенные за закрытыми веками от распирающего чувства, приносящего покой. Свободу. Правильность. Вот так, с горящей задницей и с Саном внутри — только так — он чувствует себя на своем месте. Словно все ниточки наконец распутались и легли в правильном порядке. Руки Сана держат крепко, тянут за грудь на себя, вынуждая прижиматься лопатками к груди. Губы — вышептывают что-то непонятное прямо на ухо, прерываясь лишь на короткие смазанные поцелуи между плавными тугими толчками. Кажется, что-то про любовь. Кажется, что-то про них. Кажется, что-то про «мой». Ёсан не слушает — не может и не хочет, полностью сосредотачиваясь на слишком медленных и нежных движениях. Иллюзия контроля утекает между простынями, оседает противным жалостливым чувством — Кан подается назад, вынуждая опуститься на кровать. Все так же не соскакивая, лишь подгибая ноги в стороны, чтобы удобнее устроиться на крепких бедрах. Двигается быстрее и настойчивее, выстанывая на очередные шлепки и хватку пальцев на наверняка покрасневших ягодицах. Гонится за собственным удовольствием, не сильно заботясь о том, кто давно уже не в мыслях — глубоко внутри, под капиллярами, по венам и артериям, в каждой клеточке легких. На коже и на языке, помогающий движениями навстречу, заласкивающий прикосновениями и требовательным шепотом, низкими рычащими стонами и сбитым дыханием. Позволяющий кончить первому и сняться с члена, за пару движений рукой доводя и себя следом. Когда Сан стирает собственной рубашкой сперму с его спины и ягодиц, Ёсан не думает о том, что лучше бы им было просто поговорить. Засыпая в крепких собственнических объятиях, Ёсан прекрасно знает: ничего не изменится. Это, в прочем, волнует его в последнюю очередь.
