Haunted

      За все время они, честно говоря, так-то ни разу и не ссорились. Так, чтобы по-крупному, по-серьезному. Так, чтобы все вчетвером. Так, чтобы с Ютой, мягким, уступчивым, готовым извиняться даже тогда, когда ну совсем не виноват — это-то Маки прочувствовала на своей шкуре слишком хорошо.       За завтраком они все так же садятся вместе. Тяжелая непривычная тишина давит на плечи, зажимает горло до синяков. Тоге выхлебывает вторую чашку жиденького кофе (кофе он вообще-то ненавидит, и все они прекрасно об этом знают) и, зарывшись носом в воротник, стискивает Панду у себя на коленях точно плюшевую игрушку.        — Эй, ну задушишь! — возмущенно пищит Панда, барахтаясь лапами в воздухе. Но потом поворачивает голову на Юту, затихает и сразу же сморщивается, обвисает на руке у Тоге безвольным игрушечным зверем.       Юта, виновник всего, Юта, которого так хочется ударить, чтобы посыпались искры из глаз. Юта, бледный и темноглазый.       Маки хочется сказать слишком много, но Юта сидит рядом за низким столовским столиком — локтем чуть влево и вот, пожалуйста, коснешься его руки. Юта удрученно тыкает палочками в рис, и нет-нет да и поднимает глаза, пробуя словиться с кем-то взглядами. Попытки выходят на редкость хреновые. Даже Тоге, с которым Юта всегда был как одно целое, а после Сибуи так и вообще ходил хвостом, помогая менять бинты на каждой перевязке, сидит теперь тихо и выжидает окончания бури.       Отголоски шторма все еще плещутся где-то на дне темно-синих глаз.       Маки хочется кричать. Хочется — но вместо этого она молча забирает свой поднос (пальцы отчего-то дрожат, и из-за этого жалобно дребезжат встревоженные чашки). Взгляд Юты упирается в спину.       Это несправедливо до боли, но правда прожигает насквозь. Юта — одновременно и виновник всего, и единственный из них, мать его, кто на деле бесконечно прав.       Тренировки у них расписаны теперь плотно, пара за парой, ни на минуту позже. Все-таки объявлена война, а на войне поблажек не делают. И сейчас Юту нужно вытерпеть еще два часа — один на один в пустом спортзале, и в груди у Маки все сжимается в один тяжелый болезненный комок. Дура. Сама же выбирала себе партнера. Кто, если не Юта, будто бы нарочно заточенный под то, чтобы быть ее вечным соперником? Трепетно воспитанный в настоящего бойца благодаря ее пыткам на стадионе.       Ей хочется нахрен выломать Юте ребра и стиснуть в руках его горячее глупое сердце.       Маки в кровь сгрызает нижнюю губу. Юта покорно ждет ее на скамейке, подрывается с места, едва заметив, и крепче сжимает в руках деревянную катану.        — С оружием или в рукопашную? — тихо спрашивает он.        — С оружием, — говорит Маки, абсолютно не слыша собственный голос. Юта кивает.        — Как скажешь.       Они приходят подменить Кусакабе-сенсея, который уже нервно шарится в карманах плаща в поисках сигарет, и Итадори, растянувшегося на матах. Увидев Юту, Итадори моментально подбирает вывалившийся язык и вскакивает на ноги, как будто бы до этого сенсей не гонял его до обмороков. На взмокшей физиономии тут же расцветает широченная улыбка.        — Оккоцу-семпай!       Юта улыбается ему краешком рта и отбивает протянутую пятерню. Маки закусывает ранку на губе еще сильнее. Итадори не знает о принятом плане. Ни-хре-на не знает.        — А с вами можно посидеть? Посмотреть, как вы тренируетесь?       И Юта, чтоб его, отвечает в своей невыносимой манере хорошего семпая:        — Прости, но мне неловко будет. Все-таки против Маки-сан я представляю совсем уж жалкое зрелище.        — Неправда, — тут же осаживает Маки. Итадори доверчиво хлопает глазами.        — Даже ты, семпай?        — Просто Маки-сан невероятная, — как ни в чем не бывало говорит Юта. «Придурок, ну зачем ты так? Зачем вечно делаешь вид, что все в порядке?»       Даже если мир будет крошиться на осколки, Юта будет улыбаться. Даже если он сам сотрется в кровавую крошку. Все равно будет. Потому что в голове у него одуреть как пусто, а в груди слишком, слишком горячо. Охренительно горячо. И даже Маки, выточенная из слоновой кости, плавится как восковая.       Итадори чуть ли не поедает Юту взглядом — этими своими вечно удивленными глазищами, разгоряченный после спарринга и красный до корней волос. Юта прощупывает его мускулы, бормочет какие-то воодушевляющие слова — что-то про то, что Итадори-кун обязательно их всех еще превзойдет и бла-бла-бла, закатывает рукав форменной куртки в ответ на фанатскую просьбу Итадори «показать бицуху».       Маки думает о том, что искренне ненавидит их обоих. Но Юту, конечно же, больше. Юте, если честно, лучше бы было вообще никогда не появляться на пороге колледжа. Сжатые кулаки зудят — Юте, наверное, стоило бы разбить лицо прямо перед кохаем.       Сенсей немного спасает ситуацию, худо-бедно, но все же придя на помощь, и тянет Итадори за капюшон толстовки.        — Давай-ка старшим не мешай, — цедит Кусакабе сквозь сигарету. — Не в игрушки играть пришли.        — Так точно, — нехотя соглашается Итадори. Маки не знает, благодарить ей сенсея или ругать: на по-детски восторженного Итадори ей смотреть невыносимо, на дьявольски спокойного Юту — больно, пиздец как больно.       Как только они остаются наедине, в горле предательски пересыхает. Маки жестом приказывает ему подождать и насильно вливает в себя воду, то и дело промахиваясь горлышком бутылки мимо губ. Юта внимательно слушает ее рваные глотки, и Маки с огромной бы радостью сейчас провалилась куда-нибудь глубоко и надолго.       Юта на правах идеального спарринг-партнера, который, черт бы его побрал, вызубрил Маки уже наизусть, заботливо подбирает ей подходящее оружие. Под рост и вес, а еще чтобы был самый удобный хват. Взвешивает в своей кисти, примеривает на себя, смотрит внимательно и серьезно, так, как будто бы все не бьется вдребезги в эту самую секунду. Спокойно, без единого признака дрожи в руках. Так, как будто бы это не он за день до этого, захлебываясь от гнева, выцарапал сам себе чуть ли не смертный приговор.       Смотреть на Юту больно, пиздец как больно. Потому что страшно увидеть вдруг раскроенный череп под черной челкой и мертвые потускневшие глаза.        — Вот, держи. Вроде тебе подойдет, — Юта протягивает ей палку, и Маки вдруг понимает, что в следующую секунду она окончательно слетит с катушек.       Юта дергает за спусковой крючок и бьет контрольным в голову. Потому что раскрывает свой дурацкий рот и говорит то самое, хуже которого и быть не может:        — Ты в порядке?       Бутылка в руке тут же превращается в сплющенный комок пластика. Разжать облитые водой пальцы получается как-то не сразу, но следующее действие уже вписано в программу и не заставляет себя долго ждать. Маки бьет ему в грудь — куда-то туда, где бьется сердце. Отчаянным, но совершенно бессильным ударом. Кулак принимает на себя ответный импульс от Юты и мертвым грузом вниз скользит по белой куртке.       Вылетевшие из рук Юты деревяшки гулко стукаются об пол. Маки, может, и хочется ударить посильнее, может, в губы, разбить ему рот и настрого запретить использовать обратку. Юта ловит ее запястье обеими руками. Не для того чтобы удержать в хвате, а бережно, ограждающе. Как будто ее рука после удара вдруг решит отчего-то рассыпаться. Маки отворачивается и смотрит вверх. В глаза бьет щиплющая резкая сухость — без слез. Плакать она все-таки больше не умеет.        — Почему не увернулся, Оккоцу?        — Знал, что ты хочешь ударить.        — Так почему не увернулся, а? Если знал.       Из-за сбитого дыхания Юты в голове у нее теперь тоже потрясающе пусто — в мире не остается больше ничего, кроме его вдохов и выдохов после неумелой атаки Маки. Куда-то туда, где сердце. Маки утыкается гудящей головой ему в плечо.        — Как же я тебя ненавижу, Юта. И тебя, и Годжо, и всех этих гребанных придурков.       Вот так вот. Впустую прожигают драгоценное время, отведенное на тренировку. Время, которого потом вообще-то не будет.       Юта растерянно обхватывает за плечо. Не обнимает, потому что не к месту, потому что знает, что виноват только он сам, и в то же время прав на миллиарды процентов. Маки злостно впивается зубами себе в губы, прокусывая почти до мяса. Если бы помогло, то можно было бы тоже сорваться на шторм, окатить ливнем, сложить вопль в слова — ну давай, давай, ну пожалуйста, подумай о себе, пойми, что ты важен, не будь придурком, не тащи все на свои плечи, подумай о себе хоть раз, не оставляй нас, не оставляй меня вот так.       Маки ловит себя на границе с паникой, и Юта прочитывает это тоже как-то на лету, второй рукой вплетаясь в спутанные волосы на затылке и ласково касаясь загривка. Маки просто-таки мечтает о том, чтобы разразиться грозой, но раненым зверем судорожно бьется у него в руках.       Тренировку все-таки срывает именно она — дура, которой слишком не все равно. Потому что на Юту вообще никогда не может быть все равно.       Юта, сам того не подозревая, доламывает ее до последних винтиков и шестеренок. Не надо. Маки сдавленно шепчет ему в грудь, честно стараясь никак не реагировать на ласку:        — Почему, черт возьми, я никогда не могу тебя понять? А, Юта? Что ты вообще такое? Как только думаю, что знаю тебя от корки до корки, ты обязательно вытворяешь какую-то несусветную хрень.        — Просто я «проблемный парень». Помнишь, Маки-сан?        — Ты не проблемный. Ты наглухо отбитый, — честно говорит она, зажмуриваясь от нового ожога — Юта ведет аккуратными пальцами по линии шрама на шее. И это настолько все скверно, что Маки все же выворачивается, отпихивает от себя, заезжая ему по носу. В этот раз ненамеренно, но ощутимо. Юта потирает кончик носа. Не обижается. Оккоцу, черт возьми, Юта из тех, кто стерпит и простит вообще любые удары.        — Можешь подбивать клинья сколько угодно, Юта. Все равно не прощу.       Он ошарашенно распахивает глаза, которые на мгновение светлеют, проясняются. Прежний дурачок, краснеющий от любого резкого слова в его сторону.        — Маки-сан... Ну какие клинья?       У Маки екает под ребрами.        — Прости, — говорит ей Юта. — Да, я дурак и заставляю вас волноваться. Не думай, что я ничего не понимаю и не вижу, как вы переживаете. Я все вижу. И я ценю это. Правда, я ценю.        — Не прощаю, — отвечает она, еле как сдерживая горечь в своей ухмылке. Юта стоит перед ней, высокий, растерянный, до безумия важный, самый важный в мире, и Маки, чувствуя себя полнейшей идиоткой, снова дает слабину и добавляет, кое-как ворочая языком:        — И еще Тоге просил передать тебе, что ты пиздец какой сушеный тунец.